В понедельник с утра Янику разбудил стук. Она открыла дрогнувшие веки и увидела Анатоля, который стоял рядом с ее кроватью и барабанил костяшками по тумбочке. Она протянула руку и схватила его за запястье.
– Прекрати! Что ты делаешь?
Анатоль с извиняющимся видом замялся.
– Не убивайте гонца. Мне просто нужно прикинуть планы на сегодня. Можешь остаться поспать, если хочешь, просто мне не хотелось тебя здесь бросать.
Яника присела у изголовья. Она заснула с открытой библиотечной книгой на груди, и теперь ее ноздри были забиты пылью. Рядом с ней лежала другая книга, впившаяся в ребра. И повсюду валялись ручки. Она была здесь всего одну ночь, но уже успела превратить кровать в рабочий стол. Сквозь охряные занавески пробивался бледный дневной свет.
– Который сейчас час?
– Начало двенадцатого.
– Двенадцатого?! – Яника осела в кровати, оплакивая очередное потерянное утро, обычно самое свое продуктивное время. – Почему ты не разбудил меня раньше?
– Я подумал, ты будешь ругаться. Вчера ты казалась очень уставшей.
– Джетлаг, – сокрушенно вздохнула Яника. – Но я слишком долго проспала. Я уже хотела быть дома к этому времени.
– Все еще рано. Когда ты хочешь, чтобы я отвез тебя на станцию?
– А когда ты везешь Фиби?
– Фиби уже нет. Все остальные уехали.
– Уехали? – Яника соскользнула с кровати, вскочила на ноги и отдернула шторы. На подъездной дорожке не было ни одной машины, кроме кабриолета Анатоля. Только тогда она заметила, насколько в доме тихо. – Не попрощавшись?
– Видимо, они тоже подумали, что ты будешь ругаться. Вчера ты правда казалась очень уставшей.
– Я ругаюсь, когда меня не будят, а не наоборот.
– Мы не смогли вспомнить, в какую сторону это работает. – Анатоль взглянул на часы. – Следующий поезд через тридцать минут. Хочешь сесть на него или хочешь позавтракать? Боюсь, и то и другое мы не успеем.
– Я не голодна. Сейчас соберу вещи, и поедем.
– Я буду внизу. Можешь взять какой-то еды в поезд, если хочешь. Я купил слишком много. Можешь и домой что-то взять.
– Не могу поверить, что они не попрощались.
Анатоль задумчиво постучал пальцем по подбородку.
– Уход – тоже форма прощания.
Яника разделась, сменила нижнее белье и сложила пижаму. Она надела ту же пару синих джинсов, в которых была вчера, свежую белую футболку и тот же черный кардиган. Потом она собрала оставшуюся одежду, нашла все валявшиеся среди постельного белья книги (еще одна, третья, оказалась под подушкой), взяла с пола тапочки и уложила все в чемодан.
Она слышала шум пылесоса внизу. Каждые несколько секунд он поднимался до писка, когда поток воздуха перекрывался. Где-то капал кран. Чем безлюднее этот дом, подумалось Янике, тем больше в нем мерещится призраков.
А потом она снова открыла чемодан и достала зубную щетку.
Почистив зубы в ванной в коридоре, Яника зашла в комнату Фиби и села на кровать. Шторы были раздвинуты, мусорная корзина вытряхнута, а кровать прибрана.
Она выглянула в окно в сад. И трава, и деревья приобрели один и тот же болотистый цвет военной экипировки. Небо было бледно-голубым. Над изгородью в дальнем конце лужайки кружил ястреб-перепелятник, тестируя камуфляж.
– Яника? Яника? – Анатоль просунул голову в дверь. В руках у него был завернутый в целлофан сэндвич. Он держал его над головой, словно флаг. – Что ты здесь делаешь? У нас не так много времени.
– Я подумала, что Фиби могла оставить мне записку.
– Не думаю.
– Не стоило ей уходить, не разбудив меня. Мы всегда ездим на поезде вместе. По крайней мере, до Бейзингстока.
– И что? Оставила она тебе записку?
– Нет. Я не нашла.
– А где смотрела?
– В ящиках.
Яника показала на желтовато-белый комод у кровати. Анатоль открыл верхний ящик.
– Тут пусто, – сказал он. – А с чего ей оставлять тебе записку?
– Во сколько она уехала?
– Не помню. Может, в девять.
– Есть поезд в девять пятьдесят.
– Наверное, на нем. А где ты еще искала? – Анатоль протянул Янике сэндвич. Он был из белого хлеба с обрезанными корками, с толстыми кусками светлого чеддера. Масло внутри тоже было белым. – Она могла на этом записку написать. Как думаешь?
Яника уставилась на сэндвич.
– Что это?
– Я просто пошутил. Потому что он похож на лист бумаги.
– Нет, вот это, – показала Яника.
На одном из кусков хлеба было размазано что-то красное.
– Это помидор, – сказал Анатоль. – Но внутри помидора нету. Он был на доске. Я до этого себе тоже делал, с помидором. Я не знал, любишь ли ты помидоры. Но ты все равно его не почувствуешь, если нет.
Яника положила сэндвич на кровать. Он был похож на подушку-ребенка рядом со своим родителем.
– Конечно, я люблю помидоры, – сказала она.
Анатоль подергал нижнюю губу.
– Можешь взять мой, если хочешь. Он с помидорами. Мы идем вниз?
– Еще минуточку. Я уберу зубную щетку.
– Не спеши, – сказал Анатоль. – Но уже скоро выходить.
Прежде чем выйти из комнаты, Анатоль задержался и взглянул на кровать. Он смотрел так, будто искал какие-то повреждения.
Яника помахала щеткой.
– На что ты смотришь?
– Просто удивляюсь, зачем Фиби прибрала постель. Я же все равно поменяю простыни.
– Сегодня утром все какое-то странное.
Анатоль улыбнулся.
– Утро понедельника всегда кажется странным.
Но Яника умела определять, когда Анатоль врет. Он явно заметил что-то необычное в постели Фиби. Но что?
Когда Анатоль пошел вниз, она поднялась и встала на то место, где до этого стоял он. Она рассмотрела кровать вдоль и поперек и заметила маленькое красное пятнышко в нижней части матраса. Это мог быть лак для ногтей или помада, но Фиби сняла бы простыню, если бы чем-то ее испачкала. Или это могла быть кровь. Но Фиби застирала бы пятно, если бы порезалась. Яника подняла одеяла и осмотрела матрас целиком. Других заметных следов она не увидела, но обнаружила под подстилкой два странных холмика. Яника на них надавила. Они оказались твердыми.
– Это еще что?
Кровать была сконструирована в виде деревянного ящика с внутренним пространством для хранения. Верхняя часть каркаса под матрасом была соединена с шарнирами у изголовья и приподнималась примерно до уровня головы, удерживаясь на пневматических рессорах «Ньютон 800». Яника подумала, что внутри может быть что-то большое, торчащее из-под ткани матраса. Она взяла зубную щетку в рот, щелкнула замком и подняла крышку кровати до подбородка.
