В первой биографии Вирджинии Квентин Белл писал: «В то время многие считали ее богатым, претенциозным, сложным и злым снобом» (At that time many people thought of her as a wealthy, precious, difficult and malicious snob)[186].

Вирджиния Вулф, будучи уже известной писательницей, в 1936 году написала эссе «Я сноб?». В нем она переосмысливает понятие снобизма. И если в привычном значении снобизм – претензия на элитарность, высокую интеллектуальность, изысканный вкус вкупе с безразличием к чувствам окружающих и ощущением себя выше других, то в ее понимании снобизм – это навязчивое стремление к эстетической свободе. Для Вирджинии быть снобом – это быть «не таким, как все обычные люди». В целом сообщества, подобные Блумсбери, где все участники претендуют на инаковость, эксклюзивность, элитарность, по самой своей сути – сообщества интеллектуальных снобов.

«Вчера к чаю пришли Вулфы, – вспоминала Анжелика Белл, младшая сестра Ванессы, – Вирджиния была в ударе. Она сидела рядом с Дороти и бомбардировала ее вопросами: “Ну-ка, Дороти, выкладывайте-ка нам ваши лондонские новости. Что вы ели на завтрак? У кого побывали в гостях? Вам понравилось у Кларков? Мэри Хатч была с вами? Во что она нарядилась? Наверняка была похожа на рисунок этого француза… забыла его имя. Волосы фонтаном, узкое атласное платье, заштрихованное сверху донизу. Она в нем смахивает на устрицу, так ведь?”»[187]

По свидетельствам современников, Вулф в общении могла быть грубой, набрасываться на собеседника с вопросами, зачастую невежливыми, не всегда слушала ответ, перебивала или, наоборот, игнорировала, язвительно комментировала, пренебрегала приличиями… Гермиона Ли признается, что были моменты в процессе работы над биографией, когда она боялась Вирджинию, боялась бы встретить ее в жизни. В своих суждениях и оценках Вулф бывает резкой, категоричной, одержимой, в такие моменты в ней видится что-то демоническое и недоброе.

В личной переписке и дневниковых записях Вирджинии встречаются суждения, которые сложно назвать иначе как снобистскими: «На самом деле низшие классы отвратительны… Идиоты, безусловно, должны быть убиты… Евреи жирны… Толпа является онтологической, отвратительной массой… Немцы сродни паразитам… Некоторые интеллектуалы с бабуиновым лицом смешиваются с грустными, одетыми в зеленое неграми и негритянками, похожими на шимпанзе… На мирной конференции в Кенсингтон-Хай-стрит возмущают чей-то взгляд и бесчисленные женщины, невероятной посредственности, тусклыми, как вода для мытья посуды…»[188]

Когда будущий муж Леонард сделал ей предложение, Вирджиния не сразу решилась его принять. Одной из причин ее сомнений было еврейское происхождение Вулфа. В 1930 году в письме приятельнице Вирджиния писала: «Как же мне было отвратительно выходить замуж за еврея! Как я ненавижу, когда они говорят в нос, сюсюкают, ненавижу их восточные украшения, их носы…» Но в дневнике она писала и другое: «Как я не хотела выходить замуж за еврея – как я ненавидела их гнусавые голоса и их восточные украшения, их носы и бороды – каким снобом я была, они обладают огромной жизненной силой, и я думаю, что это качество мне нравится больше всего»[189].

«По пути мы встретили длинную вереницу имбецилов. Первым навстречу нам шел очень высокий молодой человек, достаточно странный, чтобы взглянуть на него дважды, но не более; второй шаркал и смотрел в сторону, а потом мы поняли, что каждый в этой длинной цепочке был жалким неумелым шаркающим идиотским существом без выраженного лба или подбородка, с имбецильной ухмылкой или диким подозрительным взглядом. Совершенно ужасное зрелище. Их, конечно, нужно убивать. В Кингстоне мы обнаружили такой же рынок, как в Мальборо»[190].

«Я все же cходила в кинодворец, а Л. к своим фабианцам, и в целом он считает, что его разум, дух и тело получили бы больше пользы от кино, чем от Веббов и докторов, говоривших о своей этике. В кинодворце было две или три великолепные кинокартины: в одной – баржа с древесиной, проплывающая мимо Багдада, в другой – восточный дворец, наводненный обезьянами и бродячими собаками, в третьей – затонувшая яхта. Но, как обычно, драма очень скучна. Хотелось бы любить то, что нравится всем остальным»[191].

В своей предсмертной записке Вирджиния просила Леонарда: «Уничтожь все мои бумаги», – имея в виду в том числе 24 тетради ее личных дневников, которые она вела с перерывами всю свою жизнь. Он не смог этого сделать, осознавая всю ценность этих личных записей для истории литературы.

Эти высказывания вызывают серьезные дискуссии среди исследователей творчества Вулф. Несомненно причиной были и личные предубеждения Вирджинии, которые она частично пересмотрела в течение жизни и, конечно, отражение предрассудков эпохи. Поэтому к ее дневникам и письмам имеет смысл относиться с долей осторожности, понимая, что это в том числе больше записи для узкого круга или и вовсе «для внутреннего пользования». Своеобразный поток мыслей, nonsense thoughts, размышления над всеми неудобными вопросами бытия, которые приходят как рефлексия, когда фильтр сознания пропускает их наружу. Ведь в дневнике можно, оставаясь наедине с собой, переваривать не самые красивые и отредактированные мысли.