Когда мы ползли домой, мне стало совсем худо: бил озноб, плечи пылали как ошпаренные, болела голова, то и дело накатывала полуобморочная слабость, хотелось обидеться на весь мир, упасть на землю и лежать без движений. Ларик привел меня, поддерживая, точно раненого, и с превосходством коренного южанина над бледными москвичами объявил опешившим Батуриным:

– Принимайте! Сгорел ваш комик до костей!

– Как же тебя угораздило, горе ты мое луковое? – ахнула тетя Валя. – Я же предупреждала, просила! Ты мне обещал! Что я Лидке скажу? Она теперь так все вывернет, будто я за тобой плохо смотрела. Умеет – парторг!

– Не знаю… Наверное, когда нырял… Не заметил…

– Ну, конечно, спина-то наружу! – покачал головой Башашкин. – Как же ты не заметил, Тупася? Солнце, что ли, за хмарами было?

– Не за хмарами… – простонал я, сознавая свою преступную халатность.

– Давай показывай, чудила-мученик! – поморщился дядя Юра.

– Не мог-у-у…

– Что значит – не могу!

Тетя Валя расстегнула пуговки, осторожно сняла с меня абстрактную рубашку и ахнула. Моя сожженная кожа реагировала даже на порыв ветерка. Казалось, если на воспаленные плечи сядет божья коровка, я взвою от боли. Сначала воцарилось зловещее молчание, народ рассматривал мою несчастную поверхность.

– Жуть на колесиках! – взвизгнула Лиска.

И тут все наперебой стали ужасаться, сочувствовать, давать лечебные советы. Машико заявила, что меня надо срочно везти в больницу. Мишаня вспомнил, что кто-то из отдыхающих, перегревшись, помер, не приходя в сознание. На него цыкнули, мол, не болтай глупости!

– Так плохо, да? – осторожно спросил я.

Карина, чтобы я осознал весь кошмар случившегося, принесла от рукомойника квадратное зеркало с отбитым углом:

– Сам посмотри!

Повернув тяжелую голову, я смог увидеть в мутном стекле свою правую лопатку и обомлел: выглядела она так, точно ее вымазали малиновым вареньем.

– Волдыри, наверное, будут, – тоскливо предположил я.

– Еще какие! – охотно подтвердила Лиска.

– С кулак! – добавил Мишаня.

Из избушки, запахивая халатик, на шум вышла растрепанная Неля. Подойдя ближе, она сначала от ужаса картинно заслонила лицо ладонью, потом, осторожно раздвинув пальцы, присмотрелась к моему ожогу, воскликнула «о, господи!» и деловито спросила:

– Мацони в этом бедламе имеется?

– Сандро утром в охотку доел, – ответила Нинон. – В больнице не допросишься. Маш, у тебя не осталось?

– Откуда? Постоялец, как проспался, сразу спросил, а Каринка-растяпа на крыльцо с краю трехлитровую банку поставила. Он выходил по нужде и дверью снес вдребезги… Какое мацони было – ложка стояла!

– А где, кстати, Петр Агеевич-то? – поинтересовался Башашкин. – Грозился, когда голова пройдет, в кинга перекинуться.

– Ему теперь не до карт. Пропал мужик! – ехидно ответила Машико. – Зацепили его сестрички. В Гагру с ними укатил.

– Они туда уже с Мурманом таскались! – удивилась казачка. – Вот уж бабы с шилом в одном месте!

– А чего ж на халяву снова не прокатиться! В ресторане теперь небось форель кушают, – покачала головой вдова. – Плохо это кончится!

– А когда Мурман возвращается? – спросила тетя Валя.

– Не докладывался. Тебе-то он зачем?

– Хотела безразмерных авосек подешевле взять оптом.

– На весь Росторф, что ли? – хохотнул Башашкин.

– Не на весь, но много… Девчонки очень просили!

– Хоть бы не возвращался. Чую, быть беде! Я уж Петру Агеевичу и намеками, и напрямки, – запричитала Машико. – Не понимает, смеется…

– Значит, мацони у нас нет? – сердито спросила казачка.

