Воскресенье 30 мая 1999 года

Странник в странном поезде

Яника повернулась на шум двигателя. Жирный пластик таксофонной трубки соскользнул с уха, съехал по щеке и задел губу. Но это был просто шум дороги в тридцати метрах от нее. И тут ей в рот заговорил металлический, далекий голос:

– Алло? Дом Анатоля.

Но Яника определила по тону, что это не Анатоль. Она сделала два шага назад, чтобы еще раз проверить боковую часть съезда, на которой располагалась небольшая парковка при станции и участок дороги, параллельный ей. Но обе были пусты: ни одной машины не проехало мимо, пока она набирала номер Анатоля и ждала ответных гудков. Она снова прижала трубку к уху.

– Кто это? Дин?

– Да, это я. Ты где?

– Я на станции. Где Анатоль?

Было утро воскресенья – день рождения Анатоля. Яника приехала в маленькую деревеньку Тисбери в Уилтшире, откуда накануне Анатоль забрал Фиби.

– Анатоль… – медленно проговорил Дин с ноткой сомнения в голосе. – А разве он не с тобой?

– Нет, – сказала Яника. – Он должен быть здесь, но его нет.

– Здесь его тоже нет. Он куда-то делся. Мы думали, он пошел встречать тебя.

– Значит, он в пути?

– Наверное. Он сказал, что ты приезжаешь сегодня.

Яника почувствовала, как ее мышцы расслабляются, а плечи растапливает облегчение. Она повернулась спиной к стене и сползла вниз, положив голову на высокий чемодан, стоявший рядом. Провод таксофона врезался ей в шею. Все ее утро вплоть до этого момента было сплошным мучением. Всю дорогу на поезде она то засыпала, то просыпалась. При каждом пробуждении она не могла сообразить, не пропустила ли она свою станцию, пока не объявляли следующую. Эти продолжительные периоды паники изматывали ее настолько, что краткие моменты отдыха не помогали. Все путешествие от самой Австралии представляло собой перманентное чередование дикого стресса с вынужденным бездействием. И моменты стресса слишком выматывали, чтобы Яника могла делать что-то продуктивное во время простоя.

– И скоро он будет? – проговорила она в трубку.

– Я знаю не больше тебя, – сказал Дин.

– Сомневаюсь. Я ничего не знаю. Когда он ушел?

– Примерно час назад.

– Час назад? Но тут десять минут езды, Дин!

– Да нет. Я знаю. Но он не взял машину.

– Что? – Янику охватила та же дезориентирующая паника, как и во время пробуждения в поезде. Она поднялась на ноги и снова оглядела станцию.

– Машину, – проговорил Дин, прячась за гудением проводов, скрывающим тишину. Он казался раздражающе незаинтересованным, как будто Яника просила его подсказать ей слово в кроссворде. – Она здесь, на подъездной дорожке. Я смотрю на нее прямо сейчас.

– Значит, он даже еще не отправился?

– Да нет. Он точно ушел. Майя видела, как он выходил из дома. Я слышал, как хлопнула дверь. Его точно здесь нет.

– Пешком?

– Да.

– Значит, он не может прийти сюда, ведь так?

– Я подумал, что он, может, решил до тебя пройтись.

Янике на секунду показалось, что она до сих пор спит и все это сон.

– Но зачем? Мне нужен транспорт, Дин. У меня багаж.

– Ладно. Я не знаю. Не убивайте гонца.

– Тогда пусть гонец не бредит! – Яника взглянула на оливково-зеленый дисплей таксофона. Время, купленное на монетку в один фунт, уже истекало. У нее была еще одна, но Яника приберегала ее для тележек в магазинах и на экстренный случай. Остальную мелочь она раздала в аэропорту. – У меня мало времени, Дин. Можешь сбегать наверх и проверить, не в комнате ли Анатоль?

– Нет смысла, Яника. Я уже там был. – Дин приподнял очки и потер брови большим и указательным пальцами. Яника его не видела, но знала достаточно хорошо, чтобы быть уверенной: сейчас он делает именно это. – Я искал его. Но не думаю, что он в доме. Я уверен, что он вышел.

– Тогда куда он пошел, если не поехал сюда?

– Я не знаю. Но он сказал, что планировал забрать тебя. Сегодня. Прошлой ночью.

Яника вздохнула и пихнула последнюю монетку в таксофон.

– Но он уже должен быть здесь, Дин. Если даже шел пешком. Путь сюда не занял бы у него час. Он точно ушел час назад?

– Не знаю. Плюс-минус.

– Дин. Мне нужно знать.

Дин застонал. Звук был такой, будто привидение просеивают через сито.

– Имей сострадание, Яника. У меня похмелье. Мне больно даже по телефону разговаривать. Я ответил только потому, что от звона было еще хуже. Я не знаю, когда это было. Примерно шестьдесят минут назад.

– Тогда можешь приехать и забрать меня?

– Я?

– Да. У тебя же есть машина?

В голосе Дина послышалась паника.

– Не думаю, что мне безопасно садиться за руль в таком состоянии, Яника. У меня голова раскалывается. Я не могу смотреть на свет. И полная потеря концентрации.

– Это всего десять минут.

– Мне кажется, я еще не протрезвел с прошлой ночи. Слишком много алкоголя в крови. Не хочу нарушать.

Что-то зашевелилось в кустах. Скорее всего, птица.

– Не может быть у тебя слишком много алкоголя в крови. Сейчас полдень.

– Может.

– Можешь тогда пойти попросить Марсина? Он не будет против.

– Я не знаю, где Марсин. Он тоже ушел. Можешь попытать счастья с Майей, но, по-моему, она пошла в ванную.

– Значит, я тут застряла?

Яника еще раз окинула взглядом окружающую местность с ощущением, что нужно было оставаться в Австралии. Станция была в подлинном смысле пустынна. Она увидела детский ботинок, валяющийся у рельсов, в яме между путями и противоположной платформой. Из дырок в щебне торчали горчичные окурки. И никаких других признаков человеческого присутствия. Одинокая сорока вылетела из кустов. Несколько людей, вышедших из поезда вместе с Яникой, давно разошлись.

– Да нет, – сказал Дин. – Ты же можешь вызвать такси?

– И откуда оно приедет? Из Солсбери? Я проторчу тут еще как минимум полчаса. Я уже тут двадцать минут. Это потерянный час. Я слишком устала, чтобы работать. У меня даже нет денег на еще один звонок.

– Сочувствую, – сказал Дин. – Но я не знаю, что еще тебе предложить.

– Почему вы не ответили на телефон пятнадцать минут назад? Я звонила. И прошлой ночью звонила.

– Он был отключен.

– Телефон?

– Да.

– Почему?

– Я не знаю. Я нашел его в таком виде. И снова подключил. Я собирался позвонить Юли. – Дин понизил голос. – Тут сегодня с самого утра бардак, Яника. Мы все вчера слишком много выпили. Я точно до сих пор пьяный. Хочешь, я вызову тебе такси?

Яника услышала тоску в голосе Дина.

– Я пройдусь, – сказала она, решительно наклонилась и вытянула ручку из своего чемодана. Яника знала дорогу до дома Анатоля. Она время от времени бегала по этому маршруту, когда гостила здесь раньше. Но это было давно, когда она была моложе и спортивнее. А теперь ей за тридцать, она устала, и у нее куча багажа.

Дин сочувственно свел брови.

– И сколько это займет?

– Тут пешком пятьдесят минут, – сказала Яника. – Может, час. Час пятнадцать. Я ходила так раньше, просто без багажа.

– Уверена, что справишься?

– У меня особо нет выбора, Дин. Если Анатоль идет сюда, то мне нужно идти ему навстречу, так ведь?

– Извини, что не смог помочь. Но скоро увидимся?

– Через час плюс-минус. – Яника смотрела, как утекают ее деньги. Уже давно прошло то время, когда телефоны выдавали сдачу, так что она хотела отбить каждый пенни. Она слушала терпеливое дыхание Дина. В последнюю секунду Яника проговорила: – Тогда пока.

– Хорошо…

Звонок прервался. Уклончивый голос Дина сменился монотонным, жужжащим гулом незанятой линии.

Дом Анатоля стоял в двадцати метрах от дороги: рыжий, аскетичный и знакомый. Огромный сад был окружен высокой неухоженной живой изгородью, закрывавшей его от глаз немногочисленных соседей. Потратив где-то час на дорогу от станции, Яника осторожно пробралась между кустами боярышника и вытащила свой чемодан на гравий. Но его маленькие колесики не справлялись с наваленными камнями, и внезапно ей показалось, что она тащит якорь. Яника остановилась, повернулась, сложила выдвижную ручку и взялась за кожаные ремни. А потом услышала звук хлопнувшего багажника за спиной.

Серебристый хетчбэк Майи был припаркован на краю подъездной дороги, как раз между Яникой и домом. Майя стояла за ним, прислонившись к багажнику.

– Ты правда шла пешком?

Яника все еще билась со своим свинцовым багажом.

– Да, – ответила она. – А что?

– Дин сказал, что ты пойдешь пешком. Но я думала, он пошутил.

– У меня не было выбора.

– Неправда. Ты могла подождать. Я была в ванной. Но я бы тебя подвезла. Я даже не мылась. Мне просто было скучно. Я бы обрадовалась поводу выбраться из дома.

– Там негде было подождать.

– Пошла бы в Тисбери. Попила бы кофе.

– В воскресенье?

Майя пожала плечами.

– Где-нибудь наверняка открыто. Ты просто любишь все усложнять, Яника. Я тебя слишком хорошо знаю. Пабы открыты.

– Я слишком устала, чтобы об этом думать, Майя. Я слишком устала даже для этого разговора. Мой лучший друг просто бросил меня на станции. Он уже вернулся?

– Нет. Еще нет.

– Я три недели назад сказала ему, на каком поезде приеду. Посмотри на меня.

Кроссовки Яники были испачканы. Штанины джинс охвачены засохшей грязью, словно огнем: языки брызг и капель поднимались от голеней до самых колен. Она шла по тропинке в мокрой траве, пока не начала утопать в жидкой грязи у размытого края поля. Тогда Яника махнула рукой на тропинку и вышла на дорогу. Теперь, когда наконец остановилась, она почувствовала, насколько потная и мокрая у нее футболка под свитером. Она сражалась со своим чемоданом больше часа. У нее все болело. Где-то на полпути ее даже застала легкая морось, оставшаяся после вчерашнего ливня. Яника переждала дождь под большой веткой старого дуба.

