Утром мне стало легче, жар спал, спина еще болела, но не слишком сильно. Я смог позавтракать сидя, не касаясь спиной подушки. Потом Нинон смазала мою воспаленную кожу взбитым куриным яйцом и налепила вместо высохших подорожников листья мать-и-мачехи, добытые Лариком.

– Говорят, керосин помогает… – мечтательно произнес я.

– Какой еще керосин? Ты керогаз, что ли? – вспылила она. – Лежи уж тут, выдумщик!

Все разошлись по своим делам, я смотрел в книгу, но видел, как говорится, фигу, думая о Зое. Со двора доносились отголоски заоконной жизни: казачка ругала Лизку, что та ходит с утра непричесанная:

– Бродишь, как девка из борделя! Я тебя сейчас сама причешу!

– А чего мне причесываться? Ко мне никто не шляется!

– Прикуси язык! Он тебе двоюродный дядя!

– А я думала, тетя!

– Ой, не на-адо, ой!

На веранде одна из сестер Бэрри, судя по голосу, Инна Борисовна, громко уговаривали Петра Агеевича съесть хоть что-нибудь для возвращения к жизни, он сначала умирающим голосом отказывался, нес околесицу про какого-то Сартра и всемирную тошноту, но все-таки согласился – и раздался хлопок шампанского. Для аппетита. А вскоре они, включив «соньку», хором подпевали Битлам. Потом забежал, видно, перед открытием магазина Давид, но Неля заперлась в своей комнате и крикнула в окно: «Переучет!» Как ни умолял несчастный завмаг, она не открыла, даже не отзывалась, точно умерла.

– Вдруг чего-нибудь наглоталась? – испугался он.

– Может, и наглоталась, Давид Рубенович! – сурово ответила казачка. – А ты как думал? Довел бабу! Скоро три месяца, а ты ни мычишь, ни телишься…

– Нина Егоровна, ты же знаешь мое положение!

– А ты знаешь ее положение! Ваше дело не рожать, сунул, вынул и бежать, так? Вот теперь и валандайся как знаешь. Не всё коту масленица!

– Я еще зайду попозже.

– Милости просим!

Мишаня, позавтракав у себя, перекусив с сестрами Бэрри, пришел подхарчиться и к Батуриным. Машико пыталась его пристыдить, но Башашкин ответил:

– На здоровье! Живот сам скажет, когда хватит.

– У этого обжоры не скажет! Покойный Мишан тоже покушать любил, но этот какая-то прорва!

Потом все разошлись: Батурины с Лиской, Мишаней и Кариной ушли на море. Перед этим долго спорили, брать ли с собой Рекса. Решили, учитывая вчерашние травмы, не рисковать. Ларик, вскарабкавшись по стволу, сообщил, что они возьмут мои ласты, маску и трубку, так как Алан будет нырять с Кариной за большими рапанами.

– А ты знаешь, что у них шуры-муры? – ухмыльнулся он.

– И давно?

– С осени. Она в него, по-моему, втюрилась, но не признается.

– А он?

– Осетины хитрые – у них не поймешь.

– Маску-то не разбейте! – предупредил я, наученный горьким опытом.

– Не учи отца харчо варить!

Компания ушла. Следом развеселившийся Петр Агеевич на такси увез сестер Бэрри на какой-то совершенно дикий пляж в Гантиади, где чувствуешь себя «Робинзоном с двумя очаровательными Пятницами». На обратном пути они собирались пообедать в Багрипше. Перед отбытием Добрюха заказал Машико на ужин кучмачи, блюдо, о котором много слышал от местных, и выдал деньги «на высококачественные ингредиенты».

– Перцу сколько класть? По-нашему?

– По-вашему. Способствует!

– Послал же бог курортничков! Срам! – возмутилась строгая вдова, как только машина отъехала. – Я-то что, я-то всякое видела… Но дети смотрят! Чему научатся?

– Дети больше нашего теперь знают. Вон как Ларка-то раскобелился, скоро отца переплюнет. А Петр Агеевич – золото-мужик, за две койки тебе платит, денег на харч насыпал не считая, терпи уж! – с укором отозвалась Нинон.

– Я и терплю. Что мне остается? А вот что будет, когда Мурман вернется? Ему на все наплевать. Я-то знаю…

– И с чего в Москву его понесло?

– Приспичило! На самолете умотал. Я жизнь прожила, а никогда не летала, – созналась Машико.

– И слава богу! Тошнит, как на четвертом месяце. Специальные пакеты выдают, чтобы не на людей рыгать. Ты на наш рынок пойдешь?

– Нет, в Сухум съезжу, там все дешевле, ближе к обеду даром отдают.

– Тогда купи брату персиков, как он любит! Наши-то когда еще поспеют. Отнеси!

– Ладно, возьму заодно.

– Только когда в больничке будешь, не сболтни, что Тигран к нам шляется. Ты же видишь, я его как могу отваживаю. Кто виноват, что заклинило мужика!