При поднятии матрас вытянул за собой что-то тяжелое из пространства для хранения. Яника отвернула голову, чтобы щетка не зацепилась за кровать, и увидела его только краем глаза. По форме оно напоминало человеческое тело, прицепленное к матрасу за запястья и похожее на дешевый аниматроник в комнате ужасов. Яника слегка подалась назад, но ничего не поняла. Она выпрямила шею и отклонилась еще раз. Перед ней висело безукоризненное мертвое тело Фиби. Ее горло было перерезано. Открытую рану обрамляли две вывернутые розовые губы. Обе ее руки были выгнуты и вцеплялись в ткань матраса. Видимо, она еще была жива, когда ее заперли внутри истекать кровью. Последним, что она сделала в жизни, была попытка вырваться на свободу и процарапать себе путь сквозь пену и пружины.
Яника в шоке выплюнула зубную щетку. Ее белый сэндвич соскользнул с подушек и упал в лужу крови.
Анатоль стоял за ее спиной.
– Почему ты просто не уехала? – произнес он. – Я хотел тебя отпустить. – Он схватил Янику за волосы и нагнул ее над ящиком в кровати. В другой руке он держал нож. На лезвии все еще оставался прилипший кусок сыра.
Не нужно объяснять, что было дальше.
– Но такого не может быть, – сказала Яника. – Как одного человека могут убить дважды?
Была вторая половина дня воскресенья, и она пристала к Анатолю на кухне. Он был занят ужином и в этот момент добавлял тонкие, как бумага, кружочки редиса в миску салата. Из духовки доносился потный дух мяса.
– Майя сказала, что ее жертвой был Марсин, – продолжала Яника. – Но Марсин тоже себя вытащил. Смотри.
Она потрясла бумажным самолетиком, который соорудил Дин, и показала Анатолю три слова, напечатанные сверху, подчеркнув их большим пальцем.
– «Марсин умрет первым», – прочитал Анатоль и улыбнулся. – Бедный Марсин, не повезло ему. – Его улыбка скривилась, когда Яника не отреагировала на его слабую шуточку. – Ты не должна знать, какие имена у Майи, – добавил он. – Или у Марсина.
– Но у них не должно быть одинаковых имен.
Анатоль взял лист бумаги, взглянул на несколько строчек с обеих сторон и отдал его обратно.
– Ты уже написала свою историю?
– Нет.
– Тогда не беспокойся об этом. Я все равно не буду читать остальные истории до возвращения Марсина. Это будет нечестно.
– Почему? Первые три ты прочел без меня.
– Потому что ты свою еще не написала. А теперь тебе вообще не о чем беспокоиться. Не похоже, что Марсин сегодня вернется.
– Да я и не собиралась ничего писать. Все равно времени нет.
– Отлично. Значит, мы договорились?
Анатоль отвернулся к духовке. С крючков на стене свисали разнообразные смертоносные приспособления: ножи, заточки, чугунные сковороды. Он снял невинную деревянную лопатку для салата, и она зависла в воздухе.
– Нет, – сказала Яника и потянула его за рубашку, разворачивая к себе. – Это никак не связано с историей, которую я не собираюсь писать, Анатоль. Я спрашиваю, как у Марсина оказалась та же самая жертва, что и у Майи. Это против правил игры. И это было бы невозможно, если б в каждом бокале было только по одному имени. Не хочешь выяснить, как такое произошло?
Анатоль сунул руки в карманы и уклончиво пожал плечами. Он все еще держал лопатку для салата. Ее зубчатый конец торчал из-за его штанин.
– Ну я не люблю выдвигать обвинения, Яника, тем более Марсина тут нет и он не может защититься, но мне кажется очевидным, что он сжульничал. Ему не понравилась вытянутая жертва. Ему до ужаса хотелось поменяться с тобой, но я не разрешил.
– Значит, он взял имена Майи? Марсин? Он взял свое собственное имя у Майи?
– А теперь он пропал. – Анатоль снова улыбнулся, теперь уже более нагло. – Пусть это будет уроком всем, кто нарушает правила.
– И чье же имя он не захотел?
Был теплый вечер, до дня рождения Анатоля оставалось меньше недели. Марсин вышел из Доклендского легкого метро на станции «Айленд Гарденс»; до квартиры ему было идти пять минут. Его маршрут проходил через череду несчастных новостроек, которые безнадежно выстроились в очередь к реке, словно сгорбив плечи и сунув руки в карманы. Вид им закрывали более высокие здания, окаймлявшие полуостров. Когда он проходил мимо их девственно-чистых частных дворов под французскими балконами с пузатыми решетками, у Марсина зазвонил телефон – короткая лесенка мелодии, поднимающаяся по бесконечной восходящей в окружении тихой ночи. Он достал телефон из кармана и увидел номер Фиби, высветившийся на экране.
Он ответил на звонок.
– Ты где, Марсин?
– Иду домой.
Фиби вздохнула.
– Ты не придешь?
Марсин услышал звуки бара на фоне.
– Куда?
– В «Гордонс». Мы собирались сегодня купить Анатолю подарок. Я говорила тебе об этом. И послала сообщение два дня назад.
– Я ничего не получал.
– Нет, получал. Ты ответил.
– И что я сказал?
– Ты сказал: «О'кей», – Фиби проговорила каждый слог по отдельности. – Ты придешь или нет?
– Буду через час.
Марсин проверил почту по дороге к своему зданию. В его ящике было единственное бумажное письмо. Он перевернул его и рассмотрел с обеих сторон. Оно было адресовано ему и подписано от руки большими буквами; их будто чертили с помощью линейки. Но обратного адреса не было. Вообще ничего, кроме дорогой марки с бледным штемпелем.
Заинтригованный Марсин зашел в один из ожидавших в холле лифтов. Он разорвал конверт, не успели двери еще закрыться.
Через час Фиби позвонила снова.
– Ты где, Марсин? Мы тебя ждем.
Марсин по-прежнему был у себя в квартире, сидел в черном скандинавском кресле в форме яйца с бокалом виски в одной руке и сигаретой – в другой и смотрел на будто бы увитые паутиной мачты «Катти Сарк». Он закурил впервые за три недели. Телефон он удерживал между щекой и плечом.
– Извини, Фиби. У меня все-таки не вышло. – Он неубедительно кашлянул. – Кажется, я с чем-то слег…
Марсин взглянул на письмо, которое открыл в лифте. Единственный лист бумаги лежал у него на коленях, и он держал над ним сигарету, как ручку. Посередине черными, неаккуратными прописными буквами было выведено два слова:
«ИНСАЙДЕРСКАЯ ТОРГОВЛЯ».
Оставив Анатоля на кухне, Яника поднялась наверх. Она проходила мимо открытой двери в комнату Майи, когда ее позвал голос – совсем тихий, как будто из летаргического сна.
– Яника! Это ты?
Она остановилась и сделала шаг назад.
– Откуда ты знаешь?
Майя лежала на кровати, засучив рукав и сдавливая комариный укус на локте. Занавески были открыты. Струи льющегося в окна солнечного света заполняли ее мягким сиянием.
– Твоя походка, – ответила Майя. – Эти мелкие, озабоченные шажочки. Не только ты замечаешь всякое. – Она перевернулась на бок и рассмотрела Янику с ног до головы. Подушки на кровати лежали более напряженно, чем Майя. – Куда ты так спешишь?
– Хочу переодеть брюки. – Яника решила, что ее серые треники выглядят слишком неформально для вечера. – Ужин почти готов.
Майя сгруппировалась в сидячем положении. Взяла пару щипчиков и начала машинально ими щелкать.
– Тебе нужно что-нибудь выдернуть? Или подцепить?
Яника вошла в комнату и остановилась у окна.
– Я не в поликлинике, Майя. Ты вчера вечером была с Анатолем?
– С Анатолем?
– Ты была в его комнате?
– Ночью я была в куче разных мест.
– Ты о чем?
Майя постучала себя по лбу.
– Сны, Яника.
– Я говорю о реальности, Майя. Ты сказала, что с утра слышала машину. Но уточнила, что видела только половину подъездной дороги. Отсюда я вижу ее полностью. – Яника нависла над стеклом. Гравийная дорожка распростерлась перед ней, как кошачий лоток с наполнителем. – Единственное место, откуда ограничен обзор на подъездную дорожку, – это ванная Анатоля. Что ты там делала? Я не хочу распускать сплетни – просто хочу знать правду.
Майя откинулась на спину в кровати.
– Да. Я была там. Нарисовать тебе диаграмму?
В этот майский четверг стояла изнурительная жара. Анатоль оторвал свое голое тело от раздавленного живота Майи и рухнул на кровать рядом с ней. Он так сильно потел, будто его свежевали заживо, а Майя под ним чуть не утонула. Она нашла под подушкой пачку сигарет, зажгла одну и наблюдала, как она горит, пока у нее не выровнялось дыхание. Потом сжала ее губами и вдохнула горячий дым, наводнивший ее легкие.
– Мне жаль, что я не смогла приехать на похороны, – сказала она.
Со смерти Гуса прошло три с половиной недели.
– Правда? – спросил Анатоль.
– Он мне не нравился, но он был твоим отцом.
Кровать Майи представляла собой двуспальный матрас на антресоли с видом на творческий беспорядок ее мастерской. Анатоль, который был слишком высок для большинства обычных кроватей, находил это чрезвычайно удобным: одна его нога покоилась на верхней ступеньке деревянной лестницы, а вторая упиралась в низкий сводчатый потолок. Он потянулся за сигаретой и сделал одну затяжку; после нее у него слегка закружилась голова. Он отдал сигарету обратно и перевернулся на живот.
– Тут не поспоришь, – сказал Анатоль.
С укороченных перил антресоли свисала жардиньерка с трио филодендронов. Обычно она служила для Майи пепельницей, но когда с ней в постели был еще кто-то, она не могла до нее дотянуться, запертая в ловушке между треугольником расставленных конечностей Анатоля и стеной. Майя пожала плечами и вместо этого затушила бычок о потолок, где узор из черных отметин служил своеобразным отсчетом ее сексуальных связей. Потом она перекинула вонючий бычок через покоящееся тело Анатоля и перила антресоли, целясь ближе к входной двери, где точно сможет его найти.
– Но он мне правда не нравился! – с жаром повторила она. – Извини, но я паршивая лгунья.
– Тебе не надо врать. Я не просил.
На долю Анатоля приходилась примерно половина жженых пятен на потолке Майи. Несколько лет назад они пришли к соглашению: если у них одновременно не оказывается пары, то пару месяцев они могут спать друг с другом. Этот уговор существовал абсолютно отдельно от их давней дружбы; никто из их друзей о нем не знал, и они никогда не встречались за пределами квартиры Майи или спальни Анатоля.
– Ты же не имеешь никакого отношения к его смерти, правда?
Анатоль заворчал и отвернулся от Майи.
– Мы не разговариваем, Майя. Мы просто трахаемся. Кажется, мы всегда соглашались по этому поводу?
На спине Анатоля от плеча к плечу тянулся ряд прыщиков, повторяя линию воротника его отсутствующей рубашки. От жары они блестели. Майя не смогла удержаться: она сжала один прыщ ногтями с обоих концов и выдавила его сальный корень. Вылезши, он стал похож на семечко кунжута.
– Обычно да, – сказала Майя. – Но это серьезно. Я пойму, если имеешь, но, надеюсь, ты это сделал не ради меня.
Анатоль поморщился, когда ногти Майи впились в его кожу.
– Я думал, ты хотела, чтобы я убил его.
– Я хотела, чтобы он умер. Это не одно и то же. И это была просто мимолетная идея. Давным-давно.
Анатоль повернулся к ней, на секунду поддавшись не типичной для него нежности; провел потной рукой по ее волосам.
– Ты же не считаешь, что я на самом деле его убил?
В квартире было тихо, не считая звуков центрального Лондона, льющихся в открытые окна: на площадках Барбикана играли дети, машины гудели на близлежащих дорогах.
– Да нет, – ответила Майя. – Я просто хотела, чтобы ты сам это сказал.
– Я не убивал своего отца. Вот. Я это сказал.
Майя кивнула. Она решила, что обязана Анатолю сменой темы.
– Мне кажется, Юли может быть беременна, – сказала она.
Анатоль приварился к матрасу Майи из-за жары. Прошло десять минут. Простыни были влажными из-за не до конца высохшего пота и липли к его коже при каждом движении. Он лег на бок и тихо наблюдал через перила, как Майя внизу собирает свою одежду. На ней практически ничего не было, когда пришел Анатоль: белая футболка с мокрыми подмышками и розовые трусы, перекрутившиеся вокруг резинки на бедрах. А вот он парился в своем тяжелом твидовом пиджаке. Она нашла обе свои детали гардероба на диване, а потом исчезла за краем антресоли. Двери компактной кухоньки и крошечной уборной были прямо под ним.
Анатоль подождал, пока раздастся ровное шипение душа, потом перевернулся на спину и взглянул через собственные колени на приземистую тумбочку у изножья кровати. Это была единственная мебель на антресоли, не считая матраса. На ней, возвышаясь над кучей безделушек и старых кофейных чашек, стояло увеличительное зеркало, отражавшее его длинное голое туловище вверх ногами. Когда звуки душа превратились в прерывистый, сбивчивый гул и Майя встала под струи воды, Анатоль подался вперед, уселся на колени и перегнулся через край матраса. Он уперся рукой в свод потолка, наклонился над тумбочкой, открыл нижний ящик и порылся внутри. Пока он копался среди вещей, на столешнице дрожал стакан чуть теплой воды. Он нашел, что искал, под старым дневником – перетянутая вязкой резинкой стопка полароидных снимков.
Анатоль достал их и посмотрел на фотографию вверху стопки. На ней Майя и один из ее бывших партнеров нежно переплелись телами. Анатоль пересчитал фотографии – их было двенадцать – и сложил на матрас. Свою одежду он обнаружил неуважительно сваленной в кучу у одной из стен. Он снова лег, натянул трусы и вельветовые штаны, а потом спрятал стопку в один из карманов.