– Ты знаешь, куда он ушел?

Майя покачала головой.

– Фиби в доме. Может, она что-то знает. Я просто искала сигареты. Думала, в машине осталась пачка. У тебя же нет сигарет, да? – Майя забарабанила пальцами по крыше машины, опустив ладонь на багажник.

– Нет, – сказала Яника. – Я не курю. Ты же знаешь.

– Надо было попросить тебя захватить в Тисбери. Марсин скурил все мои.

– Попросить ты могла. Только я бы этого не сделала. – Яника посмотрела налево. Машина Марсина исчезла с подъездной дорожки. – Где Марсин?

– Никто не знает. Его уже не было, когда мы встали утром.

– Они с Анатолем не вместе?

– Нет. Анатоль ушел пару часов назад. Тогда я уже не спала. А Марсин уехал за пару часов до этого. И взял с собой все вещи. У него в комнате пусто. Я пробовала позвонить ему на мобильный, но он не отвечает. Загадка! – весело сказала Майя, как будто что-то действительно объяснила. – Ты же любишь загадки?

– Я?

– Ну ты как минимум любишь головоломки.

– Только не когда они мешают мне жить. Он вернется?

Майя пожала плечами.

– Я не удивлюсь, если он уехал в Лондон. Он склонен исчезать, когда кому-то задолжал. Даже если это просто пачка сигарет.

– Значит, нас только четверо? Ты, я, Дин и Фиби? Непонятно, зачем я так напрягалась. Хотя, конечно, я очень рада тебя видеть, Майя. – Яника слегка смягчилась. – Но было не особо удобно досюда добираться. Я могла бы просто поехать в Лондон.

– Да, – сказала Майя. – Я тоже не понимаю, зачем ты так напрягалась. Если бы мне пришлось идти сюда пешком, я бы просто села обратно на поезд и поехала домой.

– Это не очень логично, – подняла Яника свой увесистый чемодан. – Если бы я села обратно на поезд, то поехала бы в противоположном направлении от дома. Ты пойдешь внутрь?

– Нет. Я собиралась съездить в деревню и купить сигарет. Тебя подкинуть до крыльца?

Яника с сомнением посмотрела на подъездную дорожку.

– Не стоит, – сказала она. – Тут десять метров, Майя.

Яника открыла дверь и прошла внутрь, в прихожую, которую короткий коридор соединял с главной лестницей. Слева от Яники коридор поворачивал направо и вел в кабинет, гостиную и столовую, а слева проходил мимо маленького туалета с душем и сквозь арку вел на кухню. Рядом с лестницей на стене виднелся бледный прямоугольник – раньше там висела внушительного размера картина. Яника провела пальцами по его очертаниям.

– Анатоль внес кое-какие изменения, – сказала Фиби, выходя из арки в конце коридора. – Я увидела тебя с кухни. Дин сказал, что ты скоро будешь. Ужасно, что тебе пришлось идти. Мы думали, Анатоль тебя заберет. Придется теперь следить за ним, когда он что-то планирует. Когда он сам по себе, ему ничего нельзя доверять. Но ты в порядке?

– Без картины все так странно выглядит.

– Стало лучше, – сказала Фиби и немного делано передернулась, обнимая Янику. – Только Гусу нравилась эта картина. Мне она казалась ужасной.

На картине были изображены перескакивающие через забор охотники в аляповатых красных плащах в сопровождении стаи белых и коричневых псов.

– Все время забываю, что Гуса больше нет. – Яника сделала шаг назад, высвобождаясь из объятий Фиби. – Я почти не говорила с Анатолем с тех пор, как это случилось. Он в порядке?

– Кажется, да. Он возвращается в норму, насколько я могу судить. Хотя во вчерашнем вечере было мало чего нормального. Как твой отпуск?

Яника тяжело опустилась на лестницу и взялась за мокрые шнурки. Ноющая боль после прогулки начала сменяться отупляющей усталостью; стресс и раздражение, которые она испытывала все утро, сжались у нее внутри в тугой комок, уступив место всеобъемлющей тоске.

– Не уверена, что Анатоль хочет меня видеть. Он не ответил ни на один мой имейл. Я не смогла связаться с ним по телефону. А потом он оставил торчать меня на станции после того, как я почти сорок восемь часов сюда добиралась.

Яника выскользнула из одного ботинка. Он упал на нижнюю ступеньку, и засохшая на подошве грязь растрескалась как стекло.

– Я надеялась, ты скажешь, что он стал забывчив, – продолжила Яника. – Что не может ни на чем сконцентрироваться. Или даже не может вылезти из постели. Я надеялась, что у него хотя бы будет оправдание.

Фиби взяла салфетку, нагнулась и начала собирать кусочки грязи, растекшиеся по полу.

– Уверена, он хочет тебя видеть. Но ты же знаешь Анатоля. Если это хоть немного утешит, когда он забирал меня вчера со станции, он тоже опоздал.

– Сильно?

– На пятнадцать минут.

– Ты явно его любимица, Фиби. И это была конференция, не отпуск. Я там работала.

– Конференция для философов?

– Да.

Фиби посмотрела на Янику с недоверчивой улыбкой.

– И даже процентов на десять это не был отпуск? С морем, солнцем, песком и всем таким?

Яника стащила второй ботинок и тоже сбросила его на пол, навалив новую кучу грязи там, где Фиби только что убрала.

– Там сейчас зима, – сказал Яника, горестно глядя на свой беззащитный носок. – Извини, – добавила она. – Я не специально.

– Зима? – повторила Фиби, глубокомысленно качая головой, будто о зиме она только слышала, но на самом деле не очень в нее верит. – Но разве зима там не теплее нашего мая?

– Там была погода для джинсов и свитеров. – Яника крепче укуталась в свой кардиган. – И к пяти часам уже становилось темно.

Фиби смяла салфетку и поднялась. Она игриво бросила ее в Янику, и они обе проследили, как салфетка отскочила от колена, но никто не попытался ее поймать. Она упала внизу лестницы. Фиби наклонилась, подняла салфетку и скатала плотнее.

– И где проходила конференция?

– В одном из университетских корпусов.

– То есть ты как минимум выходила из гостиницы?

Яника пожала плечами.

– Мы пару раз ездили в Сидней. Ходили в рестораны, бары и все такое. Но только после работы. Это был не отпуск.

– И как там? Рай?

– Это просто обычный город, Фиби. Там много пляжей, если тебя это интересует. Но большую часть времени я работала. Я не большая любительница пляжей.

– Нет. Я и не думала, что ты любительница. – Фиби подобрала ботинки Яники и поставила их на стеллаж для обуви в закутке под лестницей. – Но мне всегда хотелось побывать в Австралии. – Она нахмурилась. – Может, однажды и удастся.

– Понятно. Ну, я не твой турагент. Но если соберусь туда снова, сообщу тебе. – Яника смела остатки грязи носком в сторону. – Фиби. Здесь что-то случилось прошлой ночью?

– Например?

– Не знаю. Ссора? Драка? Что-нибудь может объяснить исчезновение Анатоля? Или Марсина? Ты сказала, вечер был ненормальный.

– О, да мы просто слишком много выпили.

– И ты не волнуешься за них?

Фиби, кажется, удивил этот вопрос.

– А должна?

– Ты постоянно волнуешься. Обо всем.

– Неправда. – Фиби воткнула палец в смятую салфетку. – И вообще, Анатоль ушел всего два часа назад. Сегодня его день рождения. Он может быть где угодно. Он мог пойти за тортом. Может, он просто потерял счет времени.

Яника сложила руки на груди, привалилась к стене и закрыла глаза.

– Я могла бы сделать ему торт, – пробормотала она.

– Правда? – скептически сказала Фиби.

– А почему нет? Неужели это так сложно?

– А насчет Марсина – кто знает? Майя сказала, что у него кончились сигареты. Может, он поехал за ними.

Яника покачала головой, чувствуя, как ее накрывает первой легкой волной сна.

– Это как с картиной на стене. Все как будто какое-то не то. И от этого не по себе.

– Если ты обо мне, – недовольно произнесла Фиби, – то это просто похмелье. Все стареют, Яника. Мы уже не можем пить так, как раньше.

– Я не о тебе. Я обо всем. Поэтому я и сказала – «всё».

Яника почувствовала, как салфетка стукнула ей прямо в лоб. Она открыла глаза. Фиби стояла перед ней, сунув руки в карманы и шаловливо улыбаясь.

– Может, поможет чашка чая?

Яника смотрела на подъездную дорожку, с нетерпением дожидаясь возвращения Анатоля. Она сидела за кухонным столом и выкладывала узоры из подставок под кружки. В дальнем конце комнаты кипел чайник. Фиби стояла между ними у открытого холодильника.

– Не понимаю, что Анатоль планировал нам на обед, – громко сказала Фиби, перекрикивая чайник. – Видимо, голод. Но есть еще куча остатков со вчера, если хочешь.

– Я съела сэндвич в поезде.

Чайник отключился. Из коридора послышался шум чемодана – его маленькие, твердые колесики было ни с чем не спутать. В арке возник виновато сгорбившийся Дин. С собой он притащил чемодан Яники.

– Яника, это твой?

– Да. Что ты с ним делаешь?

– Я не знал, что он такой тяжелый. Ты же здесь всего на одну ночь, нет?

– С этим чемоданом я летала в Австралию, Дин. Я не была дома.

– Извини. – Дин нахмурился. – Я думал, была.

– Нет. Прошлой ночью я остановилась в отеле рядом с Хитроу.

– Я не понял, что у тебя с собой столько всего. Я бы дошел до станции и помог тебе его донести, если б знал. Или хотя бы встретил на полпути.

– Я тебе сказала, что я с багажом.

– Но я представлял рюкзак, – сокрушенно произнес Дин. – Ты всегда с рюкзаком.

Фиби взяла пакет молока из холодильника и подошла к чайнику. Из его носика рвалась вверх лента пара.

– Ты не знал, Дин. Ты сделал все, что мог.

Дин беспомощно покачал головой.

– Я мог бы встретить тебя вчера в аэропорту, если б ты попросила. Мне кажется, так было бы лучше всего. И тогда бы мы сразу поехали сюда. И успели как раз к тому времени, когда Анатоль читал наши истории.

