Монстру Франкенштейна в 2018 году исполнилось 200 лет. Персонаж романа давно вышел за рамки литературы, в наши дни в массовой культуре Франкенштейном называют пугающее уродством злобное существо, собранное, как конструктор, из тел мертвых людей. Это существо оживил одержимый наукой ученый с помощью гальванизма, электрического импульса. При этом самому монстру Мэри Шелли имени не дала, Франкенштейн – имя ученого, дерзнувшего провести эксперимент с оживлением материи.

В 1816 году проводились первые опыты гальванизма и существовала идея возможного оживления материи посредством электричества.

Гальванизм в биологии – эффект сокращения мышцы под воздействием тока, который открыл ученый Луиджи Гальвани, исследовавший влияние электрического тока на мышцы животных. Так на короткое время возникла идея, что с помощью электричества можно оживить материю.

Умение возвращать к жизни умерших, как и найти эликсир бессмертия – вечная мечта человечества. За последние 200 лет в науке, в том числе в медицине, произошли впечатляющие открытия и достижения. И сегодня, например, создание отдельных органов с помощью клонирования, человеческой химеры или даже 3D-принтера – уже не фантастика, а довольно близкая реальность.

В эпоху Мэри Шелли, на заре интенсивного научного развития, в значительной степени оживление материи было не только вопросом научных открытий, но и вопросом этическим, затрагивающим отношения человека и его создателя. Мэри Шелли как дочь просветителей и жена поэта-романтика не отделяла науку от вопросов самого человеческого существования. И если ученый вмешивается кардинальным образом в основы человеческого существования, не повлечет ли это самые разрушительные последствия, так что расползется сама ткань бытия? В наши дни человечество меньше подвергает сомнениям благо познания. Но вопрос существования, к примеру, искусственного интеллекта вновь возвращает нас к этой дилемме. В XX веке благодаря одержимости научными открытиями мир получил атомную бомбу. Так благо ли познание? А прогресс? Не выходит ли так, что прогресс и наука, возможно, приведут нас туда, где человек перестанет быть человеком или уничтожит сам себя? И не нужно ли напоминать человеку, что он не бессмертен, ибо только это делает его человеком?

Шелли размышлял о прогрессе, о том, может ли человек стать лучшей версией себя и как для этого нужно изменить мироустройство. До романтиков просветители полагали, что доступность образования и познание способствуют улучшению человеческой природы и общества в целом. Однако чтобы увидеть результат такой стратегии переустройства мира, должно смениться не одно поколение. Прекрасный мир будущего невозможно было претворить в реальность сиюсекундно, а кровавые реки наполеоновских войн, восстановление монархий погружали общество в уныние и оцепенение. Об этом, например, говорится в предисловии к поэме Перси Биши Шелли «Возмущение Ислама», написанной годом позже «Франкенштейна». Романтизм в искусстве стал реакцией на горечь разочарования из-за невозможности быстрого развития. Так возможен ли прогресс в целом?

И «Франкенштейн» Мэри Шелли возник как размышление о том, куда может привести человека его стремление вмешиваться в естественный ход вещей. И меньше всего можно было ожидать, что автором такого текста будет юная девушка.

Рукопись «Франкенштейна» хранится в Бодлианской библиотеке в Оксфорде, в наши дни ее отсканированную копию можно найти в открытом доступе в сети на ресурсе The Shelley-Godwin archive (архив Шелли – Годвин), посвященном семье Уолстонкрафт – Годвин – Шелли и, как ее еще называют, England's first family of writers («первая писательская семья Англии»). В рукописи романа присутствуют правки, добавленные рукой Шелли. Таких правок в тексте немного, и они не выходят за рамки редактуры, но их наличие породило споры, насколько сам Шелли участвовал в написании текста. Учитывая характер Мэри, невозможно, что она присвоила бы себе авторство Шелли.

