Мы пошли дальше, к центру. Вдоль моря росли мощные эвкалипты с голыми, словно ободранными стволами, и раскидистыми, но клочковатыми кронами. Каждый год мы везем с собой в Москву целую наволочку этих чудесных листьев, в случае простуды их надо закипятить, а потом, накрывшись с головой одеялом, дышать обжигающим паром. Утром встаешь здоровым!

Из-за домов выглядывали кипарисы, я долго думал, с чем их можно сравнить, и понял: они похожи на огромные, торчком поставленные веретёна, на которые намотана темно-зеленая пряжа. Бабушка Аня по деревенской привычке до сих пор покупает на рынке клочья овечьей шерсти и сама сучит нить, ловко вращая пальцами деревянное веретено с острым, как у стрелы, кончиком.

– Анна Павловна, зачем вы это? – удивляется Лида. – В магазине готовые клубки продаются и недорого.

– Да разве ж в клубках шерсть, глупая? Один там обман!

– Государство никого не обманывает! – сердится маман.

– Не обманывает? А как же облигации? Это как называется!

– Это временные трудности… – неуверенно отвечает секретарь партбюро Маргаринового завода, так как у нас самих в серванте целая коробка с красивыми, гербастыми бумажками, на них в кудрявых рамках изображены невероятные суммы: 25, 50, 100 рублей, правда, старыми деньгами…

Возле почтового отделения стоял прислоненный к столбу велосипед Аршбы. На стене красовался надорванный плакат: мускулистая девушка с красным флагом, а на полотнище написано:

Завершим восьмую пятилетку к 4 ноября 1970 года!

Я прикинул: осенью будущего года мне стукнет шестнадцать, я получу паспорт, стану совершеннолетним и смогу, в случае чего, жениться, если разрешит исполком. Лида недавно пришла домой с актива и за ужином сокрушалась, мол, только за прошлый квартал в Первомайском районе в порядке исключения зарегистрировано загсом шесть пар, не достигших брачного возраста.

– Шесть! А по стране? Куда смотрят семья и школа? Это ни в какие рамки не лезет!

– А что им делать, если женилки выросли? – философски заметил Тимофеич.

…Народу на улице было немного: люди пережидали жару дома или в парке, но кое-кто уже двинулся на вечернее купание. Многоэтажки кончились, и потянулся высокий бетонный забор, за ним виднелись пальмы. Это Госдача. Мы решили перейти на другую сторону шоссе, поближе к морю, и долго топтались у неработающего светофора. Тем, кто живет на Госдаче, наземный переход не нужен, они попадают на берег через специальный тоннель, оказываясь прямо на пляже, который так огорожен, что туда никак не просочиться – ни по суше, ни по морю. Алан уверяет: когда приезжает на отдых уж очень большое начальство, напротив, метрах в двухстах, встает на якорь пограничный катер с пулеметом на носу, а под водой сторожат периметр боевые аквалангисты. Он сам их видел, погнавшись за подраненным лобаном и очутившись в запретной зоне. Они направили на него автоматы, стреляющие под водой, мол, убирайся отсюда. Вряд ли заливает, я не помню, чтобы когда-либо Ихтиандр привирал.

Вдруг из дежурки выскочил орудовец, поднял полосатый жезл, и летевший с жуткой скоростью грузовик, визжа тормозами, встал как вкопанный. Я заметил, к лобовому стеклу прилеплен необычный снимок Сталина: вождь, улыбаясь сквозь усы, грозит кому-то пальцем. Неторопливо открылись глухие автоматические ворота, и с Госдачи величаво выехала белая «Чайка» с розовыми шторками на окнах.

– Мжаванадзе… – шепнул Ларик.

– Откуда ты знаешь?

– От верблюда!

Пока ворота так же медленно закрывались, я успел рассмотреть на секретной территории двухэтажный, увитый плющом дом с пристройками и плоскими кровлями, фонтаны, цветочные клумбы, уступами поднимавшиеся по склону. На дорожках, посыпанных битым кирпичом, было безлюдно. Орудовец великодушно показал нам жезлом, что мы можем, пользуясь случаем, перейти проезжую часть. Вместе с нами перебежали на другую сторону две бездомные собаки и кошка, терпеливо ждавшие безопасного момента. Наука явно недооценивает умственные способности животных.