– Все в порядке, Дин. – Яника закрыла глаза. – Мне надо было поспать. Мне и сейчас надо поспать. Я совсем не спала в самолете. Да и в отеле не особо.

– Но ты могла бы поспать в машине, – продолжал Дин. – Я бы не возражал. Включил бы радио или еще что-то.

– Сейчас нет смысла это обсуждать, – сказала Яника.

– Ну да, наверное, нет.

Дин повез чемодан обратно по коридору.

– Дин, погоди, – поднялась со стула Яника. – Какие истории?

Суббота 29 мая 1999 года

Ручка и бумага

Майя, Дин, Фиби и Марсин начали писать свои рассказы около часа дня, где-то через час после приезда Марсина. Они сидели в гостиной настолько далеко друг от друга, насколько позволяла мебель. Анатоль оставил их и пошел делать обед.

Фиби отложила ручку, закинула руку на спинку дивана и взглянула на капли дождя, разбивающиеся о стекло. Дин краем глаза заметил ее движение и посмотрел в том же направлении. Они оба сидели боком на продавленном зеленом диване, и их ноги делили центральную подушку.

– Вот оно, настоящее атмосферное давление! – сказал Дин, тыкая ручкой в сторону окна. – Нас держит в плену плохая погода! А это – наши принудительные работы!

Он помахал своим красным блокнотом. Но в комнате было слишком мало света, чтобы он отразился в стекле; движение оказалось почти незаметным. Единственным ярким отражением были лишь оранжевые очертания огня. Дин вздохнул и бросил блокнот на стол. Последние полчаса он периодически подступался к нему, как к тарелке с закусками, когда находило вдохновение.

– Вы уже закончили? – спросил Марсин, заранее раздражаясь.

– Я еще не начал, – сказал Дин; он взял ручку в одну руку и в шутку проткнул ей другую, пропустив между пальцами; потом схватил ее другой рукой и проткнул первую. – Я только составил список разных способов убийства. Но истории у меня пока нет.

Марсин взглянул на Фиби, которая держала блокнот на левом колене. Его страницы были исписаны аккуратным, закругленным почерком.

– У тебя уже много, Фиби, – сказал он. – Ты уже, наверное, почти закончила?

– Я ничего из этого не оставлю, – угрюмо взглянула на него Фиби. – Это оказалось гораздо сложнее, чем я думала.

– Прошло только полчаса, – заметил Дин.

Марсин нахмурился и повернулся к пустой странице.

– Для тебя это должно быть легко, Фиби. Ты изучала литературу.

– Я изучала французский, – возразила Фиби. – Литература занимала лишь небольшую часть. И в жизни я этой частью больше не пользуюсь.

– Это хоть что-то по сравнению со мной, – сказал Марсин. – Почему мы не могли вместо этого поиграть сегодня в игру, в которой я был бы хорош? Что-нибудь связанное с математикой…

Майя лежала на цветастом ковре у огня, подложив подушки под грудь и шею. Ее лицо зависло в нескольких сантиметрах от пола. Она водила колпачком по губам, потом взяла в рот и подышала в него несколько секунд, потом достала и положила на ковер, где на кляксы ее слюны мгновенно налипли ворсинки.

– Это не так сложно, Марсин. Просто представь, как кто-то из нас мучительно умирает, а потом в подробностях это опиши.

– Почему обязательно мучительно? – спросила Фиби.

– Тебе легко, – на этот раз Марсин обращался к Майе. – У тебя творческая работа, Майя! Ты художник. Я работаю в финансах. Воображение постепенно атрофируется. Испаряется. Исторгается. Ис…

– Используется всеми, кроме тебя, Марсин, – подхватила Фиби. – Все остальные тут постоянно пишут такие истории! Мы регулярно собираемся и играем в эту игру без тебя!

– И меня, – сказал Дин, не уловивший сарказма Фиби. – Я учился на инженера. – Он взял свой блокнот и начал рисовать: сначала начертил произвольный полигон, а потом стал уверенно делить его на все более и более мелкие треугольники. – Я думаю попробовать поработать наверху. Там я смогу сконцентрироваться. Буду в спальне, если понадоблюсь. – Но никто не ответил, и Дин не сдвинулся с места. Посмотрел на Фиби; потом снова глянул в окно. – Мне кажется, может начаться гроза.

– Может, это конец света, – сказала Майя. – Нострадамус предсказал его в этом июле. Мог промахнуться на пару месяцев. Или в июле будет конец конца, а это просто начало? Может, на конец света требуется два месяца?

– Было бы идеально, – сказал Марсин. – Я смогу бросить курить и разделаться с этой историей, не приложив никаких усилий.

– Убьешь двух зайцев, – сказал Дин, – одним апокалипсисом.

Фиби с печальной надеждой посмотрела в окно, завороженная видом зеленого сада Анатоля в пелене дождя.

– Вы трое можете умирать, если хотите. А я не хочу умирать в эти выходные.

Прогулка под дождем

Сразу после обеда всей компании подали третью порцию коктейлей. Анатоль сделал космополитен: примерно с гулькин нос липкой красной жидкости на дне бокала для мартини. На вкус коктейль был до нелепости сладкий, пока алкоголь не добирался до языка и не перебивал все остальное.

– Этот я буду тянуть медленно, – сказал Дин.

Пятеро друзей сидели в гостиной. Они подняли бокалы, но никто не счел необходимым чокаться с соседями: в своей жизни они делали это слишком много раз.

– Что с дождем? – сказала Майя, выглянув в окно на отряхивающийся от воды сад. – Он прекратился, Дин. Ты сказал, начнется гроза.

Дин потупился.

– Я имел в виду, позже.

– Тогда, думаю, я пойду прогуляюсь, – сказала Майя. – Пока он не вернулся.

Марсин поднял голову.

– Ты же не закончила свой рассказ, правда?

Зал прибытия

Дин подъехал к дому вскоре после Майи; в двадцать пять минут двенадцатого утра его темно-синий «Форд-Мандео» аккуратно свернул в просвет между кустами боярышника и тяжело осел на гравий подъездной дорожки. После остановки на заправке Дин еще час ехал под проливным дождем, так что теперь почувствовал такое облегчение, будто улегся на пуховую перину, хотя мелкие камушки были твердые и острые. Его машина натужными рывками двигалась по вязкому гравию, скрежеща колесами, но в итоге остановилась рядом с единственным стоящим здесь автомобилем: серебристым хетчбэком Майи. Дин на секунду удивился, как Майе удалось его опередить, хотя отправилась она почти наверняка позже. А потом он вспомнил, насколько мало значения Майя придает человеческой жизни, особенно своей. Наверное, она ехала на полной скорости, ни разу не задумавшись о возможных неприятных последствиях.

Дин тяжело вздохнул, выключил фары, дворники и двигатель. Ветровое стекло за секунду залило водой.

Не было еще и полудня, а он уже выдохся.

– Я выжил, – говорил Дин через десять минут в телефон своей жене Юли. – Не смейся. Это было опасно. Ты просто не видела, насколько все было плохо.

Парадная дверь дома Анатоля вела в светлую прихожую, которую короткий коридор соединял с центральной лестницей. Лестница вела наверх и вглубь дома, где-то на полпути поворачивая налево; под ней скрывался небольшой закуток, прямо напротив входной двери. В этой узкой нише всегда было темно, потому что ее обрамлял разворот лестницы, и, как почти все остальные пространства в доме, она была забита старой мебелью. В одном углу стояла никому не нужная вешалка для шляп, в другом – стойка для зонтов. Тут же располагался экстравагантный столик для шитья из орешника, куда Анатоль бросал свои ключи и почту, кованая подставка для обуви, а также гигантские, зловещие часы с боем, которые давно перестали функционировать и вводили в заблуждение входящих, сообщая, что сейчас либо полдень, либо полночь.

Посреди всего этого барахла стоял Дин, опутанный витым проводом телефона Анатоля: тот висел на стене над подставкой для обуви. Дин оперся на балясину лестничных перил и держал у уха изящную красную трубку.

– Я тебя не проверяю. Просто не хочу, чтобы ты волновалась. Я мог погибнуть! – Дин уже переоделся из дорожного костюма в бледно-голубой джемпер и серые брюки; впрочем, в приглушенном свете они казались одинаково синими. – Ладно! В следующий раз буду звонить только если действительно умру. Да. Хорошо. Я тоже тебя люблю.

Дин повесил трубку и пошел в гостиную; Майя лежала на красном кожаном диване спиной к двери. Она слышала, как он приехал, и выжидающе запрокинула голову, чтобы поздороваться. Яркий глянцевый журнал лежал раскрытым у нее на животе, напоминая пулевое ранение. Дин вздрогнул, увидев ее перевернутое лицо. Он уперся локтями в спинку зеленого дивана и посмотрел на нее сверху вниз. У его ног стоял подарок Анатоля, обернутый в золотистую бумагу. Дин привез его в багажнике и уже внес в дом.

– Не понимаю, как ты можешь так сидеть после трех часов в машине? Тебе не хочется растянуться?

– Была б моя воля, – лениво ответила Майя, – я бы в такой позе и ехала. Как Юли?

– Жить будет. Просто подхватила простуду. Но довольно мерзкую. Врагу не пожелаешь. У нее всю неделю из носа течет как из-под крана. Она как будто по кубику льда в каждую ноздрю пихнула.

– Да, звучит не очень приятно. – Майя взяла несколько страничек журнала, согнула их и использовала уголок, чтобы вычистить грязь из-под ногтей. – Она не беременна, нет?

– Нет, – удивленно сказал Дин. – А что? Обычно во время беременности течет из носа?

– Просто в последнюю нашу встречу она не пила. Ни капельки. Видимо, думала, что я не замечу. Но Юли всегда пьет.

Дин непринужденно обогнул диван и плюхнулся на него, изображая усталость.

– Наверное, похмелье. Ты же знаешь, какое суровое у нее бывает похмелье.

Майя выросла в том же городке, что и Фиби с Юли, и знала обеих со средней школы.

– Это было в прошлый понедельник, после работы. Ни у кого не бывает похмелья в понедельник вечером.

– А ты пила?

– Конечно. Два двойных джин-тоника.

– Тогда, может, она выпила, а ты это просто не запомнила?

– Я выпила, Дин. А не напилась.

– Ладно. Но я не знаю, что тебе сказать, Майя. – Дин взял журнал из стопки под кофейным столиком. Что-то про сельскую жизнь. Он не обратил внимания на обложку. – Она не беременна. Ты же помнишь, что на время поста она решила воздержаться?

Майя взглянула на него.

– От чего, от секса?

– От алкоголя.

– Но пост кончился несколько недель назад, нет?

– Я знаю, но она сейчас меньше пьет. Немножко отвыкла. Но это ненадолго.

Майя вернулась к своим ногтям.

– Она будет не первой, кто запаниковал после тридцати и сразу же завел ребенка. Моя сестра сделала именно это.

– Ей двадцать восемь, Майя. И она не ждет ребенка.

– Тебе тридцать. Может, она паникует опосредованно. Через тебя.

– Может, – сказал Дин и громко зашуршал журналом. Страницы пестрели объявлениями о продаже недвижимости – большинство домов стоили за триста тысяч фунтов. Фотографии рядом с ценами выглядели вычурно и безвкусно: коттеджи с крытыми соломой крышами, грунтовыми теннисными кортами, голубыми бассейнами под деревянными перекрытиями и громоздкими балконами с видом на поля и фермы.

– В таком случае, надеюсь, я не испортила сюрприз. – Майя пожевала ткань своего воротника. – Иногда муж узнает не первый. Наверное, стоило спросить Фиби.

Дин швырнул журнал на стол с громким шлепком.

– Ладно, Майя. Я скажу тебе правду. Юли беременна. Но об этом пока никто не знает. Даже семья. Еще слишком рано. Сама знаешь – всякое может случиться. Мы не хотим никому говорить. Даже Фиби.

– Я умею хранить секреты, – сказала Майя, улыбаясь своей маленькой победе.

– Серьезно? – Дин расстроенно покачал головой. – Со всем уважением, Майя, но у тебя рот как скандальный таблоид. Пожалуйста, не говори никому.

Майя изобразила, будто закрывает рот на замок.

– Что же., в любом случае поздравляю. Это, я так понимаю, хорошо?

– Это хорошо. Но можем мы, пожалуйста, об этом не говорить?

– Обещаю. Мне же тогда придется представлять, как вы двое занимаетесь сексом.

– Пожалуйста, не надо.

– А Фиби точно не знает?

– Нет. Не знает. И она обидится, если узнает от тебя, а не от Юли. Ты же знаешь, что такое сестры.

Майя пожала плечами.

– Я никому ничего не скажу.

Дин подоткнул под себя руки и попытался расслабиться, но не смог удобно устроиться на продавленном диване. Он снова поднялся и пошел к двери. Майя удивилась, что он собрался уходить.

– Ты куда?

– Снова звонить Юли, – простонал Дин.

– Я больше никому не скажу! Да я и Майе не говорил. Она уже знала. Ты сама себя выдала. Не могла заказать шенди или что-то типа того?

Дин снова говорил по телефону. Он играл с проводом, соединявшим трубку с рычагом на стене: растягивал небольшой участок, вставлял пальцы между петлями и отпускал, так что резина стягивала кожу. Ощущение было такое, словно он вставлял палец в железную подставку для тостов. Дин нервно бормотал:

– Ладно. Я сейчас успокоюсь. Я уже успокоился.

Он попытался высвободить руку, но провод не отпускал.

За панелями из матового стекла, обрамлявшими дверь, скользнула тень: комета, или машина, или что-то еще. Дин не мог различить за шумом дождя, но, скорее всего, это Анатоль вернулся со станции. Или, может, приехал Марсин. Дин попытался максимально близко подойти к двери – провод растянулся и удлинился и стал больше похож на бивень нарвала, чем на штопор, – и рассмотреть что-то в размытых окнах. Но увидел лишь пятна цвета. Он убрал трубку от головы, так что голос Юли немного стих, и прижался к дереву ухом. Сквозь непрекращающийся шелест дождя Дин услышал звук захлопнувшейся автомобильной двери, а потом стеклянный хруст ботинок по гравию.

Снаружи кто-то сказал:

– Вижу, в гнезде уже две птички.

Дин узнал голос Анатоля, а потом услышал и Фиби:

– Можешь открыть багажник?

Он отпер дверь на улицу, и она открылась внутрь, в его сторону, подгоняемая шумным ливнем. Потом Дин вернулся к телефонному рычагу на стене. Юли что-то говорила: ее далекий голос потрескивал от помех.

– Наверное, ты права, – прервал ее Дин. – Я слишком остро отреагировал. Мне пора идти. Анатоль приехал. – Он прикрыл трубку ладонью на тот случай, если Анатоль ляпнет какую-нибудь непристойность или даже хуже: начнет утомительный обмен любезностями с Юли, используя Дина в качестве постылого посредника. – Да, я передам ему. Я тоже тебя люблю.

Он повесил трубку, услышав приближающийся шорох полиэтиленовых пакетов. Анатоль распахнул дверь, шурша пакетами по дереву. Он держал по три в каждой руке: белые ручки из истончившегося пластика врезались в кожу.

– Нормально добрался? – спросил Анатоль, заметив Дина в закутке напротив двери.

– Добрался, – ответил Дин. – Но я бы на лодке поплыл, если б знал, какая будет погода.

– Погоди минутку, – извинился Анатоль, приподняв гроздь пакетов, как белый флаг. – Часть еды уже начала подтаивать. Я забыл, что купил кое-какую заморозку.

– Помочь?

Но Анатоль не ответил. Вопрос затерялся в общем хаосе, пока он пробирался с покупками по узкому коридору на кухню: пакеты при каждом шаге бились о коленки. Потом шум затих и прекратился, но вместо него зазвучали приближающиеся шаги. В пустом дверном проеме возникла Фиби: к груди она прижимала увесистую кожаную дорожную сумку.

Дин рассмеялся:

– Ты что, коня седлать собралась?

Фиби сощурилась на него из-под мокрых ресниц. Провела рукой по волосам и стряхнула капли, собранные в ладонь.

– Что ты здесь делаешь? Меня ждешь?

– Я говорил по телефону, – ответил Дин. Он подергал трубку на стене, проверяя, надежно ли она легла на рычаг. Потом его пальцы ненадолго задержались на гладком пластике. Он никогда не знал, куда девать руки.

– С Юли? – спросила Фиби.

Дин коротко кивнул.

– Это просто простуда. Она отдыхает. Все будет хорошо.

– Конечно, все будет хорошо. Моя сестра – ипохондрик. – Фиби поставила сумку рядом с дверью. – Она точно не приедет?

– Нет.

– А если ей станет лучше? Она не может присоединиться к нам завтра?

– Это маловероятно. Ей придется садиться за руль. – Дин сунул руки в карманы. – Рад тебя видеть, – жалобно произнес он. – А ты меня?

Фиби проигнорировала вопрос и зашла внутрь.

– Можешь помочь мне донести сумку наверх?

Дин покорно наклонился и взял сумку. Начал подниматься по лестнице, но остановился на второй ступеньке и обернулся в ожидании Фиби.

– Все нормально? – прошептал он.

– Мне кажется, нам надо поговорить, – ответила Фиби.

Прогулка под дождем (продолжение)

Прогулка привела Майю на задворки кладбища в Норт Хэтче. Она собрала в охапку тринадцать белых роз и лилий, которые были аккуратно сложены на могиле Гуса, и отложила их в сторону. Без них могила приобретала некое аскетичное благородство, тогда как с ними выглядела просто заброшенной и печальной. Куцый холмик зарубцевавшейся ткани. Просто продолговатый пригорок сырой земли без надгробного камня в окружении одной лишь травы. В изголовье стоял вытянутый деревянный крест с именем «Августин Блум». Под ним – даты рождения и смерти.

Майя встала на корточки и начала фотографировать. Дождь прекратился, но земля была по-прежнему влажная. Она чувствовала, как мокрая трава липнет к ее ногам. Майя улеглась на живот и попыталась взять в кадр могилу вместе с высокими кедрами позади. Но деревянный крест выглядел потерянно в сочетании с кучкой грязи перед ним: как будто маленький торс уныло склонялся над огромным животом. Майя встала, взялась за перекладину креста и выдернула его из земли.

Он вышел с легкостью, хотя древко было длиннее, чем Майя ожидала. А внизу оказалось плоским. Майя скорее представляла себе кол. Она перенесла его к изножью могилы, где он сильнее выделялся визуально, потому что земляной холмик оказывался позади, и попыталась воткнуть в землю. Но тупой конец застрял после нескольких дюймов, и крест выглядел абсурдно высоким – как мачта корабля викингов. Майя надавила на него всем весом, уперевшись в перекладину локтями, но он только накренился и опрокинулся, выкорчевав кусок земли. Майя приземлилась лицом в траву.

– Твою мать, – проговорила она и отряхнула землю с рук.

На кладбище было пустынно. Даже птицы улетели из-за плохой погоды. Майя осмотрелась в поисках лопаты или совка, но не нашла ничего подходящего. Она снова встала на колени и стала рыть рыхлую землю голыми руками, прикидывая, сможет ли докопаться настолько глубоко, чтобы нащупать крышку гроба. Но вскоре Майя почувствовала, что ее ногти словно отходят от пальцев. Она разочарованно выдернула руки из ямы и вытерла о траву.

Затем Майя вернула крест на первоначальное место. Но влажная земля успела осесть с того момента, как она выдернула древко. Она смогла вогнать его в углубление только частично. Крест встал под углом, как старое, потрепанное чучело.

– Да е-мое…

Майя вынула крест и положила его горизонтально, добавив осквернение могил в свой список грехов.

– Ну и ладно.

Здесь же должен быть какой-то смотритель или что-то в таком духе. Кто-нибудь починит. Она последний раз сфотографировала разрушенную могилу, потом взяла цветы и бросила обратно на кучу.

– Прощай, Гус. Жуткий ты старик.

Зал прибытия (продолжение)

Гнилые ставни в комнате Фиби были распахнуты. Пока она пыталась их закрыть, Дин поставил ее сумку на край кровати. Испугавшись, что дно сумки может быть мокрым или грязным, он переставил ее на пол. А в итоге водрузил на комод с ящиками.

– Куда мне ее поставить? – спросил он.