Тем не менее на нее как на создателя «Франкенштейна» смотрели скептически. В предисловии к изданию «Франкенштейна» 1831 года Мэри Шелли признается, что ее часто спрашивают: «Как могла я в столь тогдашнем своем юном возрасте выбрать и развить столь жуткую тему?» Сама Мэри назвала две причины, наиболее на нее повлиявшие. Ее родители были видными мыслителями и писателями своего времени, и она с раннего возраста стремилась к сочинительству. И второе, что сочинитель может придать форму бесформенному, но не создает самую сущность, поэтому для создания текста нужен материал. Таким материалом для Мэри стали разговоры Байрона и Шелли: «Лорд Байрон и Шелли часто и подолгу беседовали, а я была их прилежным, но почти безмолвным слушателем. Однажды они обсуждали различные философские вопросы, в том числе секрет зарождения жизни и возможность когда-нибудь открыть его и воспроизвести. Они говорили об опытах доктора Дарвина (я не имею здесь в виду того, что доктор действительно сделал или уверяет, что сделал, но то, что об этом тогда говорилось, ибо только это относится к моей теме); он будто бы хранил в пробирке кусок вермишели, пока тот каким-то образом не обрел способности двигаться. Решили, что оживление материи пойдет иным путем. Быть может, удастся оживить труп; явление гальванизма, казалось, позволяло на это надеяться; быть может, ученые научатся создавать отдельные органы, соединять их и вдыхать в них жизнь»[62].

«Но возможно ли заняться чем-либо надолго и всерьез, позабыв о величайшей тайне мироздания и не пытаясь ее разгадать?»[63]

Эдмунд Берк говорил об опасности философов, которые за идеями перестают видеть людей: «Нет ничего более жестокого, чем сердце чистокровного метафизика»[64]. Для Мэри это был хорошо знакомый мир, все вокруг нее были увлечены идеями. Вопрос в том, насколько далеко может пойти человек ради идеи, в которую верит? И каковы могут быть последствия? Ученые – такие же заложники идей, как и философы. И Виктор Франкенштейн, создавая монстра, одержим возможностью совершить величайшее открытие и оживить мертвую материю. Ученым, ослепленным мечтой о познании, был доктор Фауст, который решился на продажу души, пусть в это и не веря, ради знания. Мотивация Фауста была чистой страстью к познанию, когда, следуя за своей идеей, в погоне за доказательством своей теории человек перестает замечать мир вокруг. И таков в романе Виктор Франкенштейн. Вторая часть названия романа – «Современный Прометей» – обращает внимание читателя на еще один сюжет о познании.

Прометей – один из титанов в древнегреческой мифологии, двоюродный брат Зевса, о нем существует несколько мифов, но для романтиков ключевым была часть мифа о конфликте Прометея с Зевсом. Прометей похитил огонь у Гефеста, бога огня, и унес его с Олимпа – людям, у которых на тот момент огня не было вовсе. В наказание Зевс приказал приковать Прометея к скале и обрек его на мучение – каждый день прилетал орел и выклевывал его печень, а за ночь она вырастала вновь. В трактовке Эсхила (трагедия «Прикованный Прометей») Прометей показан как «культурный герой», просветитель, который всячески способствовал прогрессу человечества: научил строить жилье, обучил письму и счету, астрономии, кораблестроительству и так далее.

Культурный герой (англ. Cuiture hero, франц. Heros civilisateurs, нем. Heilbringer) – мифический персонаж, который добывает или впервые создает для людей различные предметы культуры (огонь, культурные растения, орудия труда), учит их охотничьим приемам, ремеслам, искусствам, вводит определенную социальную организацию, брачные правила, магические предписания, ритуалы и праздники[65].

Прометей делится запретным «божественным» знанием с людьми, что существенно улучшает их жизнь. Гнев Зевса в первую очередь на то, что Прометей любит людей и хочет им помочь. Для таких, как Зевс, люди недостойны божественного знания именно потому, что не равны богам. Так можно сказать, что наука – это способ сделать людей богами. С помощью знаний люди смогут лечить смертельные болезни, облегчать страдания, оживлять, даже стать бессмертными. Вот кто такой Прометей – бунтарь, ищущий лучшей доли для тех, кто страдает. Вместе с тем страдания по природе своей – удел человеческой жизни, один из ключевых принципов бытия. И в этом конфликт – имеет ли человек право жить без страданий?

Тема Прометея была очень популярна среди романтиков. В одном из писем своему издателю, Мюррею, Байрон признается: «“Прометей” всегда так занимал мои мысли, что мне легко представить себе его влияние на все, что я написал». Стихотворение Байрона «Прометей» было напечатано с пометкой «Написано в июле 1816 года в Диодати». Байрон говорит в своем стихотворении, что преступление Прометея – в стремлении, «чтоб разум осчастливил всех»[66].

У Перси Шелли в свою очередь была написана драма «Освобожденный Прометей», по ее сюжету Прометей выступил против самодержца Юпитера и был обречен на страдания, но век тирана не вечен: Юпитера забирает Вечность. Скорее всего, тем летом на Диодати Байрон и Шелли много говорили и о Прометее.

Для Байрона и Шелли ответ на вопрос, может ли человек влиять на естественный ход жизни с помощью науки, был – да. Для Мэри – скорее нет, вмешиваться в таинства существования опасно. Такое вторжение в божественные законы приведет к гибели не только создателя монстра, но и станет угрозой для всего человечества. В идеологическом смысле «Франкенштейн» кажется скорее консервативным и совсем не радикальным. По крайней мере, Мэри четко проводит черту, что никакая высшая научная цель не может быть оправдана, если результат потенциально опасен для людей. В целом ее «Франкенштейн» может трактоваться как назидательная история наказания для ученого, безответственно запустившего в мир опасного монстра. И если для Байрона и Шелли Прометей и ему подобные – бунтари, вызывающие восхищение, то Мэри занимает сдержанную позицию и предупреждает о последствиях.

В исторической перспективе Франкенштейн стал мировым символом провала науки в нравственном поле. И в современном мире в рамках дискуссии о будущем искусственного интеллекта, развитии синтетической биологии, робототехники, климатической инженерии история Франкенштейна как никогда актуальна. В 2017 году издательство Массачусетского технологического института (M.I.T. Press) опубликовало новое издание «Франкенштейна» «с комментариями для ученых, инженеров и креативного класса» (Frankenstein: Annotated for Scientists, Engineers and Creators of All Kinds). Это издание также дополнено работами по этике и социальной ответственности в области scientific creativity (научного творчества). В аннотации, подготовленной участниками проекта «Двухсотлетие Франкенштейна» при университете штата Аризона, они призывают ученых, занимающихся дизайном роботов и развитием искусственного интеллекта, изучать историю Виктора Франкенштейна. И сравнивают слова Виктора в романе: «Я был виновником неизменного зла; и я жил в ежедневном страхе, чтобы чудовище, которого я создал, не совершило какое-нибудь новое зло»[67] – с чувствами Оппенгеймера, который пришел в ужас, когда осознал, что стал отцом чудовищной по разрушительности атомной бомбы. Цель проекта – призвать ученых задуматься об ответственности перед человечеством и учитывать последствия до того, как их изобретения будут выпущены на свободу. В свое время Айзек Азимов назвал страх людей перед роботами, которые нападут на своего создателя, «комплексом Франкенштейна». И сегодня есть мнение, что чем меньше люди понимают то, как устроен искусственный интеллект, тем более они склонны оценивать его позитивно. Те же, кто глубоко погружен в вопрос, находят его развитие во многих аспектах угрожающим.

Мэри педантично вела списки книг, которые она переводила и читала. Круг ее чтения был очень широким: Мильтон, Гете, Руссо, Овидий, Спенсер, Кольридж и сотни других имен из самых разных областей – от литературы до научных трактатов. Монстр в романе прочел «Потерянный рай» Мильтона, «Жизнеописания» Плутарха и «Страдания молодого Вертера» Гете.

Кроме прямой отсылки в названии романа к романтическому дискурсу о Прометее Мэри ставит эпиграфом к «Франкенштейну» цитату из поэмы «Потерянный рай» Джона Мильтона, еще одного спорщика с богом и бунтаря. И на титульном листе первого издания романа 1818 года приведены следующие строки поэмы: «[Адам вопрошает бога:] Просил ли я, чтоб Ты меня, Господь, / Из персти Человеком сотворил? / Молил я разве, чтоб меня из тьмы / Извлек и в дивном поселил Саду?»[68] Как первый человек – Адам – в произведении Мильтона обращается к творцу с вопросом, для чего он был создан, так и монстр в романе требует ответа, зачем доктор Франкенштейн дал ему жизнь.

Первый тираж был напечатан в количестве 500 экземпляров и на сегодня представляет собой безусловную библиографическую редкость. В последний раз выставленный на аукционе Sothby's один из экземпляров первого издания был продан более чем за один миллион долларов.

«Потерянный рай» Джона Мильтона был не просто историей восстания и низвержения в ад Люцифера и последующего грехопадения Адама и Евы. Это была книга, написанная протестантом, а также революционером (ибо Мильтон поддержал Кромвеля, предводителя английской революции). Мильтон в своей поэме обращается к тексту Библии, но расставляет новые акценты и дорабатывает каноническую историю собственными интерпретациями, ведомый своим ощущением справедливости. Из-за революционной трактовки Библии Мильтон прослыл своеобразным «адвокатом дьявола», поскольку в его тексте образ Люцифера отклоняется от общепринятого. Так, Люцифер – законченное зло – в интерпретации Мильтона проявляет некоторое моральное величие. Он говорит своим приспешникам, что не испугается опасного предприятия, раз уж оно признано «Для блага общего, необходимым», а в ответ его приспешники благодарят: «Что он собою жертвовать готов / Для блага общего»[69]. Тут Сатана показан как падший ангел, готовый подвергнуться опасности для других.

В другой сцене бог спрашивает о том, кто готов взять грехи человека на себя, и оказалось, что никто не хочет навлечь на себя наказание: «Он вопросил, но Эмпирей молчал. /Небесный хор немотствовал. Никто / За Человека выступить не смел, Тем более – вину его принять / Смертельную, возмездие навлечь / На собственную голову»[70].

Английский романтик поэт Уолтер Севедж Лэпдор в своих «Воображаемых разговорах» высказался так: «Не понимаю, что побудило Мильтона сделать Сатану столь величественным существом, столь склонным разделять все опасности и страдания ангелов, которых он совратил. Я не понимаю, с другой стороны, что могло его побудить сделать ангелов столь подло трусливыми, что даже на призыв Творца ни один из них не выразил желания спасти от вечной погибели самого слабого и ничтожного из мыслящих существ»[71].

Грехопадение в поэме Мильтон описал как осознанный выбор Адама разделить судьбу и смерть, которые выбрала Ева. Он показывает, что жертвенность и сострадание свойственны не только богу, а возможно, бог их лишен – Мильтон часто изображает творца в образе авторитарного самодержца. Это все было очень далеко от канонической церковной трактовки.

У Шелли есть эссе «О Дьяволе и дьяволах», в котором он обращает внимание, что дьявол в трактовке Мильтона нравственно превосходит бога: «Сатана в нравственном отношении настолько же выше Бога, насколько тот, кто верит в правоту своего дела и борется за него»[72].

Так монстр Франкенштейна рождается на пересечении бунтарских сюжетов: мифа о богоборце Прометее и истории грехопадения в прочтении Мильтона. Характер монстра, не смирившегося со своим уделом, гордого и сильного духом, несет на себе явный отпечаток богоборческих мотивов и сатаны, и Прометея, восстающих против несвободы и авторитарной власти. И есть ли преступление в его преступлениях? Ведь его создатель создал его уродливым, отказался создать ему подругу, подобную ему, а общество лишило его какого бы то ни было сочувствия. В чем была его свобода выбора, когда обстоятельства сделали его несчастнейшим существом? И даже когда мы осуждаем его за преступления, где-то внутри мы чувствуем, что отчасти он имел на это право. Именно поэтому реакция на роман была в том числе осуждающей, ведь монстр и убийца в тексте вызывал сочувствие, как просто несчастный человек. Человеку не дано победить злую судьбу и тем более смерть. Поэтому, по мнению романтиков, остается только бороться, как это делал Прометей: «Но в том, что не смирился ты, – / Пример для всех людских сердец»[73].

На расстоянии времени писатели в биографиях предстают как некий сложившийся характер, однако личность человека формируется и меняется на протяжении всей жизни и, бывает, очень существенно. Так что, выхватывая один из временных образов, мы всегда упускаем другие. Особенно ненадежными выглядят воспоминания, письма, дневники – настолько они написаны в моменте конкретного переживания и опыта.

Первая половина жизни Мэри Шелли была наполнена драматическими событиями, в ряду которых и трагическая гибель в море Перси Шелли в 1822 году. На тот момент ей было всего 25, и почти столько же она прожила после. Вторая половина ее жизни была одинокой, меланхоличной и сосредоточенной в основном на писательстве, чтении и воспитании единственного сына. После «Франкенштейна» она написала еще несколько романов, о которых широкий читатель не знает почти ничего. И очень сложно мысленно объединить два таких несхожих образа: девочку Мэри Годвин, в 16 лет сбежавшую из дома с женатым поэтом-романтиком Перси Шелли, и тихую грустную женщину, лелеющую надежду, что ее сын окончит Оксфорд на деньги свекра, который при жизни Шелли знать ее не хотел. (И что бы об этом сказал Перси Шелли, которого из Оксфорда исключили за свободомыслие?)

Ли Хант, английский критик, эссеист, журналист и поэт, в поэме Blue-Stocking Revels, or The Feast of the Violets («Праздники синего чулка») составляет критический обзор о своих современницах, писательницах и поэтессах, которые по сюжету этого произведения попадают на пир к Аполлону.

Blue-Stocking Society (Общество синего чулка) возникло в Англии в середине XVIII века и первоначально не имело насмешливой коннотации. Это было неформальное движение женщин и мужчин в середине XVIII столетия в Англии, на своих собраниях они обсуждали литературные, политические и философские вопросы, что отходило от принятых в дамском обществе тем. Движение получило свое название из-за синих шерстяных чулок одного из участников – ботаника Бенджамина Стиллингфита, который из экономии носил простые синие шерстяные чулки, а не шелковые, которые более приличествовали джентльмену.

В поэме Ли Ханта упоминаются и Шарлотта Бронте, и Джейн Остин, и, разумеется, Мэри Шелли. Последнюю Ли Хант характеризует как прославленную четыре раза: And Shelley, four fam'd, – for her parents, her lord, / And the poor lone impossible monster abhorr'd («И Шелли, четырежды славная – родителями, мужем / И бедным одиноким монстром, вызывающим отвращение»)[74].

В английском литературоведении существует традиция считать, что у Мэри Годвин не было своего имени. Оно было собрано по частям: знаменитые родители, знаменитый муж, – как и монстр доктора Франкенштейна, созданный из частей чужих тел, так и она – тень Годвина и Мэри Уолстонкрафт, отражение личности Перси Шелли и его знаменитого окружения. «Безымянная», как и чудовище, которому она не дала личного имени. На афише первой театральной постановки «Франкенштейна» в 1823 году монстр был в списке действующих лиц символично указан как пробел: «—».

И если посмотреть на роман «Франкенштейн» через события ее собственной жизни, то что-то от судьбы монстра есть в ней самой. Многие критики отмечают, что «Франкенштейн» – одно из ключевых романтических прочтений «Потерянного рая», интерпретация мифа о рождении и сотворении жизни. В момент написания романа сама Мэри переживала сильную личную трансформацию, столкнулась с потерей первенца и много размышляла о смерти и рождении. «Франкенштейн» – это и идея создания человека без участия женщины, который сразу рождается взрослым, способным выживать самостоятельно.

Так, «Франкенштейн» – свидетельство формирования личности и самосознания Мэри Шелли, дочери двух литературных знаменитостей; рождение ее как писательницы и проявление ее как женщины и как матери. Период написания романа стал для нее временем личного роста и болезненным пересмотром привычных установок, в дневнике она писала, что именно в то лето, когда она начала писать свой роман, «она стала взрослой».