– Нет.

– Лиска, сгоняй к тете Беле – мухой! – приказала она. – Попроси, скажи, очень надо – москвичи, как обычно, подпалились.

«Сержант Лидка» умчалась, а из избушки выполз, щурясь на яркий свет, Давид. Его лицо было одновременно благостным и озабоченным. На ходу заправляя в брюки рубашку и наугад вставляя железный штырек в дырочку ремня, он тоже дотошно осмотрел мою ошпаренную солнцем спину, поцокал языком, сравнив ее со свежей говядиной, которую к нему в амагазин давно уже не завозили, и посоветовал для облегчения страданий помазать кожу подсолнечным маслом. Потом завмаг убедился, что большой ключ от замка на месте, в кармане, и, чмокнув Нелю в щеку, ушел открывать торговую точку.

– Сказала? – проводив его взглядом, спросила Нинон.

– Сказала… – вздохнула официантка.

– Ну и что он?

– Ничего, набычился и расхотел…

– Ничего, пусть подумает другим местом. Ты-то как себя чувствуешь?

– Тошнит.

– Это нормально. А еще свежая капуста помогает… – вспомнила наша хозяйка.

– Нет, хочу гурийской с перчиком! – капризно возразила Неля. – Вчера на работе целый вилок сгваздала.

– Да не тебе, дурочка! Юрастому свежая капуста нужна – она воспаление снимает.

– Мать-и-мачеха тоже снимает, – вмешалась тетя Валя.

– Где ее сейчас искать? А кочан в погребе.

Тут от соседей примчалась Лиска с пол-литровой банкой мацони, и меня, взяв под руки, повели, как тяжелобольного, наверх, положили на раскладушку лицом вниз и еще раз дружно ужаснулись, глядя на мою жуткую спину.

– Юр, ты как? – участливо спросила Батурина. – Может, тебе пирамидона с анальгином дать?

– Лучше тройчатку, – посоветовала Нинон.

Я скупо ответил, что потерплю, мысленно беря пример с раненых комиссаров, которые в фильмах про войну никогда не стонут, не жалуются и даже шутят с санитарками, а если дело происходит в окружении, они готовы застрелиться, чтобы не быть в тягость боевым товарищам. Их, конечно, успокаивают, мол, ты еще на своей свадьбе спляшешь, а сами отводят глаза в сторону…

Мне намазали спину холодным мацони, а сверху еще налепили скрипучие кочанные листы – «сорок одежек, все без застежек». В комнате запахло простоквашей и капустными заготовками, которые в ноябре охватывают, как эпидемия, все наше общежитие. Два десятка хозяек на обоих этажах рубят, режут, шинкуют, щедро предлагая бегающей мимо ребятне кочерыжки и морковные попки, на которые я потом не могу смотреть до весны. Нарубленную капусту толкушками втрамбовывают в деревянные бочонки, пересыпая крупной серой солью, а на дно обязательно кладут зачем-то горбушку черного хлеба.

Мне сунули в рот таблетку и влили из чайника немного воды, чтобы я мог проглотить лекарство.

– Нет, Лидка тебя не родила, а в капусте нашла, Болдуин! – пошутил Башашкин.

– Не переворачивайся! – строго предупредила Нинон.

Оставив меня в комнате, все разошлись по делам. Я лежал, прислушиваясь к тому, что происходит на участке. Батурины с Лариком, Лиской, Мишаней и Рексом ушли на вечернее купание. Счастливцы! Море на закате успокаивается до прозрачной неподвижности, а солнце, снижаясь, превращается в малиновый диск, постепенно задвигающийся за горизонт. Неля, цокая по дорожке каблучками, отправилась на работу в ресторан, и до меня донесся аромат ее крепких, волнующих духов. Машико с казачкой, гремя кастрюлями и ругая цены на базаре, занялись приготовлением ужина – каждая на своей кухне, но при этом они перекрикивались через весь участок, обсуждая интересное положение, в котором оказалась Неля, а также бедного Добрюху, верной дорогой идущего к большим неприятностям. Из их громкого разговора я понял, что сестры Бэрри никакие не родственницы, а просто работают в одной музыкальной школе. На юг же они ездят не купаться и загорать, как добрые люди, а мужиков обдирать и ноги задирать…