– Куда хочешь, – равнодушно ответила Фиби. Она старалась дотянуться до карниза, чтобы максимально раздвинуть шторы, но грязный белый хлопок постоянно возвращался на прежнее место, закрывая большую часть окна с обеих сторон. Комната Фиби была самой маленькой и темной из всех пяти гостевых спален: она располагалась в глубине дома, а окно в ней было в два раза меньше, чем в остальных. Она добровольно согласилась ее занять во время их первого визита – акт демонстративного самоуничижения, – но так в ней и осталась. В комнате превалировали кремовые и серые тона. На стене над кроватью висело мрачное резное распятие с изможденным Христом.

Дин сложил руки и посмотрел на сумку. Снова спустил ее на пол.

– Так о чем ты хотела со мной поговорить?

Фиби оставила шторы в покое и развернулась, облокотившись на стол.

– Где Майя?

– Внизу.

– А Марсин?

– Он еще не приехал. Мы можем поговорить, Фиби. Тут безопасно. Никто нас не услышит. Мы можем делать, что хочешь.

– Мне нужно тебе кое-что показать, – сказала Фиби.

– Ты на меня злишься?

– Что?

– Ты меня не обняла, – пояснил Дин. У Фиби была привычка всегда всех обнимать. Дин был уверен, что Майю она обнимет в ту же минуту, как увидит, хотя сама Майя даже рук не поднимет; она всегда лишь позволяла себя обнять. А Анатоля Фиби наверняка обняла уже с утра.

– Я не злюсь на тебя, Дин. Я испытываю полную противоположность злости. Просто я волнуюсь.

– Волнение – это не противоположность злости.

– Я рада тебя видеть, поверь…

Приободренный Дин обнял Фиби за талию. Она напряглась, но вскоре он почувствовал, как ее плечи размякают под его ладонями, а ее щека оказывается у его груди.

– Но я волнуюсь о том, что будет дальше, – прошептала Фиби.

Объятие – это просто приветствие, в котором оба участника забывают о времени. Через полминуты Дин наклонился, чтобы поцеловать Фиби, но она положила руку ему на грудь и оттолкнула.

– Мне кажется, Юли знает о нас.

Ночь воскресенья 30 мая 1999 года

Оконная рана

Трагедия разразилась поздним вечером воскресенья, когда весна наиболее наглядно продемонстрировала свое непостоянство. Дождь внезапно прекратился, и ночь наполнилась шипящим рокотом насекомых; легкий бриз доносил цветочные полутона сквозь открытые окна; перешептывающиеся шторы сияли белизной в лунном свете. Стакан лимонада дрожал на столе.

Дин бродил по комнате. Он пошел спать вскоре после полуночи, но не ложился уже целый час, нарезая круги в темноте. Сжав кулаки, он боролся со сном. Половицы у него в спальне были растрескавшиеся и громкие. Но Дин запомнил тихие участки, прощупав и потыкав их ногами, и теперь мог совершить весь путь по комнате совершенно бесшумно: от двери к кровати, потом до шкафа и так далее. Он остановился у стола и взял стакан. Холодная жидкость медленно прокатилась по горлу и немного взбодрила.

Дин подошел к окну и прислонился лбом к стеклу. Через двойную раму ему как раз было видно пруд в глубине сада: черное пятно на темно-синей лужайке. Дин ходил туда сегодня днем. Он положил один из камней на самом краю, чтобы он нависал над водой: если на него неудачно наступить, то можно свалиться в пруд. Особенно если выпить. А если еще и удариться головой при падении – случайно или с небольшой помощью, – то можно и захлебнуться в неглубокой воде. Это будет легкая смерть. Три минуты, и в саду снова станет тихо: лунный свет продолжит падать на черную воду, которая вновь превратится в винил.

И никто не сможет догадаться, что это была не случайность.

Дин подошел к дубовому шкафу, снял шерстяной джемпер с узором и с любовной нерешительностью подержал в руках. Потом повесил на плечики. Затем снял майку и вельветовые брюки и стянул носки. Боксеры вызвали у него некоторые колебания, но он решил их оставить. Потом надел халат и перчатки для вождения, включил свет и взглянул на себя в зеркало. Глупо было отрицать, что перчатки выглядели подозрительно. С ними было бы гораздо проще, но все его тело было в нежно-голубой махре, а руки – в черной коже. Он снял их, а потом снял и нижнее белье.

На него глядели его гениталии.

Проблема заключалась в воде из пруда. Все, что туда попадет, станет грязным. А Дин никак не мог постирать свои вещи, не вызвав подозрений. И надежно их спрятать тоже не представлялось возможным, особенно если полиция начнет расследование. Пару трусов он, может, еще и спрячет, но уж точно не мужской джемпер. Так что план состоял в том, чтобы просто сделать все голым. В воде будет холодно, возможно даже сведет ноги, но зато все произойдет быстро. А потом он вернется в дом и примет горячий душ в ванной внизу, где никто его не услышит. После душа он ляжет в постель, предварительно глотнув виски, чтобы крепче уснуть. Когда на следующее утро он проснется, все неприятности уже будут позади.

Дин выключил свет и присел на корточки у двери, выглянув в замочную скважину. В коридоре было темно. Он ничего не слышал, кроме прерывистого дыхания из комнаты слева. Звук был такой, будто кто-то проглотил трещотку. Он присел на кровати и снял обручальное кольцо, а потом расстегнул ремешок часов. Был час двадцать девять ночи.

Дин задержал дыхание.

А потом послышался стук – единственный удар костяшек о дерево.

Дин открыл дверь. Фиби прислонилась к дверному косяку, слабо улыбаясь в крапчатой темноте. Даже пьяная, она оставалась пунктуальной.

– Ты готов? – спросила она.

– Готов.

Фиби кивнула.

– Раз ты готов… – У нее заплетался язык. Ее гласные были лишены всякой твердости. Они были как перезрелые фрукты. Она потянулась к нему и поцеловала.

– Остальные… – пробормотал Дин захваченными губами.

– Они все спят. Я слышу их дыхание.

– Я волновался, что ты слишком много выпила.

Фиби уперла руки в бока и покачала головой.

– Я не наседала. Когда пошла вторая бутылка шампанского, я вылила свое в горшок с цветком.

– Я тоже не наседал, – кивнул Дин.

На самом деле он сходил в ванную и выблевал все шампанское в раковину, покрыв белый фарфор легкой прозрачной пеной. Его стошнило уже третий раз за вечер – отчасти из-за нервов, отчасти в качестве упреждающего планирования. Но этими деталями он с Фиби не поделился. Она снова его поцеловала, ввалившись в комнату.

Потом закрыла дверь и включила свет.

Дин и Фиби украдкой спали уже почти месяц, скрывая свою связь как от друзей, так и от Юли.

– Дин. Почему ты голый? Я думала, ты готов.

– Я голый только под халатом, – сказал Дин, кутаясь в махровую ткань. – Никто меня не увидит. Кроме тебя.

– Ты не можешь идти на улицу в таком виде. Продрогнешь до смерти.

Фиби была одета по-уличному. На ней были джинсы, пальто, пара сапог и овечий шарф.

– Там не холодно, – возразил Дин.

– Не говори глупостей. – Фиби снова уперла руки в боки и стала похожа на школьную учительницу. – Схватишь пневмонию. Надень брюки.

– Какой смысл одеваться, если мы все равно планируем все снять? – Дин попробовал робко подмигнуть, но Фиби только отвернулась, отмахнувшись от милого жеста, как от теннисного мяча. – Кроме того, – добавил он, – одежда все равно промокнет в траве.

– Мы не станем заниматься сексом на улице, – сказала Фиби, открыв шкаф и перебрав вещи, которые там висели.

Дин тяжело опустился на кровать. Матрас под ним просел. Его внутренние пружины просели еще сильнее.

– Тогда зачем мы туда идем?

– Я подумала, мы пойдем гулять под луной. В какое-нибудь романтическое место. А потом вернемся сюда, где нас ждет теплая постель. – Фиби взяла джемпер, в котором совсем недавно был Дин. Еще она достала те же песочного цвета брюки и свежие трусы и носки. – Вот, почему бы тебе не надеть это?

Дин вздохнул, когда она протянула ему одежду. Джемпер был мягкий и мгновенно впитывал влагу – просто шерстяная губка. Он с несчастным видом натянул его на голову. Если он его намочит, то не высушит уже никогда.

– Сейчас май, Фиби. Мы не в Арктике.

Ему надо будет его снять, когда они окажутся снаружи. Как и все остальное. Рядом с прудом стояла колонна в псевдоготическом стиле. Можно спрятаться за ней и раздеться. Фиби, конечно, поднимет шум, но к тому моменту будет уже неважно, что она подумает.

– А как насчет пальто? – спросила она. – И зонтика?

– Мне не нужно пальто. Дождь прекратился.

Фиби подошла к столу и высунулась из окна. Ее бедра оказались вровень с нижней частью рамы. Одной рукой она держалась за подоконник, а другую подняла к небу.

– Дождь есть, – сказала Фиби, просунув голову обратно внутрь. – Почему бы нам просто не остаться здесь?

Дин испуганно посмотрел на нее:

– Я думал, он кончился.

– Значит, начался снова.

– Ты уверена?

– У меня рука мокрая. Сложно на этот счет ошибаться.

Дин поднялся, все еще голый ниже пояса. Он поспешил натянуть на себя остальную одежду.

– Я не против дождя, если он несильный. Надену куртку.

Фиби покачала головой.

– Я не хочу на улицу. У тебя была здравая мысль – остаться нагишом. – Она начала расстегивать свое дутое пальто.

– А если нас кто-то услышит?

– Я в этом сомневаюсь. Все выпили.

– Но на улице разве не более романтично?

– Там дождь, – сказала Фиби. – И я не леди Чаттерлей.

Дин поглядел в окно и покачал головой. Он пытался вспомнить, куда дел перчатки.

– Ты уверена, что там дождь? Может, просто вода капает с крыши? Такое бывает.

– Не думаю, – сказала Фиби.

– Можешь проверить, чтобы уж наверняка?

– Я слышу его шум в листве. – Фиби снова выглянула из окна, уперевшись обеими руками в подоконник. – Жалко. Такая прекрасная ночь.

Дин нашел перчатки в карманах своего халата и натянул на дрожащие руки. А потом совершил единственный подлинно импульсивный поступок в своей жизни. Он подошел к окну, схватил Фиби за ноги, перевернул и скинул вниз. До земли было четыре с половиной метра.

