Вирджиния Вулф, в девичестве Аделин Вирджиния Стивен, родилась в 1882 году. Стивены принадлежали к английской прослойке высшего среднего класса, респектабельной, рафинированной и интеллектуальной. Отец Вирджинии сэр Лесли Стивен был известным викторианским писателем, историком, атеистом, вольнодумцем, философом, альпинистом, первым покорившим несколько вершин в Альпах. Среди его друзей были такие именитые викторианцы, как Джордж Мередит, Теннисон, Мэтью Арнольд, Томас Гарди, Генри Джеймс. В первом браке Лесли Стивен был женат на младшей дочери Теккерея, Гарриет Мириэм. Она умерла в молодом возрасте, в 1878 году. И Лесли Стивен женился второй раз, на близкой подруге Гарриет – Джулии Дакуорт, в девичестве Джексон, будущей матери Вирджинии.
Джулия Джексон происходила из родовитой семьи, родилась в Калькутте, вскоре семья переехала в Англию. Одна ее родная тетя – Джулия-Маргарет Камерон – была известным фотографом и сделала портреты многих выдающихся людей викторианской эпохи – от Теннисона и Дарвина до Браунинга и Лонгфелло. Вторая была замужем за графом Сомерсом. Cама Джулия в молодости cлавилась необычной красотой и в том числе была моделью художников-прерафаэлитов Эдварда Берн-Джонса и Джорджа Фредерика Уоттса.
Многие известные люди, интеллектуалы, художники и писатели того времени, были частыми гостями Стивенов в доме на Гайд Парк Гейт, 22, в Кенсингтоне, Лондон.
В семье было много детей – у Джулии от первого брака были двое сыновей и дочь: Джордж, Стелла и Джеральд, и следом в браке со Стивеном родились Ванесса, Вирджиния, Тоби и Эдриан. У Лэсли Стивена была совместная дочь от Минни Теккерей – Лора, из-за ментального состояния ее в возрасте девяти лет поместили в лечебницу. Стивен Лесли был старше второй жены на 14 лет. Семья выглядела вполне счастливой, талантливые и красивые дети, старшие поддерживают младших, комфортный большой дом, целый штат прислуги, престижный район. Джулия руководила их бытом как церемониймейстер, точно знающий регламент любого семейного события, от обычного завтрака до официального приема. Она была центром, вокруг которого вращалась вся солнечная система их детского бытия, раз и навсегда заведенный порядок, походы в гости и приемы, семейные обеды, интеллектуальная работа отца, учеба детей, игры, пикники, летний отдых на море, ловля мотыльков, детская домашняя газета, симпатичные мелочи, которые как будто сами собой собирались в уютный мирок, казалось, благодаря одному только присутствию матери. Джулия скоропостижно умерла от гриппа в мае 1895 года. Ничто больше не было как прежде. Смерть матери тяжело сказалась на всех, и особенно на Вирджинии, вызвав первый тяжелый эпизод депрессии, что, видимо, было дебютом ее биполярного расстройства, после которого она долго восстанавливалась.
Детские воспоминания послужили Вирджинии материалом для создания ее автобиографического романа «На маяк». Летний домик семьи Рэмзи в романе, наполненный спокойствием и уютом, – аллюзия на Талланд Хаус в Корнуолле, где тоже был маяк и куда Стивены больше десяти лет уезжали на лето из Лондона. «На маяк» – это также роман-прощание с матерью и мучительное стремление собрать, сохранить всякую память о ней. Ванесса, прочитав «На маяк», пишет в письме Вирджинии 11 мая 1927 года: «Она (мать) у тебя словно бы восстала из мертвых, отчего при чтении меня не покидало тягостное, какое-то болезненное чувство»[169]. Портрет матери в романе Вирджиния создает в свойственном ей стиле – с одной стороны, набрасывает все новые, как будто «уточняющие», детали характера Джулии (в романе – миссис Рэмзи), но сам образ матери остается ненадежным, зыбким, как отражение в воде. «У природы немного такой глины, – как-то сказал мистер Бэнкс, слушая ее [миссис Рэмзи] голос по телефону и удивительно умиляясь, хотя она всего-навсего ему объясняла расписание поездов, – из какой она лепила вас»[170]. «А если судить о ее женском характере, остается в ней допустить некую особенность, странность; предложить подспудное побуждение отринуть свою царственность, словно ей надоела ее красота и все, что ей вечно поют, а ей хочется быть как все – незаметной»[171].