Лежа на животе, лицом в подушку, я чувствовал, как жар сушит размазанное по спине мацони, вытягивая соки из капустных листьев. Казалось, если на мою пылающую кожу, как на сковородку, вылить, разбив ножом скорлупу, сырое яйцо, получится глазунья. Перебрав вроде бы все мысли, которые удалось обнаружить в голове, я заскучал и для отрады стал вспоминать девушку-пажа, грациозно кормившую с руки черного лебедя. Мне вдруг пришло в голову странное сравнение: цветы расплачиваются за свои прекрасные бутоны тем, что их все норовят сорвать и сунуть в букет, а девушки рискуют попасть в руки пижонов, вроде Гоги или Давида. Но, подумав о Зое, я ужаснулся, что она могла бы увидеть меня сейчас вот такого, воспаленного, жалкого, обмазанного простоквашей и облепленного капустой. Ужас!

Кто-то погромче включил на кухне радиоточку, и глубокий женский голос с надрывом запел:

Затем мои мысли незаметно переключились на Шуру Казакову, которая, переехав в Измайлово, перешла в другую школу. Вот ведь тоже странное дело: в прошлом году, страшно скучая по Шуре, я тем не менее летом в пионерском лагере запал на загадочную Ирму Комолову. Она тоже была не прочь со мной подружиться, даже написала мне после прощального костра на пионерском галстуке: «Будь смелее, Юра!», намекая на то, что зря я почти месяц ходил вокруг да около. Но после «Дружбы» здесь, в Новом Афоне, расставшись с Ирмой и еще не встретившись по окончании каникул с Шурой, я мучался, мысленно сравнивая этих двух девочек. Странное состояние. Видимо, я все-таки пошел в Лиду. Она может торчать у прилавка битый час, мучительно разглядывая две одинаковые блузки – только одна с планкой, а другая без.

– Гражданочка, вы хотя бы до конца рабочего дня определитесь! – злятся продавщицы. – Нам кассу сдавать!

– Да-да, сейчас, я сейчас, извините… – шепчет моя несчастная маман, и слеза мучительной нерешительности ползет по ее щеке, размывая пудру.

Башашкин называет это комплексом буриданова осла, который сдох от голода, стоя перед двумя одинаковыми охапками сена, так как не мог выбрать, с какой начать. И еще дядя Юра говорит: «Лидкино счастье, что она живет при социализме в обстановке умеренного изобилия, капиталистический ассортимент убил бы ее на месте!» Это уж точно! Я до сих пор помню, что было с тетей Валей, когда мы ходили на американскую выставку в Сокольники. А ведь Батурина в отличие от младшей сестры гораздо собранней и решительней по натуре, хотя и на нее иногда находит. Не замешкайся она с меховыми воротниками в ГУМе, и, возможно, Башашкину не пришлось бы вшивать смертельно опасную «торпеду».

Я вдруг вообразил, как умру, не сумев выбрать одну из двух девочек, и меня понесут под духовую музыку в красном гробу по Балакиревскому переулку. Следом двинется вся 348-я школа: не каждый день уходят из жизни твердые хорошисты, члены Совета дружины. Впереди будут идти Шура с Ирмой, обе в черных школьных передниках, с траурными капроновыми бантами в косах. Охочие до похорон прохожие, сгорая от любопытства и кивая на двух безутешных школьниц, станут перешептываться, мол, ходят слухи, что этот странный мальчик, лежащий носом вверх в гробу, скончался от нерешительности, как буриданов осел. Несчастный подросток! Куда смотрела общественность? Невосполнимая утрата! Незаменимых людей нет, и все-таки… Стенгазета недорисована, стихи о злостном прогульщике Галкине недосочинены: