Театр не совсем литература, или, точнее, не только литература, ведь театральная постановка собирается из гораздо большего количества элементов, а не только текста. Также нельзя переоценить в театральной постановке ключевое – интерпретацию текста режиссером. Режиссер-постановщик берет на себя роль соавтора и создает сценическую версию написанного текста в стремлении что-то свое сказать зрителю. И эта версия может идти вразрез с первоначальным замыслом создателя текста. Выбор конкретных актеров, их игра и их взаимодействие друг с другом, музыка, сценография, декорации также создают свою субъективную реальность пьесы. И самое главное – единство всех этих элементов на подмостках, ускользающая магия момента, ведь представление происходит здесь и сейчас и абсолютно так же повторить его будет невозможно. Кроме того, театральная постановка относительно более проста для восприятия, поскольку имеет визуальную составляющую.

Пьесы Уайльда были очень успешны… Во многом они выглядят как роскошные декорации для его виртуозных афоризмов, увлекательные салонные беседы, в которых он чувствовал себя как рыба в воде. Не чужд Уайльд и самоиронии, он посмеивается над персонажами, которых иной раз пишет с самого себя, предпочитает прием комедии положений – где в обстоятельства частенько вмешивается судьба и курьезная случайность, что, ко всему прочему, удобно для построения сюжета. В основном он и писал для театра комедии, которые прекрасно продавались. Тем более выделяется на их фоне «Саломея», одноактная трагедия. Уайльд взял за основу «Саломеи» библейский сюжет: «Во время же празднования дня рождения Ирода дочь Иродиады плясала перед собранием и угодила Ироду. Посему он с клятвою обещал ей дать, чего она ни попросит. Она же, по наущению матери своей, сказала: дай мне здесь на блюде голову Иоанна Крестителя. И опечалился царь, но ради клятвы и возлежащих с ним повелел дать ей. И послал отсечь Иоанну голову в темнице. И принесли голову его на блюде и дали девице, а она отнесла матери своей»[40].

В Новом Завете у дочери Иродиады нет имени, тем более – какого-то характера и, как следствие, личной мотивации для такой странной и жуткой просьбы. Она выступает лишь как орудие в руках матери. Вольность трактовки Уайльда заключалась в том, что он наделил Саломею собственной волей. Красавица Саломея повстречала пророка Иоканаана (прообраз Иоанна Крестителя в пьесе) и страстно возжелала его любви, ибо он был впечатляюще красив. Но пророк отказал ей, с презрением отвернувшись от соблазна. Так, поступок Саломеи – месть тому, кто сильнее духом и может восстать против животного зова плоти, которому она сама полностью подчинена. Кульминация трагедии – яростный поцелуй Саломеи в мертвые губы Иоканаана – производит шокирующий эффект даже сегодня, а в те времена такая трактовка вызвала скандал.

Образ Саломеи еще до Уайльда появляется в художественном поле декадентов и символистов. Гюисманс встретил в одном из парижских салонов работы художника Гюстава Моро 1876 года – «Саломея» и «Явление» – и был так очарован картинами, что посвятил им целую главу своего романа «Наоборот».

Парижский салон (le Salon) – одна из самых престижных художественных выставок Франции, доступная для широкой публики. Это была ежегодная экспозиция французской Академии изящных искусств, отбор для участия в которой давал художнику долгожданное имя и признание в искусстве. Первая выставка салона прошла в 1667 году, и потом более трех веков академический салон держал монополию на то, каких художников признавать таковыми, и задавал тон всей художественной жизни Парижа и Европы в целом.

Обращаясь к полотнам Моро на страницах романа «Наоборот», Гюисманс создал такое страстное описание происходящего, что это «домысливание» сильнее самих картин по степени производимого впечатления. Герой Гюисманса – Дез Эссент – подпадает под ядовитое очарование Саломеи Моро и пытается представить, что таилось в этой совсем юной девушке, чей танец так понравился самому королю Ироду, искушенному за свою жизнь во всех возможных соблазнах мира. Ведомый своим эстетским воображением, Дез Эссент создает существо столь же порочное, сколь и красивое: «Голова святого поднялась с блюда, положенного на плиты; синеватая, с бесцветным открытым ртом, с ярко-алой шеей, из которой капала кровь, – смотрела. Мозаика окружала лицо, откуда вырывался ореол, излучаясь стрелами света под портиками, освещая жуткий взлет головы, зажигая стеклянистый шар зрачков, прикованных, чуть ли не приплюснутых к танцовщице.