Жизнь Мэри с рождения была окружена трагедиями: преждевременная смерть матери, смерть ее собственного ребенка, самоубийство Фанни Имлей, за которое Мэри чувствовала вину. В биографии «Мэри Шелли» Миранды Сеймур (английский литературный критик, писательница и биограф) говорится о том, что боль своих потерь и чувство вины Мэри тоже вложила в роман о Франкенштейне. Как и ее мать, Мэри имела предрасположенность к депрессии, тревожности и страдала от них всю жизнь. Писательство было способом с ними справляться[75]. Литературные критики Сандра Гилберт и Сюзан Губар в эссе о Мэри Шелли «Монструозная Ева» рассматривают роман «Франкенштейн» как интерпретацию рождения и взросления самой Мэри Шелли, ребенка, чье появление на свет стало причиной смерти матери[76].

И, разумеется, история Франкенштейна – это и история о жертве общества, в которой живое существо отвергается из-за своего внешнего уродства. Несомненно, это был и личный горький опыт Мэри: нарушив общепринятые правила, она тоже становится изгоем, общество осуждает и отворачивается от нее.

«Франкенштейн, или Современный Прометей» остается одной из наиболее известных, издаваемых и часто экранизируемых книг в мировой культуре (см. список из 56 экранизаций на ресурсе imdb)[77]. На протяжении почти века экранной жизни его образ был много раз переосмыслен и по-разному интерпретирован, но сохранил свое визуальное прочтение: существа, которое «сшито» из частей человеческих тел. Исторически в более ранних экранизациях монстр чаще предстает в классический трактовке Мэри Шелли (первая экранизация 1931 года). Но чем дальше, тем больше его характер обрастает новыми сюжетами и психологической двойственностью. Так, в комедийной истории семейки Адамс Франкенштейн трансформировался в симпатичного и доброго дворецкого, а в новейшей версии сериала Тима Бертона про девочку семьи Адамс в школе для монстров – от Франкенштейна остается только персонализированная отрубленная рука, персонаж смешной и добрый, хоть и жутковатый, который изо всех своих маленьких сил помогает своей хозяйке справляться с неприятностями.

Картину 2024 года «Бедные-несчастные» Лантимоса также можно интерпретировать как аллюзию на круг Шелли с фокусом на биографии Мэри Шелли. Можно предположить, что за основу взята идея, согласно которой «Франкенштейн» отражает рождение личности самой писательницы. В основе сюжета Лантимоса – история хирурга, который пересаживает мозг ребенка в тело взрослой женщины. Самоубийство девушки, чье тело используется для создания нового человека, – отсылка к самоубийству беременной Гарриет. Попытки героини улучшить мир и ее наивность – отличительные черты Перси Биши Шелли, также сцена в Александрии, где героиня отдает деньги, чтобы спасти бедняков, очень напоминает мечтательного Шелли, стремящегося к немедленной мировой справедливости, борющегося за свободу ирландцев и постоянно занятого самыми разными социальными проектами, на которые, вне всякого сомнения, он потратил бы все свое состояние, если бы до него добрался.

В 2025 году нас ждут новые истории о Франкенштейне. Великий мастер кинематографа Гильермо дель Торо снимает фильм с красавцем Джейкобом Элорди в роли монстра; таким образом, уже самим выбором актера дель Торо как будто говорит, что все в этом мире относительно – и красота, и уродство. И не менее любопытная экранизация от женщины-режиссера Мэгги Джилленхол, которая работает над фильмом «Невеста Франкенштейна» с бывшим Бэтменом и американским психопатом – Кристианом Бейлом.

Не это ли настоящая магия вымысла – создать персонаж, который путешествует в веках, проживая свою жизнь снова и снова? Мэри Шелли в момент создания монстра было всего девятнадцать лет. «Так и сегодня, в XX веке, продолжают свое существование все прошлые эпохи, и все они до сих пор живы»[78].