Кто определяет, кого из поэтов или писателей прошлого считать великими? Вопрос не такой уж и риторический, как может показаться на первый взгляд.

Поэты и писатели, в первую очередь, страстные читатели. Новое искусство рождается как продолжение искусства прошлого, в некоем внутреннем диалоге художника с его предшественниками, уже ушедшими в мир мертвых, поэтами и писателями. «Меня никогда не видели за чтением, все считали, что я только болтаюсь, играю и шалю. На самом же деле я читал за едой, в постели, в часы, когда никто не читает, и я прочел все, что можно было прочесть с пятилетнего возраста», – говорит Байрон. Со слов Байрона, он прочел четыре тысячи романов, до того как был зачислен в школу (что вряд ли может быть правдой). Среди его любимых авторов – Сервантес, Смоллетт, Шекспир, он знал много из Шекспира наизусть, а с Гамлетом ассоциировал себя сам.

Байрон не скрывал, что хочет, чтобы современники считали его величайшим английским поэтом своего времени. Он конкурировал за это звание со своим другом – поэтом Перси Биши Шелли, с поэтами-романтиками старшего поколения.

Поэты, которые вошли в историю, зачастую новаторы формы стиха, что делало их произведения следующим уникальным этапом развития поэзии. Однако ценность инновации в поэзии можно подвергнуть сомнению. Например, Пушкин критиковал французских романтиков за то, что они «полагали слишком большую важность в форме стиха, в цезуре, в рифме», и, наоборот, отмечал Байрона за его нежелание «гоняться за формой». «В поэзии форма, не содержащая мыслей и чувств, есть не что иное, как упражнение парнасцев. <..> можно подражать стихам такого гиганта, как Байрон, но дело в том, чтобы думать и чувствовать, как думал и чувствовал он»[81]. Байрон был интересен Пушкину больше как свидетель и «властитель дум» своего времени.

Английские модернисты, инноваторы по своим убеждениям – Томас Элиот и Вирджиния Вулф, – меньше очарованы личностью Байрона и строже оценивают его наследие. Элиот уничижительно писал: «Объем поэтического наследия Байрона, соотнесенный с его качеством, производит гнетущее впечатление; кажется, будто он никогда ничего не вычеркивал»[82]. И что средние по качеству исполненные «трагического» пафоса стихи Байрона скорее вызовут реакцию полностью противоположную – смех. В дневниковых записях Вирджинии Вулф есть замечание: He was persuaded that Childe Harold was the best poem ever written. But he never as a young man, believed in his poetry; a proof, in such a confident dogmatic person, that he hadn't the gift. “The Wordsworths & Keats” believe in that as much as they believe in anything («Он был убежден, что “Чайльд-Гарольд” был лучшей когда-либо написанной поэмой. Но никогда в юности он не верил в свою поэзию, что в случае такого самоуверенного догматика доказывает отсутствие таланта. Вордсворты и Китсы верят в свой дар – в той же степени, как вообще во что-то верят»[83].

Может быть, у Байрона и не было выдающегося дара реформатора поэтической формы, но было гениальное чутье, как превратить свой талант в захватывающее шоу. На родине Байрона меж всех его произведений наиболее всего отмечают поэму «Паломничество Чайльд-Гарольда» и незаконченный роман в стихах «Дон Жуан».