Уголки туго натянули ткань.
Дверь в ванную неплотно прилегала к косяку. Дин пытался найти щелку в зеркале над раковиной, но из такого положения ему было видно только собственную голову и плечи. Его периферийное зрение уловило тень Яники.
– Я не мешаю, нет? – спросила она. – Дверь была не заперта. Тебя не тошнит?
– Я в норме, – ответил Дин, отряхивая руки от воды. – Я просто умывался перед ужином. А что? Звук был такой, будто меня тошнит?
Дверь в ванную открывалась в коридор и находилась ровно между кухней и лестницей. Это было маленькое, загроможденное пространство без окон. К одной из стен был прикручен старинный бачок от унитаза, и две трубы торчали из него, как ноги у цапли. Напротив стоял ряд белых сильно выцветших бытовых приборов: морозильный шкаф, стиральная машина и сушилка. Рядом с унитазом стояла угловатая раковина с матовым медным смесителем. Шторка за раковиной отделяла часть пола, предназначенную под душ. В плитке был проделан жутковатый слив: на нем не было решетки, так что он выглядел как пустая глазница, уходящая в землю.
– Нет. – Яника облокотилась на край морозилки. – Но у тебя же похмелье, нет?
– Да, в общем-то, нет. Я просто устал. В последнее время алкоголь отнимает больше сил, чем спорт.
– Тогда почему ты не смог забрать меня со станции?
Дин заметил в зеркале свое невольно сморщившееся лицо. Он быстро поправил ситуацию и ответил:
– Тогда у меня еще было похмелье. Я проснулся с жуткой головной болью. Но сейчас мне гораздо лучше.
– Когда я приехала, ты не казался особенно перепившим.
– На вид – может быть. Но у внутренних органов похмелье точно было.
Яника покачала головой.
– По телефону ты сказал, что тебе больно смотреть на свет. Но потом ты сидел со мной в комнате, пока я разбирала вещи, и все время смотрел на свет.
– Ты не дала мне особого выбора, Яника. В твоих четырех стенах так-то не на что больше смотреть.
– Небо было очень яркое. Но тогда тебя свет не беспокоил.
– К чему ты это ведешь? – Дин наклонился над раковиной и плеснул себе воду в лицо, а потом не торопясь закрутил краны: их протяжный скрип вытаскивал душу. – Штука в том, что я еще успел пообедать, Яника. Между нашим разговором и твоим приездом. Когда поешь – чувствуешь себя гораздо лучше.
– Пообедать? – переспросила Яника.
– Похмелье – штука непредсказуемая.
Яника закатила глаза.
– Ты что-то скрываешь, Дин. То письмо, что ты мне сегодня показал. У Фиби конверт из-под него. Между вами что-то есть?
– Пока, Яника. Скоро увидимся.
Ранним днем в воскресенье Дин стоял в темном закутке у лестницы, надеясь, что его голос не долетит до гостиной. Он прислонился к большим часам с боем – ящику из красного дерева на пару дюймов выше его и чуточку шире. Он как будто привалился к собственному гробу. Телефон у него в руках замолчал.
– Яника?
Но Яника пропала.
Дин был прикован к стене длинным красным телефонным проводом. Он пробрался через неразличимую в темноте мебель, вышел на свет, повесил трубку, но тут же снова снял ее с крючка. Вытер ладони от пота и набрал свой домашний номер. Минуту он слушал гудки, но никто не ответил. По привычке он взглянул на часы. Они показывали полдень. Но было уже начало второго.
Дин повесил телефон на место и подошел к окну. Небо было рыхлое, заляпанное серым, но светлое: оно казалось холодным, но хотя бы точно не обещало дождя. Он прошел в гостиную и застал там Фиби. Она сидела напротив френч-пресса, схватив его обеими руками и наблюдая за оседающей кофейной гущей в ожидании, когда можно будет нажать на поршень. На вкус Дина жидкость уже была достаточно коричневой.
– У нас есть час, – сказал он. – Давай выжмем из него максимум.
Фиби взглянула на него.
– С кем ты там разговаривал по телефону?
– С Яникой. Она уже давно ждет на станции. И собирается идти сюда пешком. Непонятно, куда пошел Анатоль, потому что с ней его нет.
– Почему она пойдет пешком? Ты не предложил ее подбросить?
Дин покачал головой, крепко сжав губы.
– Она захотела пройтись, – сказал он. – Майя в ванной. Здесь только мы вдвоем, Фиби. Не хочешь сходить наверх?
Фиби приоткрыла рот. Она задумалась над ответом, медленно покручивая френч-пресс.
– Хочу. Но вдруг Марсин вернется?
– Мы услышим его машину.
– Кто-то о нас знает. Что, если за нами наблюдают?
Дин попытался улыбнуться.
– Нельзя же разоблачить нас дважды.
– Нет, но можно устроить сцену.
– Я знаю, куда мы можем пойти. Очень уединенное место неподалеку. Можем выпить кофе, когда вернемся. Он нас согреет. Когда еще в нашем распоряжении будет целый час?
В том месте, где у него из брюк выбилась рубашка, Фиби увидела точеные линии мышц его пресса, расходящиеся от бедер, словно оленьи рога. Ее тревога растаяла под напором желания. Она протянула руку и опустила поршень френч-пресса – это уверенное движение было как решительный вздох.
– Хорошо, – сказала она. – И куда ты меня поведешь?
– Вытащи все из карманов, – сказал Дин. – Чтобы ничего не намочить, если снова пойдет дождь.
Фиби нетерпеливо похлопала себя по заду.
– Ничего нет.
Дин скрючился у задней двери. Он завис над парой туфель, которые вряд ли моги перенести погодные условия снаружи: дождь кончился, но трава все еще была мокрая. Но повязывать целлофановые пакеты на ноги было уже слишком поздно. Фиби открыла дверь и вышла на каменные плиты.
– Одну секунду, – сказал Дин. Он лихорадочно завязал шнурки, оставив микроожоги у себя на пальцах, а потом выбежал за ней из дома. Фиби уже дошла до конца патио.
– Боюсь, как бы нас не увидели, – сказала она. – Куда мы идем? – Фиби надела резиновые сапоги Анатоля. Они ей были сильно велики. Ей приходилось при каждом шаге загребать ногами, чтобы они не свалились.
– Недалеко, – ответил Дин.
Он взяла Фиби за локоть и повел к краю участка, где деревянный забор отгораживал сад от соседнего куска леса. Дин перелез через него и приземлился в жесткую растительность с другой стороны, нахмурившись, когда его ботинки угодили в грязь. Он помог Фиби спуститься с забора, быстро подобрал свой скарб, и они пошли дальше.
Фиби обернулась на исчезающий позади дом.
– Еще далеко?
Дин подошел к ней со спины и закрыл глаза рукой.
– Не задавай вопросов, – игриво сказал он. – Это сюрприз.
Надавливая локтями ей на плечи, Дин повел Фиби вперед, используя ее голову в качестве руля. Это было нелепое зрелище: нет ничего столь чудовищно неуклюжего, как люди, пытающиеся подстроить мир под собственную фантазию. Но Фиби нравилось ощущать руки Дина у себя на плечах, и она вытерпела, сколько смогла. Высвободив лицо, она почувствовала необходимость что-то сказать в оправдание своего побега.
– Очень мило. Ты сам это построил?
Они дошли до небольшого расчищенного участка примерно в двадцати метрах от сада. Между тремя деревьями был натянут кусок ярко-синего брезента примерно в метре над землей. Четвертый конец висел свободно, болтался в воздухе и хлопал на ветру. Второй такой же прямоугольник брезента лежал на земле под ним.
Дин взял его за концы и встряхнул, а потом снял куртку и постелил сверху.
– Вуаля! – сказал он. – Лазурный Берег. Мы соорудили этот шалаш с Анатолем много лет назад. Хотели выбрать какое-нибудь живописное место, чтобы курить… Ну ты поняла… Пока его отец не видит. Я пришел сюда вчера и все починил.
– Я и не знала, что ты умеешь.
– Я инженер, Фиби, – сказал Дин, немного стушевавшись. – Это моя работа.
– Я понимаю. Но ты не работаешь руками.
Дин посмотрел на свои ладони. Пожал плечами и начал расстегивать брюки.
– Между прочим, я был бойскаутом.
– Ты не знаешь, этот лес чей-то?
– Скорее всего. Можем вернуться, если хочешь.
Фиби взглянула, как он раздевается.
– Нет, не хочу.
Дин скинул свои убитые туфли, а потом вылез из штанов, бросив их на брезент. Наклонился и достал что-то из кармана. Это была влажная упаковка жвачки со спрятанным внутри презервативом. Фиби сняла монструозные сапоги Анатоля и присоединилась к нему на подстилке. Она встала на колени и помогла ему спустить трусы до щиколоток. Четвертый конец висящего сверху брезента бешено бился на ветру, аплодируя каждому движению. Дин уже наполовину возбудился. Свисающая нить густой белесой жидкости соединила его пенис с резинкой трусов. Фиби ее убрала.
– Я как паук, – сказал Дин. – Готов сплести в тебе свою паутину.
Фиби поднялась. Стиснула лицо Дина в ладонях.
– Дин, – сказала она. – Ты же должен понимать: пауки не сексуальные…
Через двадцать минут они лежали на брезенте, закинув руки за головы и выгнув спины, наблюдая, как мелкие насекомые в исследовательском азарте переползают через невысокие арки из торсов. Фиби было слишком лень их смахивать, но она следила, чтобы не было кусачих. Дин обнаружил прилипший к его колену использованный презерватив. Он затянул узел и выкинул его в кусты, где он сохранится на долгие годы, как капсула времени.
– У меня остался еще один, – сказал он. – Будет обидно, если пропадет. Как думаешь, еще будет возможность им воспользоваться?
– Этой ночью. Когда все будут спать. Я наварю побольше кофе. Как думаешь, сможешь не заснуть?
– Ни за какие коврижки сегодня не лягу в постель. – Дин потянулся к Фиби и поцеловал ее в шею. – Но сначала мне нужно тебе кое-что сказать. Юли беременна.
Внезапный порыв ветра в листьях над их головами прозвучал как радиопомехи; Фиби услышала лишь его пропадающий голос.
– Что ты сказал?
Дин перевернулся на бок, отворачиваясь от нее.
– Она беременна. Ты скоро станешь тетей. Я решил, что лучше ты услышишь это от меня. Но постарайся изобразить удивление, когда она тебе скажет.
Следующие несколько секунд прошли в тишине. Дин водил пальцем по земле. Потом он почувствовал руку Фиби у себя на талии, ее ладонь, прижатую к его коже, ее щеку на своей узкой спине. Острый кончик ее носа слегка ткнул его в позвоночник.
– Извини, – сказала Фиби, – но кто отец?
Теперь Дин понял, откуда такая нежность, и схватил Фиби за запястье, готовый сбросить с себя ее руку, как неудобный костюм. Но он не пошел на столь открытую конфронтацию. Все равно он был тут с ней в ловушке.
– Я, – ответил он. – Я отец.
– О, – объятия Фиби ослабели. – Ты уверен?
Дин пожал плечами, и она почувствовала, как напряглись его мышцы. Потом он взял ее руку и опустил себе на живот.
– Настолько уверен, что даже не задавался таким вопросом. До этого момента. Почему ты считаешь, что отец – не я?
Фиби высвободилась из его хватки.
– А она тебе сказала, что ты?
– Нет. Но я и не спрашивал. Это подразумевалось.
– Каким образом?
– А она сказала бы, если нет?
Фиби села. Начала одеваться. Потом подняла большой лист и начала его рвать.
– Просто пять недель назад ты сказал, что у вас проблемы в семье. Что вы даже не спите вместе. Что она спит с кем-то другим. И теперь она беременна?
Дин перевернулся и взглянул, как она одевается. Разумность аргументов Фиби его покоробила.
– Все это правда, – сказал он. – Но это случилось раньше. Раньше, чем я узнал о ее романе. Это случилось примерно десять недель назад. И требуется примерно месяц, чтобы это как-то проявилось, верно? Тогда Юли и узнала. Поэтому и рассказала мне про Деклана, чтобы начать с чистого листа. Все сходится. Понимаешь?
Лицо Фиби было таким же пустым, как и небо за ее спиной.
– Она рассказала тебе про Деклана, потому что я потребовала. У нее не было выбора. Она была у врача?
– Да.
– Ты ходил с ней?
– Нет. Зачем мне это?
Фиби натянула джинсы. За прошедшее время вокруг посветлело, облака истончились. В изгибах ее тела собрались тени.
– Где она на этих выходных? Она же не простудилась, да?
– Ей просто не захотелось ехать. Тем более она все равно не может пить алкоголь.
– Похоже на то, что могла бы сказать Юли.
– Она это и сказала.
– Ты не боишься, что она с ним?
– С Декланом? Ты же не думаешь, что он отец? – Дин в голос рассмеялся. Вышло визгливо и вымученно. – Кто беременеет после интрижки с коллегой?
– Я не верю, что она на самом деле беременна.
– В смысле?
– Она врет, Дин. Она сказала тебе про беременность, чтобы ты от нее не ушел. Она тебе изменяет, но беременность снова вас объединяет, а потом что-то идет не так. Она в отчаянии. После этого ты снова не можешь ее бросить.
Дину не нравилась асимметричность в их обнаженности. Он чувствовал себя уязвимым. Он натянул трусы и брюки.
– Майя тоже знает, – сказал он. – Она сказала, что Юли в последнюю их встречу не пила.
– Значит, она методичная лгунья. Я свою сестру знаю.
– Хотелось бы верить, что я тоже. – Дин застегнул брюки и взглянул на Фиби сверху вниз. Она свернулась на брезенте в калачик и сжимала в руке изодранный стебель листка. – Ты ревнуешь, – сказал он.