И сквозь внешнюю броню благопристойности все больше проступает другая миссис Рэмзи – уставшая женщина, которая всеми силами пытается удержать порядок в семье, в доме, в жизни, и понимает, что это, в сущности, задача невыполнимая. И смерть миссис Рэмзи в романе описана одной строчкой, как будто Вирджиния хочет подчеркнуть всю малость человеческой жизни, был человек – и нет человека, вся эта деятельная суета, обеды, разговоры, контроль над расползающейся тканью реальности – всего лишь отвлекающая от смерти недолгая иллюзия.
При всем солнечном, идиллическом настроении в романе, а в дневниках Вирджиния вспоминает их летние месяцы на море как самые счастливые в ее жизни, в тексте присутствует и темная, тревожная тень. Эта тень – предчувствие грядущих потерь, предвестник «десятилетия смертей», как назовет Вирджиния те годы после потери матери. Вслед за Джулией умирает Стелла в возрасте 28 лет, затем отец, и немногим позже – всеми любимый Тоби. Вирджиния нагнетает экзистенциальную тоску в мыслях миссис Рэмзи: «По большей части она [миссис Рэмзи], как ни странно, вынуждена это признать, находит эту штуку, именуемую жизнью, – страшной, коварной, то и дело готовой накинуться из-за угла. Есть вечные проблемы: страдания, смерть, бедняки. Вечно, даже здесь, умирает от рака какая-то женщина. А она вот сказала всем своим детям – идите по ней. Восьмерым она безжалостно это сказала <..> Она и думает часто: зачем им расти, все терять? А потом, размахивая мечом перед носом у жизни, она говорит: вздор. Будут они счастливы, будут». Так думала миссис Рэмзи, «вновь ощутив злую безысходность жизни»[172]. «Какой же Бог мог сотворить этот мир? – спросила она себя. Умом она всегда понимала, что ни разума нет, ни порядка, ни справедливости; но страдания, смерть, бедняки. Нет такого предательства, такой низости, на какие этот мир не способен, она убедилась»[173]. Мысли миссис Рэмзи, вопросы, которые задает себе Вирджиния: стоит ли эта жизнь того, чтобы ее прожить, и не проще ли сдаться, к чему весь этот нелепый труд и борьба, ведь победить невозможно и мы знаем, что будет в конце.
Но есть и еще одна темная тень в ее детстве: сводный старший брат Джордж Дакуорт и его непонятная власть над Вирджинией и Ванессой. «На фотографиях Джорджа с девочками Стивен он выглядит большим и даже громоздким, а они нервными, мрачными, отрешенными. И он всегда стоит так близко к ним. Или, может, это только кажется нам, что он стоит так близко, из-за того, что мы знаем»[174].
Во взрослом возрасте Вирджиния сделала заявление, в котором утверждала, что она, Стелла, Лора и Ванесса в детстве подвергались сексуализированному насилию со стороны Джорджа и, вероятно, Джеральда, второго сводного брата. Биографы Вулф по ряду причин не приходят к согласию по этому поводу, предполагая, что тут могло иметь место некоторое преувеличение. Например, Квентин Белл, племянник Вирджинии Вулф и ее первый биограф, включил в свой труд упоминание об инцесте, но оговорился, что не является специалистом в психологии. Позднее факт насилия получил более широкое признание благодаря исследованию Луизы Десальво «Вирджиния Вулф: влияние сексуального насилия в детстве на ее жизнь и работу» (Бостон, 1989). Кроме собственно воспоминаний и личного заявления Вирджинии принимаются во внимание и косвенные факты, которые можно истолковать как минимум двояко. Например, в юности и Ванесса, и Вирджиния получали не раз дорогие подарки от Джорджа, тогда как сами себе такие вещи позволить не могли. Джордж впервые вывел их в свет. Джордж также во многом влиял и вмешивался в семейные решения касаемо жизни сводных сестер, пока не женился. Но можно сказать, что ничего такого уж необычного в этом нет. Джордж был тщеславен, сестры красивы – их окружение добавляло блеска и ему самому.