Все произошло меньше чем за секунду. Фиби перевернулась, шлепнулась на спину и ударилась головой о плиты.

– Девяносто восемь, девяносто девять…

Дин досчитал до ста. Он все еще был в своей комнате и смотрел в окно. Фиби не двигалась. Она была либо мертва, либо без сознания. Дин сделал глубокий вдох. В любом случае сейчас он должен этим воспользоваться. Нужно бросить ее тело в пруд, подержать под водой, а сверху уронить шатавшийся камень, как будто она сама упала. Дождь смоет кровь с плитки. Никто не сможет догадаться, что случилось на самом деле, или связать это с ним.

Он подошел к шкафу и стянул перчатки. Снял джемпер и повесил его обратно на плечики. Потом снял брюки и положил в один из ящиков шкафа вместе с носками. Он снова задумался по поводу трусов, но их тоже сдернул. Потом взял валявшийся на кровати халат, нашел рукава и снова его накинул.

Раздался стук в дверь.

Дин замер. Он подумал притвориться, что спит, но у него в спальне горел свет. Наверняка его видно в замочную скважину и из-под двери.

Кто-то снова постучал.

Дин вытер пот со лба и открыл дверь.

За ней, опершись на косяк, стояла Фиби. Ее как будто покачивало.

– Дин? – проговорила она заплетающимся языком. – Ты голый? – Она схватилась рукой за голову. – Мне кажется, у меня дежавю.

– Фиби, мне пришлось это сделать. – Дин сделал шаг назад. Он начал шариться в карманах халата, но они оказались пусты. – Ты не оставила мне выбора. Я не хотел делать тебе больно.

Фиби посмотрела на него непонимающим взглядом. Ее глаза едва могли сфокусироваться.

– Дин, помедленнее. У меня голова трещит. По-моему, я только что проснулась в саду. Я не помню, как туда попала.

– Произошел несчастный случай, – торопливо зашептал Дин, надеясь, что из-за смены интонации Фиби забудет, что он сказал до этого. – Ты высунулась из окна и потеряла равновесие. Подойди сюда, к свету.

Дин завел Фиби в комнату и закрыл за ней дверь. Взял за плечи и повернул к лампе под потолком. Весь ее затылок блестел от крови, сочившейся из раны, похожей на проплешину. Размером она была с яблоко. К счастью, кровь оставалась у нее на волосах, а не капала на пол.

– Не очень страшно выглядит? – спросила Фиби.

Дин закусил губу.

– Ты правда ничего не помнишь?

– Мы собирались погулять на улице. Да?

– Сдвинься еще на пару шагов, Фиби. Мне нужно посмотреть на твой затылок при свете. Вот. Так лучше. Выглядит совершенно нормально.

Дин с силой толкнул Фиби к окну. Она опрокинулась, схватившись за подоконник. Дин поднял ее за ноги, обнял за талию и сбросил из окна головой вниз. До земли было четыре с половиной метра. Фиби приземлилась в том же самом месте, что и раньше.

На этот раз Дин не сомневался.

Он сбросил с себя халат и голый выбежал на улицу.

Воскресенье 30 мая 1999 года

Стеклянная витрина

– Это какая-то шутка? – Яника недоверчиво покачала головой. – Анатоль прочел ваши истории об убийствах, а на следующее утро пропал? И Марсин тоже? Ты смеешься надо мной, Дин?

– Похоже, что мне весело? – На улице кружила стайка птиц. Дин следил за ними, как за увлекательной передачей. У него не было выбора. Он оказался в ловушке в комнате Яники и теперь сидел за столом перед окном. Чемодан Яники стоял на полу за ним и упирался в ножки его стула; его крышка была откинута на спинку. – Надеюсь, что нет, – продолжил Дин. – Я не хочу застрять здесь на весь день.

Яника сидела перед чемоданом и разбирала вещи, которые понадобятся ей вечером и завтра днем. Она нашла пижаму и положила ее на пол за своей спиной, рядом со стопкой книг. Ее аккуратно сложенные вещи были расплющены до толщины бумажных конвертов. Она как будто сортировала почту.

– Сможешь уйти, когда ответишь на мои вопросы, – сказала Яника.

В углу стола стояла старинная печатная машинка. Дин притянул ее к себе и стал изучать механизм, несколько раз нажав на клавиши. Он нашел почти чистый лист бумаги в мусорной корзине под столом и скормил его каретке, прокрутив несколько раз валик, пока он не стал белым. Потом стал писать, в процессе произнося слова вслух:

– Пришлите помощь, – сказал он. – Меня удерживают в заложниках.

– Что ты делаешь? – спросила Яника.

– Клац-клац-клац, – сказал он вместо ответа. – Тебе не нравится звук печатной машинки?

– Не особо. Меня тянет от него в сон.

– Вот именно. Он успокаивающий.

– Мне не нравится, когда меня тянет в сон. Это пугает. Предпочитаю, чтобы мой мозг функционировал, а не уходил на перерыв.

Дин отодвинул машинку обратно к окну.

– Я все равно уже закончил. – Он снова прокрутил валик и достал лист, на котором печатал. Несколько раз его сложил и сделал самолетик. – Надеюсь, кто-нибудь это прочтет и спасет меня.

Спальня Яники была второй по тесноте среди пяти гостевых. Но ее окна выходили в сад, и цветовая гамма была более яркая: сиреневые стены, дубовый шкаф, выкрашенный в белый, комод и кованая кровать. Стол у окна тоже был белый; постельное белье – желтого цвета нарциссов. Над изголовьем висел огромный морской пейзаж с изображением тонущего посреди ночи «Титаника»: его устрашающая строгая громада вспарывала темную, волокнистую гладь Тихого океана.

Дин наклонился, открыл перед собой окно и запустил самолетик. Но он неправильно рассчитал углы, и тот вяло упал на траву. Дин разочарованно осел на стуле.

– Следующий вопрос, – сказал он.

– Ты знаешь, куда делись Марсин с Анатолем?

– Нет. Но сомневаюсь, что их убили. Анатоль наверняка пошел за пакетом молока или чем-то в таком духе. А Марсин – за пачкой сигарет. Самое простое объяснение обычно самое верное. Разве не так? Бритва Оккама?[4]

– Бритва Оккама – это просто красивое выражение. У него нет никакого логического обоснования. Иногда правда очень сложна. Ты должен это знать, Дин, ты же инженер. Оккам никогда не решал дифференциальных уравнений.

– Ладно. Извини, – сдался Дин. – Тогда, может, их и убили.

Яника открыла два верхних ящика комода. Подняла ногу и опустила ступню на пустой деревянный каркас, чтобы вся конструкция не опрокинулась. Потом приподнялась, запихнула внутрь свои книги, а потом и одежду.

– Я так понимаю, Анатоль по-прежнему хочет, чтобы я написала историю? Для этого тут печатная машинка?

Дин кивнул.

– Твои имена в стеклянной витрине внизу. Но мне кажется, она заперта.

– А у кого ключи?

– У Анатоля. Не знаю, куда он их положил.

– Неважно, – сказала Яника. – У меня все равно не хватит времени ничего написать.

Дин повернулся на стуле. Он едва мог двигать верхней частью тела, но, повернув голову, видел Янику краем глаза.

– Не понимаю, почему не хватит? Даже если это займет у тебя пять часов, ты все равно успеешь до ужина. Как раз вовремя. Я могу сделать тебе чашечку кофе, если ты меня отпустишь.

– Я не хочу весь день писать, Дин. Тебе неприятна моя компания? Да и вообще. Все сразу поймут, какая история – моя. Если вчера Анатоль прочел все остальные, мою придется читать отдельно. – Яника закончила с вещами и закрыла чемодан. Печально взглянула на его тканевое покрытие. Грязь на дне совсем засохла и превратилась в желто-коричневую пыль. – Не могу поверить, что я реально сюда дошла.

Дин снова отвернулся к окну. Небо было голубое, как катодная лучевая трубка, так что своего отражения в стекле он не видел. Но догадывался, что вид у него, скорее всего, виноватый.

– Извини, – сказал Дин. – Я правда был бы рад тебя довезти. Я бы выпил вчера гораздо меньше, если б знал, Яника. – Он попытался улыбнуться. – Ты поэтому держишь меня здесь в заложниках? В качестве наказания?

Яника закрыла ящики комода и отодвинула чемодан от стола.

– Ты свободен. Можешь прекращать ныть.

Дин отодвинул стул. Повернулся и вытянул ноги.

– Анатоль прочел вчера только три рассказа. План был прочитать три вчера и еще три сегодня. Если ты напишешь свой, он его зачитает вечером с двумя другими.

Яника стояла у кровати с чистой парой черных джинсов в руках. Она тоскливо осмотрела расцветшие пятна грязи на тех, что были на ней.

– Я хочу переодеться, – сказала она. – Отвернись, Дин.

– Ладно. Погоди.

Дин развернул стул так, как он стоял до этого – вплотную к столу. Яника снова поставила за ним чемодан. Сняла грязные джинсы и надела свежую пару. Едва сделав это, она на контрасте почувствовала, что у нее все еще влажные носки. Она присела на кровать, нагнулась и нашла в ящике комода чистую пару носков в фиолетово-розовый ромбик. Они были свернуты в маленький комочек, как раскрашенный хомячок. Яника натянула их.

– А где вчерашние распечатанные истории? – спросила она.

– Не знаю.

– У Анатоля?

– Наверное. А зачем они тебе?

– Прочитать, очевидно.

– Зачем?

– Но я же пропустила три. Вчерашние.

– Да. Но с чего ты захотела их прочесть?

Яника с недоверием посмотрела на затылок Дина.

– А с чего бы нет? Мне нужно одну такую написать.

– Ты вроде сказала, что тебе не хватит времени.

– Может, и хватит.

– Но будет нечестно, если ты сначала прочтешь чужие. Мы так не делали.

– Но я смогу понять, какие у меня имена, если прочту все остальные. Да и вообще, какая разница?

– Ладно. И то верно. – Дин осторожно повернул голову. Он вздохнул с облегчением, увидев Янику полностью одетой. – Но для этого тебе нужны все пять историй. А я понятия не имею, где хотя бы одна.

Яника обнаружила Фиби внизу, на кухне. За последние полчаса она не сдвинулась с места.