– А если так, то что?
– Это просто секс? Или это нечто большее? Ты знаешь, у меня всегда были к тебе чувства.
Фиби покачала головой.
– Я не знаю, Дин. Но мне кажется, что, может, и большее.
Фиби завернулась в одежду, как в кокон: цветастый вязаный свитер с косами, бледно-голубые джинсы. Она лежала на кровати лицом вниз, вытянув руки вдоль тела. Солнце низко висело в небе, и бутылка с цветами, которую она принесла из сада и поставила на подоконник, отбрасывала мутные зеленые тени ей на спину.
– Что ты делаешь? – спросила Яника, глядя на нее из-за двери.
– Ничего, – ответила Фиби, перевернувшись. – Просто даю глазам отдохнуть. Нам уже пора выпить, как ты хотела?
– Пора ужинать. – Яника сделала один широкий шаг, преодолев узкую комнату, и села на свободный кусок постели между коленями и животом Фиби. Кровать накренилась, оторвавшись от стены; только три ее ножки касались пола. – Все мне врут, Фиби. Что происходит? Вы не хотели, чтобы я приезжала?
Фиби встрепенулась от такого внезапного обвинения и схватилась за стену, чтобы удержаться.
– Я тебе не врала.
– Нет?
– О чем я врала?
– Ты сказала, что Марсин взял с собой истории, когда отправился спать. И что он ушел к себе в комнату раньше тебя. Но Марсин все еще не спал, когда Майя посреди ночи спустилась покурить.
– Откуда ты знаешь?
– Она сама мне сказала.
По белой краске пошла паутина трещин. Фиби отколупала от стены белую чешуйку и уронила ее на пол. Она закрутилась в воздухе, словно зонтик.
– Может быть, Майя врет. Может, это она забрала истории.
– Значит, ты не видела, как их уносил Марсин?
– Видела. Или думала, что видела. Но, может, он снова спустился вниз, когда я ушла спать. Не знаю. Я просто пыталась помочь, Яника. – Она покачала головой и провела рукой по волосам. – К тому же я была слишком пьяна. И какая вообще разница?
Был поздний субботний вечер. Анатоль отправился спать, прочтя первые три истории. Электричества все еще не было, и большинство свечей тоже погасли. Майя, Марсин и Фиби сидели в гостиной, связанные лентами теней.
– Если бы я правда собралась кого-то убить, – сказала Майя, – я бы увезла жертву куда-нибудь подальше, например в лес. В такой большой лес, как в Норвегии или Северной Америке, где можно блуждать неделями. Я бы привязала ее к дереву и просто ушла. Никакого насилия. Никакого шума. Никаких физических усилий…
– Жестоко, – сказала Фиби.
– Да. Но почему я должна быть добра к тому, кого собираюсь убить?
Майя поднялась, потянулась и зевнула; это было самое энергичное, что она сделала за целый день.
– Я хочу прилечь, – сказала она. – Пойду спать.
– Можешь оставить сигареты? Я возмещу тебе завтра.
Это первое, что Марсин сказал за последние десять минут.
Майя взяла лежавшие на столе сигареты и бросила Марсину, поленившись прицеливаться. Они ударились о кресло, отскочили от подлокотника и приземлились в темноте под диваном.
– Угощайся, – сказал она. – Они где-то на полу.
После этого Майя ушла, оставив Фиби с Марсином одних.
– Хочешь еще выпить? – спросила Фиби, придвигаясь к нему на диване.
Марсин покачал головой и наклонил свою бутылку, показав, что она еще наполовину полная.
– Это не в твоем стиле – оставаться допоздна. Дин уже лег?
Фиби кивнула. Она посмотрела на стопку историй на столе.
– Я не смогу заснуть, – сказала она. – После всех этих разговоров про убийства. Мне будут сниться кошмары.
– Просто представь себя в каком-нибудь тихом месте, например в лесу.
Анатоль закончил читать истории несколько часов назад. Оставшиеся три он собирался прочитать в воскресенье вечером. Они договорились дождаться до завтра, чтобы обсудить все сразу. Три прочитанные Анатоль оставил на кофейном столике. Белые страницы резко выделялись в неосвещенной комнате. Корявые красные буквы выглядели как следы от укусов.
– Не жди от меня сочувствия, – сказал Марсин. – Ты сама захотела играть в эту игру.
– Играть захотел Анатоль, – возразила Фиби, – а я просто его поддержала. Но теперь понимаю, что лучше бы этого не делала. Я всю ночь не смогу заснуть.
– Теперь я это тоже понимаю. – Всю следующую минуту Марсин молчал, а потом дотянулся до ближайшей к ним свечи и отодвинул ее подальше. Свет на их лицах потускнел. Приватности это не прибавило, но Марсин почувствовал себя спокойнее. В его голосе прозвучало отчаяние: – Ты меня шантажируешь?
– Шантажирую тебя? – Фиби держала в руках пустой бокал из-под вина. Она поставила его на диван, и тот сразу упал. – С чего ты меня вообще о таком спрашиваешь?
Марсин пожал плечами и взболтал свое пиво.
– Кто-то же это делает.
– Кто?
– Не знаю. Дин или Анатоль. Может быть, Майя. Но на самом деле я не думаю, что это ты. Ты слишком скучная.
– Восприму это как комплимент, – сказала Фиби. – И чем же тебя шантажируют?
– Я не могу сказать. Потому-то это и шантаж.
– Скорее всего, кто-то просто над тобой подшутил, Марсин. – Фиби подняла ноги на диван. Бокал скатился к ее щиколоткам. – В любом случае мне не кажется, что нам стоит это обсуждать по пьяни.
Марсин поддержал ее мысль, подняв бутылку.
– Тогда спросишь меня завтра. – Он запрокинул голову к потолку и выпил.
Фиби наклонилась над ближайшей свечкой. Незаметно на нее подула, и комната погрузилась во тьму.
– Где зажигалка? – спросила она. – Свечи погасли.
– Вместе с сигаретами. Где-то на полу.
– Можешь поискать?
– Ладно. Погоди.
Пока Марсин шарил в поисках сигарет, Фиби забрала со стола истории. Она пересчитала скрепки, проверив, что взяла все три, а потом сложила вдвое и спрятала в карман джинсов. Чтобы они не торчали, сверху она натянула свитер.
– Не напрягайся, Марсин, – сказала она. – Мне все равно уже пора спать…
Когда Фиби поднялась на ноги, винный бокал упал на пол и разбился.
Вечером во время воскресного ужина обсуждались только две вещи: новая жизнь Яники в Австралии и гипотетический новый дом Анатоля.
– Давайте поднимем тост, – сказал Анатоль, – за Янику и ее повышение.
Собравшиеся друзья сгрудились вокруг стола. Анатоль возвышался над всеми и чуть не касался бокалом потолка. Угрюмые Дин с Фиби развалились в своих креслах, а Майя сидела боком, водрузив ноги на стул. Все трое подняли бокалы.