В своих воспоминаниях Вирджиния описывает эпизоды насилия на грани реальности и видений, что характерно для психики человека, пережившего травму. Главным фактом во всей истории остается то обстоятельство, что сама Вирджиния считала произошедшее тяжелым и травмирующим опытом, и именно Джорджа она винила в ее психических проблемах и проблемах, связанных с сексуальным влечением.
Жизнеописания Вирджинии Вулф не обходятся без рассуждений о том, была ли Вирджиния душевно нездорова? Была ли она безумна? Между этими вопросами – расстояние, которое невозможно измерить, – речь про небольшие психические срывы или тьму безумия?
Травматический опыт считается современной психиатрией одним из ключевых факторов, способствующих развитию биполярного расстройства. Биографы Вулф склонны фиксировать эпизоды ее психических срывов, их фактическую картину, но не связывают причину ее ментальной нестабильности с пережитым в детстве насилием. Ванесса прожила совсем другую жизнь, несмотря на то, что она, со слов Вирджинии, тоже была жертвой насилия. И этот факт говорит о том, что дело всегда не в одном каком-то обстоятельстве, не в одной только травме, а в общем фронте давления на психику, в личной стрессоустойчивости, запасе прочности, сопротивляемости внешней среде, что является и генетической особенностью каждого конкретного человека. Точно так же, как свойственные Вирджинии «преувеличения», о которых говорят близкие и друзья писательницы, вероятно, были следствием ее гиперчувствительности – происходящее она чувствовала в разы интенсивнее, чем другие люди.
Сэр Лесли так и не смог оправиться от смерти жены. «На дальнем конце сидел ее муж, ссутулясь, и дулся. Из-за чего? Неизвестно. Не важно. Она не постигала, как вообще когда-то могла к нему испытывать привязанность, нежность»[175], – так Вирджиния описала отца глазами матери в романе «На маяк». И теперь раздражительность все больше преобладает в его поведении: капризный, злобный, гневливый, вечно недовольный старик, требующий внимания и поклонения. Он кричал на дочерей, жаловался на одиночество и болезни, все время был несчастлив. Стал скрягой. Будучи не бедным человеком (так, он оставил больше 15 тысяч фунтов детям после смерти), придирался к старшей дочери Стелле, которая после матери вела хозяйство и, по его мнению, слишком много тратила. Вирджиния вспоминала, как он говорил Ванессе: «Если я грущу, и ты должна грустить; если сержусь, тебе следует рыдать». Смерть жены, разумеется, изменила характер сэра Лесли не в лучшую сторону, но властность, резкость, раздражительность, нетерпимость были частью маскулинности того времени, реноме «настоящего мужчины», главы семьи. Мужской авторитет викторианской эпохи зиждился на ожидании служения, восхищении, необходимости ощущать свою значимость для общества и мира. Но мужчина был и заложником такого положения дел, так же как женщина – заложницей служения семье, мужу и детям. Джулия Стивен, как и миссис Рэмзи, была сводней: подстраивала браки и радовалась, когда ей удавалось кого-то с кем свести. Семь детей и муж – именитый историк и писатель. Что же от жизни оставалось для самой миссис Стивен? «Когда мы с Ванессой стояли перед отцом, а он метал в нас громы и молнии, и мы, дрожа от страха, понимали, как он смешон, – это значило одно: мы смотрели на него глазами людей, которые видят что-то иное на горизонте. Видят то, о чем сегодня знает каждый юноша и каждая девушка в свои шестнадцать или восемнадцать лет. Злая ирония состояла в том, что наши мечты о будущем находились в полном подчинении у прошлого… По натуре мы с Ванессой – искательницы, революционерки, реформаторы, а мир, в котором мы жили, отставал от века по меньшей мере лет на пятьдесят…»[176] – из эссе «Зарисовки прошлого» (1939).
Визионерство Вирджинии – тягостный дар человека, который видит будущее, но знает, что самому ему жить в новые времена не придется. Вирджиния Вулф и в художественной прозе, и в эссе часто размышляет о трансформации женской роли в обществе. В 1929 году она пишет одно из самых известных своих эссе «Своя комната», в котором рассуждает, что у женщины нет возможности заниматься писательством (считай, любым делом, кроме семьи и детей) по той причине, что у нее нет ни собственных средств, ни личного пространства, где ей никто не мешал бы хотя бы какое-то время.