– Ты не знаешь, куда делись рассказы? – спросила Яника. – Те три, что вчера читал Анатоль?

Фиби допила чашку чая, которую сделала для себя, и начала пить чай Яники. Ей не хотелось ничего выливать.

– Нет, – сказала она, осторожно отхлебывая. – Они лежали в гостиной. Но теперь их там нет. Мне показалось, что Марсин взял их с собой, когда пошел спать. А ты где была?

– Наверху. Разбирала вещи. Марсин пошел спать до тебя?

– Да.

– И ты видела, что он забрал рассказы?

– Вроде да. Но я много выпила. Точно не помню. А зачем они тебе?

– Потому что мне не нравится быть изгоем, Фиби. Все их читали, кроме меня.

– В этом случае лучше остаться изгоем. Они не очень-то приятные.

– Почему?

– Не знаю. Как будто чересчур личные.

– Поэтому Марсин уехал утром?

– Может быть, – пожала плечами Фиби. – Одна из историй была как раз про него. Но она еще вполне безобидная по сравнению с моей.

Яника надавила на стеклянные дверцы витрины, но они едва сдвинулись. На средней полке виднелось серебряное блюдце: перед рядами фарфоровых статуэток, в обрамлении изящной мозаики из игрушечных машинок. Но Яника не представляла, как его достать. Она увидела две свои бумажки под перевернутыми коктейльными бокалами.

– Кажется, я вижу букву «М», – сказала она. – Написано зеленой ручкой. Наверное, это Марсин.

Бронзовый замочек витрины был на уровне ее живота. Яника попыталась в нем поковыряться, но быстро сдалась и уперлась лбом в стекло, признавая поражение. Под ее подбородком возникло туманное пятно конденсата. Яника ненадолго закрыла глаза и почувствовала, как по венам бежит сон, делая кровь мутной и густой. Ее голова начала сползать по идеально гладкой поверхности. В сознание ее вернула Майя: она встала за спиной и стала щелкать кончившейся зажигалкой.

– У тебя же нет спичек?

Яника встряхнулась и повернулась. Майя развернула одно из вольтеровских кресел к окну и где-то раздобыла пачку сигарет. Двери в патио за ее спиной были распахнуты.

– Извини, – сказала Яника.

Майя снова попытала счастья с зажигалкой, и на этот раз ей удалось зажечь сигарету. Она откинулась назад, чтобы голова оказалась вне дома; сделала долгую, декадентскую затяжку, а потом повернулась и выдохнула дым в сад.

– Ты умеешь вскрывать замки? – спросила Яника.

– Это всего лишь сигарета. Я не какой-то криминальный элемент. Думаю, сначала надо поискать ключ в комнате Анатоля.

– Я только что там была.

– Без меня?

– Я ничего не нашла.

– Но все равно… – Майя опустилась в кресло; ее разочарование было почти осязаемо. – Рыться в чужих вещах – это вид искусства, Яника. Это надо уметь.

– Я нигде не рылась. Просто искала рассказы.

– Какие рассказы?

– Которые Анатоль читал вчера.

– Я бы на твоем месте не переживала. Они все довольно беззубые.

Яника снова надавила на дверцы.

– Я пыталась звонить сюда вчера вечером – примерно в то время, когда вы слушали чтение Анатоля. Но телефон был отключен. Это вы так пытались сосредоточиться или кто-то не хотел меня видеть?

Майя пожала плечами.

– Нужно было попробовать позвонить Марсину на мобильный.

– Я пробовала. Он не отвечал.

– Может, у него тут не ловит. А Фиби?

– Я не была уверена по поводу номера.

– Почему бы тебе не разбить стекло? Вот. – Майя показала на тяжелую книгу по анатомии в тканевом переплете, лежавшую на витрине. – Можешь воспользоваться этим.

– Я не собираюсь разбивать стекло.

Майя махнула рукой в сторону окна, оставив в углу комнаты полоски дыма.

– Может, тебе взломать деревянную часть? Потом сможешь склеить все обратно. Нужно только найти что-то типа фомки.

Рядом с камином была целая коллекция разных медных принадлежностей. Майя показала на них, нарисовав в воздухе дымный зигзаг.

– Вот. Кочерга. Висит у камина.

– Я не буду ничего ломать, Майя, – ни стеклянное, ни деревянное.

– Любишь ты все усложнять, Яника.

– Я не так сильно хочу узнать свои имена.

– Но теперь хочу я! – Майя выбросила окурок сигареты в окно. – Кстати, Марсина у тебя быть не может. Не зеленым цветом. Наверное, это «А», а не «М».

– Откуда ты знаешь?

– Потому что Марсин был моей жертвой.

Яника искала три рассказа в спальне Марсина. В окна проникал трепещущий солнечный свет. Стены были мятно-зеленого цвета, а ковер – карамельного. Над кроватью висело пугающее изображение святого Себастьяна, пронзенного стрелами. Только его раны нарушали в остальном жизнерадостный облик комнаты: его восковое тело казалось выбеленным солнцем и слегка подтаявшим, словно использованная свеча; постельное белье цвета фуксии было почти черным, будто залитое его воображаемой кровью. Яника что-то услышала и выглянула в окно.

Анатоль в вощеной куртке и туристических ботинках подходил к дому. Его тяжелые шаги на гравии разносились по двору, как ружейные выстрелы. Он исчез за оконной рамой, и шаги остановились. Яника поспешила вниз. Она открыла входную дверь и обнаружила за ней Анатоля, который развязывал мокрые шнурки. Его шея была небрежно замотана белым шарфом, выглядевшим как застывшая зубная паста, вытекшая из тюбика. Он взглянул на Янику и покачал головой, изображая разочарование.

– Я же тебя везде искал, – сказал он.

– Где?

Анатоль закончил со шнурками. Скинул ботинки, схватившись за деревянный дверной косяк.

– Везде, – повторил он.

– Я была на станции, потом пришла сюда. Где ты искал?

Анатоль нагнулся и поднял ботинки. Они повисли у него в руках, которые из-за этого стали казаться еще длиннее.

– Я ходил на станцию. И тебя там не видел.

– Когда?

– Примерно два часа назад. Я спрашивал сотрудников по поводу тебя. Я даже сходил в кафе рядом с дорогой. Тебя нигде не видели.

– Значит, ты опоздал. Я приехала туда три часа назад. И прождала тебя на парковке двадцать пять минут.

– Я простоял там гораздо дольше, Яника. Дождался поезда, потом следующего. И этот второй прибыл с двадцатиминутным опозданием.

– Но я же была в том, что приехал раньше!

Анатоль кивнул.

– Теперь я уже понял.

– Я три недели назад сказала, на каком поезде приеду.

– Не думаю, что меня можно винить в забывчивости. Нет? Три недели – большой срок. И у меня в это время голова была забита другим. Как ты добралась от станции?

– Пешком.

– Ты шла через поле?

– По дороге. У меня с собой был чемодан.

– Не повезло. Я пошел через поле. Видимо, мы просто разминулись. – Анатоль перевернул свой ботинок и показал Янике подошву. Слой грязи на ней был такой толстый, что можно конек спрятать. – Земля была влажная, зато появились одуванчики. А в лесу еще остались последние колокольчики. Если бы ты пошла так, мы бы с тобой встретились.

– Но у меня был чемодан, – повторила Яника.

– Я бы помог донести. – Анатоль указал ботинком на открытую дверь. – Могу я войти?

Яника сложила руки на груди и не сдвинулась с места.

– Ты не хотел, чтобы я приезжала?

– Конечно, я хотел, чтобы ты приехала.

– Тогда почему ты пошел пешком? Если бы взял машину, приехал бы вовремя.

– Я подумал, что садиться за руль будет небезопасно. Мне кажется, я до сих пор пьян. Вчера вечером я слишком много выпил. – Анатоль протянул руку, с большого пальца которой свисал ботинок. Его длинные пальцы слегка дрожали. – Смотри. Вот что с тобой делает скорбь.

– Тогда почему ты не попросил Майю меня забрать? Почему не позвонил в такси? Почему хотя бы не оставил для меня сообщение через Дина, чтобы когда я позвонила, то поняла, что происходит?

– Я не сделал ничего из этого, Яника, потому что не знал, что перепутал поезда. И ситуацию бы мало что поправило, правда?

– А почему телефон был отключен?

– Нужно заменить розетку. Вилка постоянно выпадает.

– Я двадцать два часа провела в самолете, Анатоль. Плюс двухчасовая пересадка в Сингапуре. Вчера вечером я остановилась в отеле рядом с Хитроу. Но едва смогла вздремнуть, потому что мое тело еще живет по австралийскому времени. Я проснулась рано утром, доехала на поезде до Паддингтона, потом на метро до Ватерлоо, а потом пересела на поезд до Тисбери. Это еще два часа. Точно как я запланировала. И все это я сделала, чтобы приехать сюда ровно к твоему дню рождения. Но вместо этого ты заставил меня торчать на станции в Тисбери без возможности с тобой связаться. И у тебя правда нет оправданий получше?

– Наверное, ты хочешь есть. Могу я приготовить тебе обед?

– Анатоль.

Яника сделала шаг вперед. Анатоль отступил на влажный гравий. Он с несчастным видом уставился на свои ноги.

– Ладно. Я скажу тебе, что случилось. Пойдем.

Анатоль бросил ботинки на пороге и пошел к своей припаркованной машине. Яника с любопытством последовала за ним, аккуратно ступая в носках по гравию.

– Куда мы идем?

Анатоль открыл дверь кабриолета. Сел на водительское место, а потом открыл дверь со стороны пассажира.

– Тут не заперто.

– Я без обуви.

– Ага, – сказал Анатоль. – Я тоже.

– Куда мы едем?

– Никуда. Но здесь безопаснее. Если ты правда хочешь меня выслушать.

Яника забралась на пассажирское место и захлопнула за собой дверь.

– Ладно. Что?

Анатоль провел ногтем под носом, взъерошив щетину, а потом признался.

– На самом деле я был растерян, Яника. Я не мог ни на чем сосредоточиться. – Он порылся во внутреннем нагрудном кармане куртки и достал оттуда сложенный лист бумаги. – После того как с утра мне прислали это.

– Что это?

Анатоль развернул бумажку и разгладил на руле. Протянул Янике. Это был белый лист размером А5 с тремя словами, аккуратно выведенными посередине:

«ФОТОГРАФИИ У МЕНЯ».