– У них так: или бобылем, или кобелем. Жениться ему пора. Сандро ничего не скажу. Дура я, что ли, детей без дядьки оставить! А персики-то кусаются…

– Сейчас денег дам.

Машико вскоре умчалась на электричку, причитая, что опаздывает. А потом часа через полтора собралась на работу и Неля, я понял это по волне крепких духов, донесшейся до меня. От тягучего аромата в теле возникло смутное ожидание, а то самое, что Башашкин как-то назвал «корнем зла», стало неумолимо набухать, твердея и увеличиваясь. Раньше я реагировал так лишь на курящих дам, а их в СССР все-таки не очень много. Но если теперь это будет случаться со мной по поводу каждой надушившейся женщины, на улицу спокойно не выйдешь! Час от часу не легче! Ох, уж это «половое созревание»!

От невеселых мыслей меня отвлек интересный разговор за окном.

– Он сильно переживал? – спросила перед уходом официантка, имея в виду ухажера, которому не открыла дверь.

– Чуть не плакал твой Додик, – ответила казачка, гремя посудой. – Про «переучет» ты от души сказанула. Двадцать копеек! Я потом долго смеялась. Но поздно ты, подруга, его воспитывать взялась. Уводить мужика из стойла надо, когда он еще не наелся.

– Я всего этого не вынесу! – воскликнула Неля.

– Вынесешь, – успокоила хозяйка, – выносишь и родишь. А там видно будет… Жизнь на выдумки хитра. Слушай, Нель, а сошлась бы ты с Диккенсом, он и ребенка усыновит или удочерит, как уж там выйдет. Мужик хороший, добрый, работящий…

– Ну что ты несешь, Нина? Присушила беднягу, а теперь делишься на шарап! Не понятно разве?

– Вот наказание-то! Иди уж – на работу опоздаешь!

Потом все смолкло, и только казачка сердито гремела кастрюлями на кухне. Я же вернулся к приключениям маленьких американцев с берегов Миссисипи. Смешное название, так и хочется переиначить: «Мисиписи». Совсем другое дело – великая русская река Волга! Или Лена, она даже длиннее. Жаль, что нет реки по имени «Зоя»…

События книги, между прочим, разворачиваются в городке Санкт-Петербург, а это дореволюционное название Ленинграда, колыбели революции. Ясное дело, они название у нас свистнули. Вообще, америкашки без зазрения совести тырят чужое. Башашкин говорит, что Аляска раньше нам принадлежала – украли. Или вот еще пример: наш Попов придумал радио, а они, паразиты, присвоили себе открытие, да еще похваляются на весь мир. Или взять ту же «жевачку»…

Помню, еще дошколенком ходил с Батуриными в Сокольники на американскую выставку, куда ломилось, кажется, все население Советского Союза. Для нее построили специальное помещение под выпуклой серебристой крышей, напоминающей планетарий, но гораздо огромней. Хвост желающих начинался от метро, и я бы ни за что не согласился провести в очереди полвоскресенья, если бы Башашкин не заверил меня, что там бесплатно дают пить загадочную пепси-колу – американский лимонад. Сами же Батурины пошли на эту муку по разным причинам: тетя Валя мечтала посмотреть заокеанскую кухонную утварь, а дядя Юра рвался в секцию музыкальных инструментов. Хорошо, что взяли с собой термос с чаем и бутерброды, так как вовнутрь мы попали ближе к ужину. Нам навстречу шли толпы тех, кто уже осмотрел выставку, на их лицах светилось удивление, переходящее в отчаяние.

Едва мы миновали контроль, тетя Валя метнулась туда, где бесконечными рядами стояли плиты, духовки, пылесосы, холодильники, стиральные машины, хлеборезки, кофеварки, разные агрегаты, состоявшие из нескольких отсеков и способные полностью заменить на кухне хозяйку. Именно так на ломаном русском языке нам и объяснил улыбчивый, причесанный на пробор американец в полосатом пиджаке с пестрой бабочкой.

– А нет ли, мистер, у вас машины, которая сама кладет жратву в рот и еще проталкивает в желудок? – громким актерским голосом спросил, косясь на толпу, наш соотечественник в черном костюме и белой нейлоновой рубахе с серым галстуком-селедкой.

– О, но, сэр, но… Нет… Бат… но мы работаем об этом! – хохоча, ответил ему полосатый.

Тетю Валю пришлось уводить из секции под руки и отпаивать пепси-колой, за которой мы отстояли очередь, зато на память у нас остались пластмассовые стаканчики, их никто не выбрасывал в особый бак, забирали с собой, чтобы похвастаться перед друзьями и родственниками. Смакуя заморский напиток, граждане млели от восторга, а мне коричневая сладкая жидкость напомнила наш квас – за шесть копеек большая кружка, вдобавок кола отдавала какой-то загадочной химией, оставляя во рту оскомину.

В отделе музыкальных инструментов народу было поменьше, однако тоже хватало. Сначала дядя Юра застыл перед стеной, на ней висели по ранжиру серебряные изогнутые трубы с клапанами, маленькие, средние и большие, как гаечные ключи в чемоданчике с инструментами.