Вирджиния начинает эссе с истории, в которой пытается попасть в библиотеку, и читатель узнаёт, что «дамы в библиотеку допускаются только в обществе члена Университетского совета или с рекомендательным письмом». Мы сталкиваемся с реальностью, в которой, чтобы получить доступ к знаниям, женщине нужно преодолевать самые нелепые препятствия. Обдумывая слова какого-то профессора – «женщинам не написать шекспировских пьес», Вирджиния задается вопросом, «что могло бы произойти, будь у Шекспира на редкость одаренная сестра», и сама себе отвечает – «не могла современница Шекспира создать шекспировской пьесы»[177]. Ведь какая была бы судьба у этой самой одаренной сестры Шекспира? Смогла бы она, например, отправиться одна в Лондон из Страдфорда-на-Эйвоне в те времена? И ответ очевиден: «Вести открытую жизнь художника в Лондоне в шестнадцатом веке для женщины было равносильно самоубийству»[178]. «…Уродись в шестнадцатом веке гениальная женщина, она наверняка помешалась бы, или застрелилась, или доживала свой век в домишке на отшибе, полуведьмой, полузнахаркой. Не нужно быть большим психологом, чтобы знать: попробуй только одаренная душа заявить о своем таланте, ее так одернули бы и пригрозили, она была бы так измучена и раздираема противоречивыми инстинктами, что почти наверняка потеряла бы здоровье и рассудок»[179].
Вирджиния задает вопрос: «Как влияет на литературу нищета? Какие условия необходимы для создания произведений искусства?»[180] «Делать деньги и рожать дюжину детей – ни один человек такое не вынесет»[181]. Логично, «если женщины начнут вкладывать деньги в колледжи, семьям придет конец <..> Женщинам ведь негде было зарабатывать, а если кому-то и случалось заработать, эти деньги по закону им не принадлежали. Только в 1880 году, то есть сорок восемь лет назад, женщина стала законной хозяйкой своих пенсов. Во все предыдущие века ее деньги были собственностью мужа»[182]. Вирджиния обращает внимание на свойственную исключительно мужскому обществу «атмосферу цивилизованности, радушия, достоинства, которая приходит только с комфортом, с роскошью, привычкой к уединению»[183], уединению, которого у женщин не было и не предполагалось. Рассуждая о сложившихся в обществе условиях, она делает вывод, который станет символическим: «У каждой женщины, если она собирается писать, должны быть средства и своя комната»[184].
«Своя комната» – также результат ее поисков новой формы эссе. Вирджиния хотела сделать эссе проще, но выразительнее, менее академичным и более эмоциональным, чтобы быть ближе к читателю. Для этого она вводит в текст неудобные вопросы, приводит эмоциональные сравнения и задает энергичный ритм повествования, похожий на быстрый шаг, как будто автор на ходу беседует с невидимым собеседником.
Пока Вирджиния сбегала от тяжелой атмосферы дома в интеллектуальные размышления и книги, Ванесса поссорилась с отцом и до самой его смерти общалась с ним только через сестру. Вирджиния же, несмотря на все обиды, сохранила детское обожание и восхищение отцом, и его смерть в 1904 году вызвала новый эпизод депрессии и попытку суицида. 10 мая 1904 года она пыталась выброситься из окна. Через два года, в 1906 году, умер брат Тоби. Это «десятилетие смертей» внесет тяжелый вклад в развитие ее болезни и, как ни парадоксально, станет катализатором ее писательского дара.
После смерти отца Вирджиния, Ванесса, Тоби и Адриан переезжают в Блумсбери. Они хотят сбежать от мрачных воспоминаний, а Блумсбери полон скверов и зелени, это был более демократичный район, который славился богемной интеллектуальной атмосферой, здесь расположен Лондонский университет, Британский музей, в 1904 году в Блумсбери открывается Королевская академия драматического искусства.