Яника сидела напротив Анатоля, упершись пятками в край стула и обняв себя за колени.
– Я хотела выпить, Анатоль. Но не за себя. И это не повышение. Это новая работа.
– Если б я знал, что мы будем праздновать, – сказал в ответ Анатоль, – я бы купил еще бутылку шампанского. Но я не ожидал, что ты доберешься. Доедешь сюда из самой Австралии.
– Я говорила тебе, что приеду. И говорила, на каком поезде. Ты должен был забрать меня со станции, а не поздравлять между делом.
– Ну, да. Но я же уже извинился?
– Тогда выпей за себя, – прошептала Яника сквозь зубы. – Тебе же сегодня тридцать.
– Мне кажется, тост уже готов, – сказал Дин. Его все еще поднятая рука начинала болеть. – Возможно, даже подгорает.
– Мы все вместе! – сказала Фиби. – Почему бы не выпить за это?
– Кроме Марсина, – вставила Яника.
Фиби закатила глаза.
– Ты хочешь выпить или устроить кулачный бой? – Не дожидаясь ответа, она пригубила шампанского. – Кто еще может превратить тост в ссору?
Остальные последовали примеру Фиби. Майя попыталась выпить, не отрывая головы от подоткнутой под нее руки: шампанское полилось ей на подбородок и рукав; Дин сделал большой глоток, и его чуть не вырвало, как будто вернулось отступившее похмелье; Анатоль выпил шампанское с равнодушным видом, как будто это вода. Не выпила только Яника. Ее руки по-прежнему оставались сцеплены на коленях.
– Я затеваю ссоры только потому, что не хочу уезжать в Австралию, – призналась она. – Я должна, из-за работы, но не хочу. Я там никого не знаю. – Яника проглотила свое шампанское в один присест. – И вы знаете, что у меня не очень хорошо получается заводить друзей. Вы пятеро – единственные настоящие друзья в моей жизни.
Свинцовый закат отравил небо, сделав его сначала желтым, потом ненадолго синим, потом снова серым и наконец черным. Яника извинилась и ушла в туалет. Пока остальные оставались в гостиной, периодически нанося микроскопический ущерб своим бокалам с шампанским, она пробралась в комнату к Фиби. Ее эмоции были искренни, но все же оставались вопросы, на которые она хотела найти ответы. Кто кого шантажировал? И куда делся Марсин? Она обыскала ящики Фиби в угасающем свете, потом посмотрела под подушками. А потом, преодолев легкую нерешительность, опустилась на колени и вытащила из-под кровати дорожную сумку Фиби из темной кожи.
– Извини, Фиби, – пробормотала она себе под нос. – Но ты же сама соврала, что Марсин забрал истории, да?
Она расстегнула сумку. Внутри оказалось несколько страниц А4, покрытых красными чернилами. Яника взяла их и пролистала. Они были разделены на три истории в несколько страниц, скрепленных степлером. Яника положила их на кровать, закрыла сумку и затолкала ту обратно в темноту.
Она поднялась и подошла к окну, захватив с собой страницы. Пустой коридор глядел на нее молча и разинув рот: Яника специально оставила дверь открытой, чтобы услышать, если кто-то будет подниматься по лестнице.
– Так что же вы скрываете?
Не включая свет и рассчитывая только на сумерки за занавесками, Яника приблизила первую страницу к глазам и начала читать. Но бумага в тусклом свете была слишком похожа на подушку; неизбежно она начала клевать носом.
Ее окутывали тени страшных снов.
У искусства много лиц, и смерть – одно из них, как и трагедия. Ранним воскресными утром перед Фиби предстали оба. Викторианская оранжерея в дальнем конца сада Анатоля горела. Предыдущие несколько недель он использовал ее для хранения старых вещей отца. Они были сложены в картонные коробки, из которых он выстроил башни у дверей. Несколько растений, которые еще виднелись между коробками, давно высохли. Но охвачены пламенем были только вещи его отца и растения – само здание никак не хотело заниматься. Восьмигранный вытянутый каркас оранжереи был сделан из чугуна и стоял на фундаменте из кирпича и строительного раствора по колено высотой. И каркас, и фундамент были выкрашены в белый. Стеклянные панели в старинных рамах были не больше двух футов на фут. В обычные дни оранжерея выглядела как шмат пены с кучей радужных окошек. Но ранним утром в день рождения Анатоля высокие прозрачные языки пламени заполнили ажурную конструкцию, превратив ее в изящный световой ларец, похожий на искусно ограненный бриллиант или самоцвет, вспыхивающий розовым и оранжевым; а легкий белый дым в углах создал переливающуюся перламутровую оправу. Это зрелище наводило на мысли о человеческом сердце, запертом в грудной клетке, или, может, о диких тиграх в Зоопарке Марвел. Или это были пылающие белок и желток?
Марсин был в оранжерее и искал в вещах Гуса что-нибудь дискредитирующее: дневники, счета, письма или признания, – пока Фиби стояла на стреме снаружи. Она услышала звук, похожий на резкий порыв ветра, и обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть обрушивающуюся горящую башню из коробок, увлекающую за собой еще две.
– Что случилось? – крикнула она.
– Не знаю, – в шоке отозвался Марсин. – Я попытался зажечь сигарету, и они просто взорвались. Запах такой, будто кто-то разлил здесь парафин.
Между ними была навалена куча хлама примерно по пояс: она блокировала выход. И ярко горела.
Марсин оказался заперт внутри.
– Ты можешь выбраться? – спросила Фиби, перекрикивая рев огня.
Марсин покачал головой. Он снял свитер и намотал его на правую руку. Этой импровизированной кашемировой рукавицей он пытался хвататься за коробки и отшвыривать их в другой конец оранжереи.
– Нет, – сказал он. – Помоги мне расчистить путь.
Но легко поддавались только те коробки, которые просто дымились. Те, что были полностью охвачены огнем, разваливались, стоило только Марсину к ним прикоснуться. Вскоре его наполовину сгоревший свитер уже валялся на полу, а незащищенные руки пульсировали, отяжелев от веса прилившей к ним крови. Марсин прикусил язык. Как курильщик, он уже привык к случайным ожогам, но такими ярко-красными он свои руки еще не видел. Ими можно было сигнализировать, как флажками. Он высоко их поднял и помахал Фиби.
– Сходи найди лопату или что-то типа того. Помоги мне убрать все это с дороги.
– Ладно. – Фиби осмотрелась в саду. – Я сейчас вернусь. Сохраняй спокойствие.
– Ты имеешь в виду, что сейчас я спокоен?
У одной из стен оранжереи стоял длинный деревянный стол на козлах. На нем громоздились коробки и несколько старых растений. Марсин приподнял его с одной стороны, так что горшки и засохшие листья полетели на пол, а потом взялся за ножки и перевернул. Подставив ногу под стол, Марсин попытался использовать его дальний конец в качестве огромного неэффективного совка, сгребая им горящие коробки в сторону от двери. Но стол был слишком тяжеловесным, и большинство коробок разваливались в ту же секунду, когда Марсин их сдвигал. Обе его руки истекали кровью. Едва он сделал небольшое углубление в куче, как стол загорелся.