– Боже, какие саксофоны! – простонал Башашкин. – Блеск!

А в следующем закутке мы обнаружили то, что он с восторгом назвал «ударной установкой»: барабаны и тарелки разной величины, соединенные никелированными трубочками в единое целое. Рядом стоял консультант, тоже в полосатом пиджаке, бабочке, но с двумя аккуратными проборами в лоснящихся волосах.

– «Марекс драмс»! Мозги набок! – прошептал Башашкин и жалобно спросил: – Можно попробовать?

– Велком! – поманил рукой американец.

Дядя осторожно, словно пробираясь через стеклянный лес, проник вовнутрь установки, сел посредине на кожаный стульчик, вынул из бархатной лямки деревянные палочки, взмахнул – и посыпалась стремительная барабанная дробь, разлился вибрирующий звон большой тарелки, захлопали маленькие металлические «блюдца», приводимые в движение ножной педалью, как у пианино. Соло продолжалось несколько минут и оборвалось мощным ударом автоматической колотушки по большому, вертикально стоящему барабану. Все, включая консультанта, дружно зааплодировали:

– О, ю а грейт джазмен! – воскликнул он и от избытка чувств протянул мне узкую конфету в желтой обертке, плоскую, как аптечная бумажка с порошком.

Я сначала в испуге отпрянул: взрослые поговаривали, что из рук иностранцев брать ничего нельзя, запросто могут отравить советского ребенка, но американец погладил меня по голове и сказал:

– Чуингам! Юм-юм!

– Ешь, пацан, не бойся! Чуингам – это жевательная резинка! – подсказали из толпы.

Когда мы шли от павильона к метро, Башашкин печально промолвил:

– Кажется, они обогнали нас навсегда…

– Попридержи язык! – посоветовала тетя Валя. – У стен есть уши.

Я стал внимательно рассматривать дома по сторонам бульвара, пытаясь обнаружить прилепившиеся к бревнам или кирпичам настороженные, как у овчарок, уши, но не нашел и решил, что вместо них могут подслушивать разговоры прохожих широкие отверстия дождевых труб.

Жвачка оказалась мятной, но в отличие от ириски и леденца во рту не рассасывалась, оставаясь целехонькой, зато вкус постепенно терялся, и минут через десять она мало чем отличалась от черного вара, которым заливают крыши, а дети его с удовольствием жуют. Как-то я, забыв выплюнуть «бяку» во дворе, вернулся домой, продолжая энергично двигать челюстями.

– Что это? – воскликнула Лида, обнаружив у меня во рту черный комок.

– Вар…

– Какой еще вар?

– Который строители в котлах варят.

– Ты с ума сошел! Он же ядовитый! Отравишься! Выплюнь сейчас же!

«Что за чушь, – подумал я, покоряясь, – все жуют, и никто еще не помер!»

Вернувшись с выставки, я под большим секретом дал пожевать «чуингам» моему товарищу по общежитию Мишке Петрыкину, а на следующий день принес американское чудо в детский сад, чтобы угостить «вечной конфетой» друзей и подруг из нашей старшей группы. Кончилось тем, что бестолковый Пархай сдуру проглотил замусоленную резинку. Узнав о случившемся, медсестра всполошилась и дала ему касторки. Дальнейшая судьба чуингама мне неведома. Но при первой же возможности я для интереса посыпал кусочек вара зубным порошком, положил в рот и разжевал – никакой разницы.

Вспоминая тот давний поход в Сокольники, я продолжал читать книгу, причем не упуская ни одной подробности. У меня так бывает: могу думать одновременно несколько мыслей, да еще при этом делать уроки или собирать конструктор. Башашкин, который давно подметил эту мою особенность, иногда называет меня Юрием Цезарем. Читая, я краем уха слышал, как в гости к Нинон снова заявился Диккенс, сначала они говорили тихо, доносились лишь отдельные слова:

– …Как не стыдно… От греха… Отстань ты от моей жизни…

Но потом раздался такой звук, точно кому-то на голову упал медный таз для варенья. Хлопнула калитка, и надолго стало тихо, только с кухни слышались звяканье крышек и запахи приправ. Не заметив, я добрался до своего любимого места, когда друзья, спасшиеся от жестокого индейца Джо, находят в пещере сокровища пиратов, пересыпают их в мешки и тащат домой, а потом вываливают на стол перед обалдевшей общественностью.

…Тетя Полли не докончила фразы, так как вошел Том, сгибаясь под тяжестью мешков. Он высыпал на стол кучу золотых монет и воскликнул:

– Вот! Что я вам говорил? Половина – Гека, другая – моя!

При виде такого множества золота у зрителей захватило дух. С минуту никто не мог выговорить ни слова, все глядели на стол и молчали… Деньги пересчитали. Оказалось, что их немногим больше двенадцати тысяч долларов. Такой суммы зараз не видел никто из присутствующих, хотя тут было немало гостей, имущество которых стоило гораздо дороже.