Машины, взревев, ринулись в обе стороны, наверстывая упущенное время, а мы двинулись дальше вдоль берега. У серого двухэтажного здания, стоявшего в тени эвкалиптов и выходящего окнами на море, мы остановились перекурить. Ларик предложил мне сигарету из новой пачки, но я отказался, меня и так слегка подташнивало. На вывеске рядом с дверью было написано на трех языках – русском, грузинском и абхазском:

МИЛИЦИЯ

АМИЛИЦИА

Над входом красовался растянутый лозунг:

СИЛА МИЛИЦИИ В СВЯЗИ С НАРОДОМ!

Вообще, абхазский язык очень простой, достаточно к русскому слову спереди прилепить «а» и готово: акинотеатр, агастроном, амагазин, ааптека, апочта, акафе, аресторан, арайком… Есть даже анекдот, его очень любит рассказывать Сандро. У абхаза спрашивают: «Почему у вас все слова начинаются на “а”?» Он отвечает: «А черт его знает!» Но это шутка… В прошлом году я разговорился на пляже с доцентом из Краснодара, и он объяснил, что вездесущее «а» у них – это просто артикль, вроде немецких артиклей: der, die, das, которые я постоянно путаю. На самом же деле абхазский язык очень древний и сложный, в нем остались даже допотопные слова.

– Потоп? – удивился я. – Но это же сказка!

– Не сказка, а легенда. Большая разница!

Пока Ларик курил, пуская кольца в разные стороны, из отделения вывели и подтолкнули к «воронку» знакомого цыгана с золотой серьгой в ухе. Видимо, история с кражей денег у пассажирки поезда закончилась для него плохо, а может быть, он успел еще что-нибудь натворить. Едва злоумышленник вышел на улицу, из-за кустов выскочили, звеня монистами и заламывая руки, две цыганки с малолетними детьми, цепляющимися за широкие цветастые юбки матерей. Женщины дурными голосами стыдили милиционеров за то, что взяли невинного человека, и посылали им страшные проклятия.

– Прекратить безобразия! – зычно крикнул капитан с лицом, как у истукана на острове Пасха. – Посажу всех в обезьянник!

– Начальник милиции Гурам, – шепнул мне Ларик. – Друг Мурмана.

– Он же был участковым, – вспомнил я.

– Повысили.

Капитан, увидев у дверей знакомого пацана, сначала улыбнулся, кивнул, а потом нахмурился и показал на урну, мол, не сори возле госучреждения! Мой друг закивал и даже приложил руку к сердцу, но едва начальник скрылся в помещении, стрельнул непогашенным бычком, да так, что окурок упал на козырек над входом.

…Серый забор Госдачи закончился, и на противоположной стороне шоссе открылся вид на санаторий «Апсны». Налево от ворот до самого парка тянулся древний двухэтажный дом, сложенный из здоровенных камней, как крепость. Там останавливался проездом Антон Павлович Чехов, о чем сообщает мемориальная доска. Если я стану писателем (а такая мыслишка мелькает) и прославлюсь, тогда к новостройке Суликошвили тоже, наверное, прикрепят табличку:

Здесь, будучи ребенком, проводил летние каникулы выдающийся советский писатель Юрий ПОЛУЯКОВ (1954…)

Моя фантазия споткнулась о конечную дату жизни, тревожно-неведомую, и я стал думать о Зое, отдыхающей в этом блатном санатории. Место роскошное! Корпуса, старые с колоннами и балюстрадами, новые, стеклянные, уступами поднимались по горе вверх, теряясь среди пальм, эвкалиптов и кипарисов, выстроившихся вдоль аллей. Там и сям виднелись остроконечные крыши беседок, понатыканных в укромных местах, темнела высокая стена летнего кинотеатра. А еще выше, возле монастыря, можно было рассмотреть сквозь тропические заросли танцплощадку, напоминающую полку огромной этажерки. Недалеко от ворот, в глубине, в церкви без куполов располагалась библиотека, где в прошлом году я брал книги, оставляя в залог свое свидетельство о рождении – хлипкий документ, без которого меня как бы и нет на белом свете. Вход на территорию «Апсны» по курортным книжкам, но если сказать, что идешь в кино, тебя пропускают.

Слева к санаторию примыкает приморский парк, куда мы и направлялись, чтобы, как говорится, на людей посмотреть и себя показать. Место удивительное! Главная достопримечательность – огромный извилистый пруд, заключенный в каменные бордюры и обсаженный серебристыми ивами, склонившимися к самой воде, такой прозрачной, что отчетливо виден сплошной ковер водорослей, устилающих дно. У самой поверхности, лениво виляя хвостами, плавают зеркальные карпы с темными горбатыми спинами. По бирюзовой глади величаво скользят белые и черные лебеди с шеями, изогнутыми, как у «двоек» в дневнике второгодника. Посредине пруда у птиц домики, где они, видимо, спят и прячутся во время ливней, мощных и внезапных. Курортники толпились у берега и на горбатых мостиках, чтобы покормить гордых водоплавающих хлебом, конфетами, даже мороженым, несмотря на строгий запрет, начертанный красными буквами на фанере.

Местный фотограф Костас сидел на складном стульчике под большим зонтиком, надвинув на лоб белую шерстяную шляпу с бахромой и, как паук, выжидал простодушную жертву. На груди у него висели три фотоаппарата, экспонометр и футляр с «телевиком», которым он никогда не пользовался. Караулил он добычу не зря: люди на отдыхе любят сниматься в одиночку и целыми коллективами. Наверное, если полистать чей-то домашний фотоальбом, может сложиться впечатление, будто человек нигде не работал, не учился, а всю жизнь провел в отпуске в стране вечных каникул. Ларик помахал ему рукой, в Новом Афоне Суликошвили-младший, казалось, был знаком со всеми, и его тоже знал каждый. Фотограф от нечего делать прицелился в нас объективом и щелкнул.

– Карточка будет? – спросил мой друг.

Костас в ответ лишь пожал плечами.

– Хитрый грек! – не то с осуждением, не то с одобрением молвил мой друг.

Когда входишь в приморский парк, кажется, будто попадаешь в тропическую Африку или Индию. Там и сям торчат пучки пятиметрового бамбука, из него делают складные удочки, но живые зеленые побеги с длинными узкими листочками на ветках можно увидеть только здесь или в Москве, в Ботаническом саду. Кругом высятся настоящие пальмы самых разных пород: двухметровые кусты с листьями-опахалами, такие у нас ставят в витрины цветочных магазинов. Но рядом вздымаются высоченные деревья с толстыми волосатыми стволами, из них торчат обломки черенков, а крона колышется на самой макушке, как зеленый вихор. На газонах щетинятся иглами кактусы, они напоминают прицепившиеся друг к другу, вроде репья, большие зеленые лепешки с колючками, вроде сапожных шил. Есть и такие, что смахивают на домашние столетники, но высотой в человеческий рост, их впору прикладывать к нарыву на пальце великана.

Высокие кусты, усыпанные белыми, розовыми и красными соцветиями, называются олеандрами, очень похоже на имя древнего героя. (Интересно, если бы я был Олеандром Полуяковым, Зоя обратила бы на меня внимание?) А на клумбах, разбросанных по всему парку, растут на высоких стеблях розы всевозможных оттенков, они испускают сладкий аромат, над ними вьются бабочки, шмели и пчелы. На квадратных фанерках, воткнутых в землю, крупно выведено: «Цветы не рвать! Штраф – 10 рублей». Я вспомнил, как на Центральном рынке (мы с родителями туда заглянули, когда ходили в цирк) грузины за один такой цветок требовали три рубля. Тимофеич жутко возмутился, сказал, что ему за целый рабочий день закрывают наряд – семь с полтиной. Выходит, всего-то на две с половиной розы! Сажать надо за такие цены, кайло в руки – и вперед на стройку коммунизма! Трудно даже подсчитать, прикинул я, сколько стоят все розы на этих клумбах!

А еще в парке много гипсовых фигур, покрытых, видимо, для сохранности серебрянкой, почти все скульптуры, за исключением девочки с книгой, спортивного содержания: лучник, стреляющий в небо, метательница с диском в отведенной руке, гимнастка, делающая мостик, но самая выразительная – мощная чемпионка в обтягивающих трусах и майке, она величаво стоит на берегу пруда под эвкалиптом, прижимая к груди кубок и букет цветов.

– Да-а… С такой пришлось бы повозиться… – хмыкнул мой друг, в последнее время говоривший загадками. – Только вот буфера маловаты. У спортсменок так всегда.

– Почему?

– Лишний вес. Когда на рекорд идешь, каждый лишний грамм мешает.

Меня, конечно, с некоторых пор тоже стали волновать секреты женского телосложения. Во взрослом читальном зале я тайком полистал толстую зеленую книгу «Биология», написанную автором со смешной фамилией Вилли. Особенно меня заинтересовали половые органы в разрезе. Кто бы мог подумать, как там все сложно! Но Ларик явно свихнулся на «половом вопросе» – так выражается наша остроумная классная руководительница Ирина Анатольевна, когда выясняет, чья очередь подметать пол в классе после занятий. С юным князем что-то случилось, он буквально поедает глазами проходящих мимо девушек и молодых женщин, особенно если сквозь легкую материю просвечиваются трапеции трусиков. Мой друг может вдруг остановиться, повернуться и, провожая взглядом удаляющуюся курортницу, простонать:

– Какая корма! Я балдею…

«Южная кровь!» – говорит в таких случаях Башашкин.

Полюбовавшись гипсовой чемпионкой со всех сторон, мы двинулись дальше вдоль извилистого берега, по пути мой друг купил в окошечке сакли, сложенной из плоских желтых камней, два пломбира в конических вафельных стаканчиках, и снова не взял сдачи, у них здесь это считается неприличным. По боковой дорожке, позвякивая медалями, проехал на своей тележке Толя-десантник. Ларик дружески махнул ему рукой, но инвалид не заметил, хмуро глядя перед собой, видно, еще не поправил здоровье. Зато выпив, он становится добрым, веселым и остроумным, любит поговорить на разные темы, кроме войны.

Мы сели на лавочку, рядом с белой беседкой, построенной на маленьком полуострове, выдающемся в пруд. Хотелось устроиться в самой ротонде, но ее уже оккупировала многочисленная отдыхающая семья и шумно кормила карпов, кроша лепешку в воду. Рыбины кишмя кишели в хлебном месте.

– Вот жрут, сволочи! – восторгался краснолицый папаша в капроновой шляпе. – Жабры трещат! Берите пример, дети! Вечная с вами канитель: ложечку за папу, ложечку за маму…

Худосочное потомство кивало, боязливо переглядываясь, а я подумал, что учить прожорливости подрастающее поколение лучше всего на примере пираний, их недавно показывали в «Клубе кинопутешествий». Вот эти трескаю так трескают! Бегемота за десять минут до костей обгладывают.

Поспешно уплетая таявшее на глазах мороженое, я озирал окрестные красоты. Впереди мелькали между пальмами машины, мчащиеся по Сухумскому шоссе, дальше расстилалось бирюзовое море, а сзади, словно огромная спина многогорбого зеленого верблюда, вздымались горы: Иверская с остатком старинной башни, похожей на обломок гнилого зуба, и Афонская, у ее подножия виднелись ободранные купола бывшего монастыря.

– Я тебе говорил, что внутри Иверской нашли пещеру, даже несколько пещер? – спросил Ларик.

– Говорил. Кто нашел?

– Гиви. Мой друг.

– Альпинист?

– Нет, обычный пацан.

– Как нашел?

– Случайно.

– Провалился, что ли?

– Ну ты сказал! Там, наверху, дырка есть, ее всегда так и звали «Бездонная яма». Гиви спустился по веревке, а там пещера. Больше станции «Маяковская»!

– Откуда знаешь? Ты же в Москве никогда не был.

– Гиви был. Потом он снова туда спускался и нашел еще несколько пещер.

– А снизу проход есть?

– Старики говорят, был проход, монахи там свои сокровища спрятали, когда большевички пришли и стали грабить, а лаз камнями завалили. Знаешь, сколько у них золота было!

– Еще бы! Столько лет трудовой народ обирать.

– Совсем дурак? Кого монахи обирали? Они Богу молились.

– А золото откуда – из тумбочки?

Тут из-за деревьев раздались пронзительные крики: «Эгу-эгу-эгу-эгу-у-у», словно кто-то истошно жаловался на жизнь или звал на помощь.

– Что это? – Я вздрогнул, как от озноба.

– Павлин орет. Хочешь посмотреть?

– Видел в зоопарке. Ничего особенного – индюк с большим хвостом. А большевики никого не грабили, они у буржуев и попов отбирали то, что принадлежало народу. Это справедливо.

– Чужое брать – справедливо? Знаешь, сколько у моего деда земли оттяпали? Раньше вся улица Орджоникидзе наша была до футбольного поля…

– И что, твой дедушка сам все это возделывал? Тут целый колхоз нужен!

– Зачем сам? Он людей нанимал.

– Батраков! Значит, твой дед был эксплуататором.

– Кем-кем? А по хо-хо не хо? – Ларик всерьез насупился и сжал кулаки.

– Слушай, неужели это золото никто не искал? – я поспешил сменить опасную тему. – Ты читал «Тома Сойера»?

– Нет, и не собираюсь. А золото, ежу понятно, искали – только без толку. Хорошо монахи его заховали. Я думаю, если найти сокровища, тогда даже на белую «Волгу» хватит, Пахана можно будет вылечить…

– У нас медицина бесплатная.

– Ну да, у вас, может, в России и бесплатная, а у нас здесь – еще какая платная. К врачу без трешника не ходи. Полезешь, если что, со мной в пещеру?

– Полезу… – неуверенно кивнул я. – А фонари-то у тебя есть?

– Найдем!

Тут я увидел Гогу, он прохаживался вокруг клумбы и по-хозяйски озирал парк в поисках женских достопримечательностей. Глядя на него, я понял, откуда у моего друга взялись новая походка и благородная сутулость: юный князь старательно подражал этому пижону, одетому с ног до головы в импортные шмотки, включая джинсовую кепочку с пуговкой на макушке и наручные часы размером с банку гуталина.

– А почему у него прозвище Немец? – спросил я, кивая на фирмача.

– Люди разное говорят… Вроде он учился в школе с немецким уклоном и запросто шпрехает с интуристами в Пицунде. Но Сиропчик где-то разнюхал, что у него отец был немцем.

– Фашистом? – оторопел я.

– Ты только ему такое не ляпни – на перо поставит. Почему сразу фашист?! Пленный. Они в Гудауте госпиталь строили, даже зарплату получали и паек… Мурман сначала сестру знать не хотел, но потом… Тихо!

Гога заметил нас, кивнул, неторопливо подошел, подсел на скамейку, овеяв запахом неведомого одеколона, потом лениво, точно делая одолжение, пожал нам руки.

– Отдыхаем? – Пижон улыбнулся, и я заметил, что зубы у него скошены вовнутрь, как у щуки.

– Так, прошвырнуться вышли… – со значением ответил Ларик.

– Что-нибудь интересненькое видели?

– Нет, ничего особенного. Как там эта… Оля из Курска?

– Все Оли – дуры. Работаю. Уже вроде млеет… – Он усмехнулся и самодовольно пригладил тщательно подбритые рыжеватые баки.

– Ништяк! – потер ладони Суликошвили-младший. – Не сорвется?.

– Не должна. Она же из Курска… Значит, курица!

– Мамаша-та кайф не обломает? – спросил юный князь, шевеля ноздрями.

– Нет. Ей пофиг. Она в кино на последние сеансы с каким-то язвенником ходит. Личное счастье кует. Послезавтра поведу цыпу в пещеру.

– Туда? – Я кивнул на Иверскую гору.

– Шутишь? Я же не самоубийца. К Симоновой келье пойдем. Рядом. Речка шумит. Природа шепчет. Вечером ни души…

– Это там, где апостол жил? – уточнил я, вспомнив разговор в поезде.

– А ты, москвич, петришь… – Немец с интересом посмотрел на меня светлыми выпуклыми глазами. – Классные окуляры! – оценил он мои очки. – Импорт?

– В «Березке» взял, – повторил я свою дурацкую легенду.

– Беру! За чирик. – Он вынул из нагрудного кармана мятую красную бумажку.

– Юрастый мне обещал! – отстранил его руку Ларик.

– Да, обещал, – поспешно подтвердил я, провожая взглядом десятку.

– Как знаешь… – Пижон спрятал деньги, поднялся со скамейки, лениво потянулся и вдруг застыл в стойке, так напрягается Рекс, если обнаруживает поблизости голубя или другую птицу, даже воробья.

– Эту цыпочку я уже видел! – Гога зубасто улыбнулся. – Кто такая? Почему не наша?

Я посмотрел в ту же сторону, и сердце мое упало: Зоя, присев на корточки у самой воды, кормила с руки осторожного черного лебедя. Рядом паниковала тучная мамаша в мешковатом платье, а подтянутый Михмат в белых шортах и майке с изображением Эйфелевой башни явно был готов немедленно свернуть шею водоплавающей твари, если та покусится на его любимую падчерицу.

– Мама, это совсем не страшно! – убеждала она, отламывая кусочки от булки и угощая лебедя. – Покорми! Он такой красивый!

– Нет-нет-нет! Даже не проси! Они все кусачие и щипачие! Я-то знаю…

Девушка отдала прожорливой птице последнюю корку, распрямилась и сама – в коротеньком светлом сарафанчике с тонкими бретельками – стала похожа на маленького лебедя из балета, который без конца передают по телевизору.

– А вот это очень интересно! – Немец прищурился, оценивая. – Из новеньких… Где же я их видел?

– На вокзале. Вчера приехали, – подсказал я.

– Точно! Ты-то откуда знаешь?

– Я с ними в одном вагоне ехал.

– Из Москвы?

– Да.

– Ну, эта кубышка, ясен хрен, – мамаша. А вот рядом кто? Для отца слишком молодой, хотя всякое бывает…

– Отчим, – гордясь осведомленностью, доложил я.

– Плохо. Будет под ногами путаться, – задумчиво произнес Гога. – Знаем мы таких отчимов. Проходили. Ну, да что-нибудь придумаем…

Тут снова из-за кустов раздался истошный вопль: «Эгу-у-у-эгу-у-у-эгу-у-у-у-у!» Мои вчерашние попутчики начали с удивлением озираться, определяя, откуда доносится странный звук.

– Ладно, пацаны, бывайте! Иду на сближение. Покажу им павлинов, заодно и познакомлюсь поближе.

– А как же эта… курица? – обеспокоился мой друг.

– Не дрейфь, озабоченный, лишних телок не бывает! Запас карман не тянет, – и он дружески хлопнул по плечу сначала Ларика, а потом меня.

И будто хлестнул крапивой по голой коже. Но я все-таки проследил за тем, как Немец подкатил к Аникиным и завел разговор. Да, знакомиться он умеет! Ас! От дурного предчувствия меня бросило сначала в жар, потом в холод.

– Ты чего? – удивился Ларик.

– Не знаю… Трясет.

– Как в прошлом году? А ну покажи спину!

Я расстегнул пуговки абстрактной рубашки и открыл плечи.

– Ё-моё! – ахнул он. – Сгорел-таки, балда!