Марсин отошел в самую глубину оранжереи, подальше от огня, и стал искать Фиби в помутневших окнах. Но ее нигде не было видно. Он попытался найти еще что-нибудь похожее на лопату, но ему было больно держать глаза открытыми. Их как будто терли наждачной бумагой. Во рту был привкус угля. Вся оранжерея наполнялась густым дымом. Когда Марсин сделал глубокий вдох, ощущение было такое, будто кто-то пытается загнать ему в глотку расплавленную автомобильную покрышку.
– Ты где, Фиби?
Он скинул туфли, поднял их с земли и сунул внутрь руки, растопырив пальцы. Разбил несколько окон в задней части постройки. Просунул голову в один из опустевших прямоугольников и несколько раз быстро вдохнул. Но за его спиной продолжал подниматься дым. От каждого вдоха горело горло. Марсин поднялся по перекладинам, закрыл глаза и разбил шесть стеклянных панелей на потолке, вслепую колотя по ним каблуком от ботинка. На пол посыпались крупные осколки. Но панели над огнем оставались нетронутыми, и из-за этого дым распространялся в стороны. Ему все еще было тяжело дышать. В отчаянии он швырнул оба ботинка в стекло прямо над огнем, но дважды промахнулся, так что туфли просто отскочили от чугунных перекрытий и приземлились прямо в огонь, тут же почернев и обуглившись.
– Фиби, мать твою, ты где?
Марсин почувствовал, как ему на плечо упало несколько капель воды. Он повернулся и увидел приближающуюся Фиби с садовым шлангом в руке. В другой она сжимала грабли.
– Почему ты так долго?
– Сарай был заперт, – сказала Фиби. – Но мне кажется, этим можно двигать коробки.
– Забудь об этом. – Каждое слово Марсина сопровождалось кашлем. Он задрал футболку и прикрыл ей рот. – Бей стекла, Фиби. Пусть дым выходит.
Фиби отдала Марсину шланг и стала обходить оранжерею, разбивая все попадавшиеся целые стекла и отходя каждый раз, когда ей надо было вздохнуть. Шланг был старый и подгнивший, и вода шла с привкусом резины, но горло Марсина запело. Он поднял шланг над головой и облился, а потом попытался направить струю в огонь. Но это произвело мало эффекта. Напор был слишком слабым, а пожар – слишком сильным.
Марсин схватил Фиби, когда она пошла на второй круг, и оставил на ее белом свитере кровавый след.
– Разбей потолок, – сказал он. – Дым идет наверх.
Фиби взглянула на крышу у него над головой.
– Предлагаешь разбить стеклянный потолок? – переспросила она, попытавшись развеять обстановку. – Никогда бы не подумала, что ты феминист.
– Фиби, я серьезно. Я здесь погибну.
Фиби шарахнулась от него.
– Извини, Марсин, – потупившись, сказала она. – Я вызвала пожарную бригаду. Они скоро приедут. Уверена, все будет хорошо.
Не дожидаясь ответа, Фиби продолжила кружить вокруг постройки, колошматя по стеклянным панелям на крыше. Но она все время била не под тем углом и расколола только одно стекло. Тонкая струйка дыма винтом поднялась в небо.
Марсин снова ее остановил.
– Дай мне.
Он вырвал грабли у Фиби из рук. Рукоятка стала скользкой от его крови. Марсин поднял железную часть над огнем, целясь в потолок. Но длинные узкие панели оказалось разбить сложнее, чем он ожидал. Они были не сильно шире наконечника граблей. А вокруг все тонуло в клубах дыма. После десятка попыток Марсин услышал звук бьющегося стекла. Но к этому моменту деревянная часть граблей уже почти почернела.
Он попал по железной балке, и она разломилась.
Марсин повернулся к огню за его спиной. Пустые окна были приблизительно фут на два. Он подумал, что мог бы попытаться протиснуться в одно из них, хотя понимал, что это невозможно. Но все остальное он уже перепробовал. Нагнувшись, Марсин смог просунуть наружу голову и руку, но грудь и плечи были слишком мощными и широкими. Он попытался приподнять раму, но она не поддавалась. Он стал пинать кирпичную стену под ней, пока его нога не онемела и не стала холодной и мокрой. Он сделал шаг назад и наступил на битое стекло. Под его ногами образовалась лужа крови.
– Фиби? – крикнул он.
Марсин стоял в углу оранжереи. Уже больше минуты он швырял в потолок разные предметы. Фрагменты цветочных горшков и старых картинных рам. Но ему не удавалось никуда попасть. У него кончились вещи, и он стал взглядом искать Фиби. Она куда-то ушла, чтобы найти еще инструменты. Но Марсин нигде ее не видел. Дым был слишком плотный. Он сел на корточки и кашлял, кашлял. Каждый вздох приносил боль и требовал непомерных усилий. Жар внутри тоже нарастал. Марсину как будто что-то давило на лоб и лицо – так сильно, что горела и слезала кожа. Из глаз текло, веки словно съедало кислотой. Ситуация казалась сугубо безнадежной.
Марсину пришло в голову, что надо было бежать к выходу, как только пожар начался, разгребая руками все на своем пути. Даже если бы он получил ожоги, даже если бы ему ампутировали ноги, даже если бы ему пришлось попрощаться с яйцами – он хотя бы выжил. Но такая это штука – огонь. Превращает любое твое непоследовательное решение в инструмент пытки или сожалений.
Силуэт Фиби возник как видение. Ее маленькие руки схватились за тонкие железные прутья.
– Марсин? – позвала она. – Сюда идет Анатоль. Он поймет, что надо делать.
– Слишком поздно, – Марсин едва мог говорить.
– Не говори так! – нервно и растерянно сказала Фиби. – Я не хотела, чтобы все так получилось, Марсин. Просто хотела преподать тебе урок с этим парафином. Тебе же нельзя курить, помнишь? Я хотела помочь тебе бросить. Это была плохая идея. Теперь я вижу…
От гнева Марсин поднялся во весь рост. Он потянулся к рукам Фиби, но она отступила от решеток.
– Ты же не злишься на меня, правда?
Марсин повернулся лицом к двери. Он не видел ее сквозь ватный дым, но приблизительно знал, где она. Он прислонился спиной к решетке и постарался крепче встать на ноги, глядя прямо перед собой. Какая у него еще была надежда?
– Я тебя убью, Фиби, – громко сказал Марсин, но она не слышала его сквозь дикий огонь.
Потом он задержал дыхание и на максимально скорости рванулся вперед, в пылающую сферу дыма и огня. На третьем шаге он упал.
Это было как упасть в кипяток.
НАЙДЕННАЯ ЗАПИСКА, ПОРВАННАЯ НА НЕСКОЛЬКО ЧАСТЕЙ (продолжение)
За то, что случилось с Марсином, нужно винить налоговиков.
Или самого Марсина.
Он целиком несет ответственность за собственные решения.