Жестом испуга неподвижная, стоящая на цыпочках Саломея отталкивает страшное видение, пригвожденная им; зрачки ее расширены, пальцы конвульсивно сжимают горло.

Она почти нагая; в пылу танца вуали сбились, парча спала; ее покрывают лишь золото и светящиеся минералы; горжерен, как латы, стискивает талию, и, словно аграф, изумительный камень излучает блеск из желобка между грудей. Дальше – пояс вокруг бедер скрывает верх ляжек; о них бьется гигантская подвеска, где течет река карбункулов и изумрудов; между горжереном и поясом – выпуклый, оставшийся неприкрытым живот, углубленный пупком, донышко которого своим молочным с розоватостью оттенком ногтя напоминает печать, выгравированную из оникса.

Под огненными стрелами, что выбрасывает голова Предтечи, все грани камешков воспламеняются; они оживают, обрисовывают женское тело раскаленными контурами, жалят в шею, в ноги, в руки вспышками, алыми, как угольки, фиолетовыми, как переливы газа, голубыми, как пламя спирта, белыми, как лучи светила.

Страшная голова пылает, продолжая кровоточить; сгустки темного пурпура образуются на кончике бороды и волос»[41].

Уайльд идет дальше Гюисманса и сочиняет пьесу о девушке, которая влюбилась в святого и, когда он отверг ее, нашла способ отомстить, потребовав его голову в качестве приза за свой демонический танец.

Сколь ни любопытной кажется трактовка Уайльда, другому английскому писателю, Герберту Честертону, например, она вовсе не понравилась. В эссе «Хорошие сюжеты, испорченные великими писателями», он пишет: «По всей Европе обсуждают, нравственна ли “Саломея”, которую Уайльд написал по-французски. Пьеса эта и мрачна, и выспрена, но особой безнравственности я в ней не вижу. Поражает меня другое: как неуклюже испортил автор самую суть превосходнейшего сюжета. Весь блеск и вся горечь рассказа – в полной невинности Саломеи, которой и дела нет до взрослых интриг».

Но Честертон был христианином строгих взглядов, в той же статье он категорически осуждает и Мильтона за вольную интерпретацию истории грехопадения (речь идет о поэме «Потерянный рай»). «Однако Мильтон примером служить может, только сюжет его – библейский, и рассуждать о нем небезопасно. В определенном смысле Мильтон повредил раю не меньше, чем змий. Он написал великую поэму, но упустил самую суть сюжета»[42].

К пьесе «Саломея» есть знаменитые иллюстрации, их сделал по заказу Уайльда его друг и талантливейший художник эпохи – график Обри Бердслей. И все же его иллюстрации не были одобрены Оскаром Уайльдом, да и сам Бердслей говорил, что сделал их принципиально на свой вкус и отклоняясь от текста. Однако же если в них и нет четкого соответствия сюжету, то атмосферу Бердслею удалось создать очень уайльдовскую. В черно-белой графике Бердслея Саломея держит за волосы голову Иоканаана, и красный цвет крови доносится, при его полном отсутствии, через символику красных предметов – это и розы в волосах девушки, и кровь, которая стекает с блюда, и вампирский образ Саломеи. В финале черти хоронят Саломею, как игрушечную куклу, в пудренице. Понятно, что этого и близко нет в тексте, но в рамках эстетической интерпретации – идея по-декадентски оригинальная.

Пьеса изначально была написана Уайльдом на французском языке и после переведена на английский. В Англии того времени существовал запрет на театральные постановки с использованием библейских персонажей, а тем более в такой вызывающей трактовке. В итоге пьеса впервые была напечатана во Франции и позднее сыграна на подмостках в Париже, когда Уайльд уже сидел в тюрьме.

Перевод на английский взялся сделать друг Уайльда – молодой аристократ Альфред Дуглас, который жаждал поэтической славы. Перевод Оскару Уайльду не понравился.