Тоби, окончивший Кембриджский университет, придумал устраивать домашние интеллектуальные вечера: по четвергам у Стивенов начинают собираться философы, литераторы, художники, молодые бунтари, сторонники левых взглядов и критики викторианского общества. Среди постоянных участников: поэт Томас Стернз Элиот, философ Бертран Рассел, литературовед Роджер Фрай, критик и эссеист Литтон Стрэчи, романист Эдуард Морган Форстер, журналист Леонард Вулф, который впоследствии станет мужем Вирджинии. Так возникает группа Блумсбери. Они без викторианской предвзятости обсуждали все новое, революционное, вызывающее: Юнга, Фрейда, Уильяма Джеймса, Анри Бергсона, антрополога Фрейзера, идеи о подсознательном, архетипах, новейшие исторические монографии и, конечно, новое искусство: блумсберийцы с восторгом восприняли идеи импрессионистов, отринутые консервативной общественностью.
Закрытые элитарные культурные объединения, подобные Блумсбери, – частое явление конца XIX – начала XX века в интеллектуальной и артистической среде. Они возникают как городская рафинированная книжная субкультура, где ведутся сложные философские беседы, которые мог поддержать далеко не каждый, культивируется свобода взглядов, в том числе идеи свободной любви. Этим сообществам свойствен дух игры, розыгрыши и мистификации. Розыгрышем, получившим название «Мистификация на “Дредноуте”», заявили о себе в публичном пространстве и блумсберийцы. Идея розыгрыша принадлежала аристократу Горацио де Вир Коулу, который отправил британскому адмиралтейству телеграмму-провокацию, информирующую о скором ненастоящем визите императора Абиссинии (Эфиопии). Все участники этой эскапады (среди них была и Вирджиния Вулф) загримировали в темный тон кожу, приклеили бороды, облачились в восточные костюмы и прибыли на флагманский корабль британского флота «Дредноут». «Делегация» общалась между собой цитатами на греческом и латыни, таким образом дважды посмеявшись над необразованностью военных, никто из принимающей стороны не распознал древние языки, и никому в голову не пришло, что это не суахили. Манифест группы Блумсбери состоялся, но когда о розыгрыше стали писать в газетах, он чуть не привел к скандалу: военных выставили на посмешище, а на военный корабль запросто проникли посторонние.
Вызывающее поведение, презрительное отношение к общепринятой морали создавали вокруг участников Блумсбери ореол безнравственности и распущенности. Во многом это было преувеличение, но романтические связи были свободными, и все были немного влюблены друг в друга: близкий друг Вирджинии – Литтон Стрэчи – делал ей предложение, но потом отозвал, при этом у него была связь с художником Дунканом Грантом, тоже блумсберийцем. У Гранта, в свою очередь, были отношения с Ванессой, которая была замужем за Беллом, а Белл был влюблен в Вирджинию, и так далее.
Чем были эти собрания для Вирджинии? В первую очередь возможностью обсудить самые революционные идеи века в среде единомышленников, тех, кто отбросил ханжескую викторианскую мораль – ради ценности познания. К женщинам также было менее предвзятое отношение, их воспринимали почти на равных, к их мнению прислушивались.
Благодаря известности отца и участию в Блумсбери Вирджиния была знакома с очень многими выдающимися личностями эпохи, среди которых были Бернард Шоу, Томас Гарди, Уильям Йейтс, Генри Джеймс, Томас Элиот. Одной из центральных фигур Блумсбери была леди Оттолайн Виолет Анна Моррелл, харизматичная аристократка, известная меценатка, хозяйка салона. Вирджиния вспоминала салон леди Моррелл на Бедфордсквер так: «Нас всех занесло в этот немыслимый круговорот. Кого там только не было: и зловещий Огастес Джон [английский художник-постимпрессионист] в тесных черных ботинках и бархатном сюртуке. И Уинстон Черчилль, румяный, весь в золотом кружеве, по пути в Букингемский дворец. И Реймонд Асквит, искрящийся остроумием»[185]. Асквит был британским дипломатом, наследственным пэром; он работал в Лондоне в Министерстве иностранных дел и по делам Содружества и в кабинете министров, а также служил первым секретарем в посольстве Великобритании в Москве с 1983 по 1985 год. Неприметных или ординарных людей в этом кругу было мало.