В буквах использовались короткие прямые линии, и, скорее всего, писали с помощью линейки.

– Когда я это увидел, меня затрясло. Я понимаю, это может прозвучать глупо, но я даже не помню, как пошел сегодня на станцию. Голова у меня была пустая. Я не помню, во сколько я отправился. Все было как во сне. Поэтому я и опоздал.

Яника прочла три слова вслух.

– «Фотографии у меня». Что это значит?

– Это значит… – простонал Анатоль как будто бы от боли. – Это значит, что меня шантажируют, Яника.

Три недели назад

7 мая 1999 года

Дальние родственники

Похороны Гуса прошли ветреным утром пятницы, в начале мая, ровно через две недели после его смерти. До дня рождения Анатоля оставалось три недели. Дверь ветхой церкви в деревеньке Норт Хэтч закрепили с помощью железного крюка в полу, чтобы она не захлопывалась от сквозняка. Фиби стояла рядом с ней в глубине церкви и подсчитывала входящих скорбящих. Она организовала стол как минимум на тридцать пять человек, но Анатоль очень туманно выразился по поводу числа гостей, так что она волновалась, хватит ли на всех еды. Она дошла до семнадцати, когда вошел Дин. Он запахнул пиджак костюма на животе, его волосы были взъерошены, а черный галстук сдуло на плечо. Он присел на скамейку перед Фиби и пригладил волосы, использовав наручные часы в качестве зеркальца. Он не заметил, что она стоит прямо за ним. Через какое-то время Дин заскучал и начал баловаться со сборником гимнов и подушечкой для коленопреклонений, попеременно ставя их друг на друга.

Анатоль сидел в передней части церкви.

Дверь отсоединили от крюка и дали ей закрыться. Казалось, служба сейчас начнется. Фиби шагнула вперед и положила руку Дину на плечо.

– Присаживайся, – сказал он, оглядываясь. – Это самый гигантский стул, на котором я сидел, и, вероятно, самый неудобный. Но приятно, что он хотя бы не повернут к телевизору. А то ты знаешь Юли.

– Дин. Мне нужно обсудить с тобой кое-что важное.

Фиби втиснулась рядом с ним и дружески похлопала по стройному, плоскому животу. Каким-то образом Дин умудрялся сохранять свое тело подтянутым, атлетичным и мускулистым лишь с помощью монотонных, однообразных упражнений: скандинавской ходьбы и ежедневных поездок на велосипеде на работу. Но он был скромным и непритязательным и даже не предполагал, насколько привлекателен.

– Я не знал, что ты придешь, – сказал Дин. – Я думал, буду только я.

– Кто, как ты думаешь, все это организовал? Будь воля Анатоля, мы бы после похорон пили шампанское с устрицами.

– Значит, остальные не присоединятся?

– Нет, будем только мы. Ты как самый старый друг, а я как самый полезный.

– А на ночь останешься?

Фиби кивнула.

– Кто-то должен доесть остатки. А ты?

– Анатоль меня просил. Но я не знал, что ты тоже будешь. О чем ты хотела со мной поговорить?

Но их разговор был резко прерван начавшейся службой. Позже, когда скорбящие собрали свои вещи и повалили из церкви, Фиби поздоровалась с Дином как полагается – заключив его в долгие объятия. Учитывая то, что они сидели бок о бок уже двадцать минут, это казалось необязательным, даже избыточным. И Фиби стало немного стыдно, что ей понравилось.

– Рада тебя видеть, – сказала она ему на ухо.

Благоговейная тишина вскоре наполнилась шорохом одежды и стуком шагов по плитке. Анатоль прошел мимо, следуя за гробом. Фиби ободряюще ему улыбнулась, но он не заметил. Она взяла Дина под руку и присоединилась к толпе, шагающей за ним.

Погребение прошло на новейшем участке кладбища – небольшом прямоугольнике земли в глубине церковного двора, окруженном кедрами. Когда оно завершилось, скорбящие длинной вереницей потянулись к дому Анатоля. Когда все набились в церковь, казалось, что их достаточно много, но растянувшаяся по всей дороге группка выглядела совсем маленькой. Если говорить точно, их было двадцать семь. Дорога уводила из деревни и поднималась вверх; с одной ее стороны возвышалась высокая неухоженная живая изгородь. За ней стояли дома, скрытые от глаз проходящих. Дом Анатоля был последним справа.

Фиби и Дин держались ближе к хвосту группы.

– Ты хотела о чем-то поговорить? – спросил Дин.

Он смотрел на собственную руку, внимательно изучая пальцы. Шли так медленно, что он даже не поднимал глаз на дорогу. Ритм шагов определяли идущие впереди.

– Да, – сказала Фиби. – А что с твоей рукой?

– Я просто думал о еде…

– Ее будет много. Я запланировала стол на тридцать пять человек.

– Но у меня грязные руки. Я же кидал землю.

Пять минут назад Дин бросил горсть на крышку гроба.

– Там будут приборы, – сказала Фиби.

– А будут блюда, которые едят приборами?

– Не знаю. Но ты же можешь просто помыть руки?

Дин взглянул на вытянувшуюся перед ними колонну.

– Да. Но в уборную будет очередь.

– Дин, – Фиби остановилась и взяла его руку. – Дай мне взглянуть. – Она нашла в кармане салфетку, завернула в нее палец, плюнула и протерла влажным концом руку Дина, следуя линиям на ладони и убирая всю грязь. Мимо них с понимающей улыбкой прошел пожилой мужчина. – Ну вот и все.

– Спасибо.

Когда они двинулись дальше, теперь уже в самом конце группы, Фиби не отпустила ладонь Дина, а продолжала удерживать ее обеими руками.

– Я действительно хочу с тобой кое о чем поговорить. Но это непросто.

– Что такое?

– Ты меня избегаешь?

– Нет, – на автомате ответил Дин.

– Я не имею в виду сегодня. Последние две недели.

Ладонь Дина в руках Фиби сжалась в кулак.

– Слушай, Фиби. Ничего личного, но у нас с Юли сейчас война. Надеюсь, временная. И я не хочу, чтобы ты попала под перекрестный огонь.

– Я знаю. Она мне рассказывала.

– И что же она тебе сказала?

– Что она изменила тебе с кем-то с работы. Если это тебя утешит, я была просто в ярости, когда узнала. Я на твоей стороне.

Дин неубедительно засмеялся, а потом тяжело вздохнул.

– Как ты можешь быть на ее стороне? У Юли вообще нет стороны. Ее сторона – у нее между ног.

– Я знаю. Поэтому я на твоей. Можешь поговорить со мной об этом, если хочешь. Я серьезно. С тобой я дружу дольше, чем с ней.

– Фиби, да брось. Она твоя сестра.

– Это так, но мы не выносили друг друга, пока нам не стукнуло по двадцать. А с тобой мы познакомились раньше.

Она обняла Дина за руку, прижавшись к его предплечью. Он взглянул на нее, нервно рассмеялся, высвободил руку и благодарно опустил ладонь ей на поясницу.

– Мне бы очень хотелось с тобой поговорить, Фиби. Просто не думаю, что это правильно.

На Фиби была черная плиссированная юбка, белая рубашка и черный свитер. Дин положил руку туда, где все три слоя накладывались друг на друга. И это было самое чувственное прикосновение, которое Фиби ощущала на своем теле за долгое, долгое время.

Прием проходил в гостиной у Анатоля, где пространства для такого количества людей хватило только после того, как вся мебель была расставлена вдоль стен. Столы в столовой через коридор были уставлены подносами с едой. Рядом на столике у стены громоздились пластиковые тарелки и стаканчики. В углу был установлен маленький складной столик с напитками. Самый хлипкий антиквариат отнесли наверх.

Фиби все утро готовилась к приему. Анатоль помогал мало. После возвращения в дом она с неловким видом и бокалом белого вина слонялась по коридору между двумя помещениями и следила, всем ли всего хватает. Когда поток проходящих слегка спал, она пошла в столовую и набрала себе тарелку еды. Принесла ее в гостиную.

Дин стоял в углу в окружении незнакомцев. Он увидел Фиби и раскланялся. Они вдвоем подошли к окну.

– У меня есть только две темы для разговора, – сказал Дин. В руках у него была вторая бутылка пива. Он ничего не ел. – Как я познакомился с Анатолем и чем я зарабатываю на жизнь. И ни одна из них не предполагает интересного развития. Интересно лишь то, что на оба вопроса ответ один и тот же. Но никто не верит, что Анатоль учился на инженера. Он заставил весь мир думать, что он дипломированный искусствовед. И о Гусе мне вообще нечего сказать. Никаких теплых воспоминаний или забавных историй. Есть только личное мнение, да и оно не очень лестное.

Фиби ковырялась в своей тарелке.

– По крайней мере, ты можешь уйти, Дин. Выйти на улицу, прогуляться. А мне нужно оставаться здесь и следить, чтобы все шло гладко.

– Может, просто встанем здесь и сделаем вид, что увлечены беседой? Есть вероятность, что нас оставят в покое.

Фиби кивнула. Взглянула на Анатоля в другом конце комнаты. Он общался с группой пожилых мужчин в два раза меньше его и сидел в кресле, хотя все остальные стояли. Он был занят разговорами с тех пор, как они вернулись в дом.

– Ты не замерз? – спросила Фиби.

Она приперла дверь на улицу в конце коридора, чтобы люди могли выходить, когда им захочется покурить, поболтать тет-а-тет или просто посидеть в тишине и подумать. Но теперь в коридоре стоял жуткий холод и после пары походов за едой и напитками люди снова надевали свои пальто: их черные одежды неизменно украшал голубой, серый или – в одном исключительном случае – лаймово-зеленый лисий мех. Фиби восприняла это как упрек в свой адрес.

– Извини. У меня нет пальто, но, если бы было, я бы тоже надел.

– Тогда, наверное, надо закрыть дверь?

– Очень сомневаюсь, что это сделает Анатоль.

– Это его дом, – сказала Фиби, но Дин лишь пожал плечами.

Дверь должна была либо оставаться открытой, либо запертой. В ином случае она постоянно хлопала из-за сквозняка.

Фиби отодвинула кирпич, который ее держал, и закрыла дверь. Потом вернулась к Дину с очередным бокалом вина. Через пять минут они услышали стук в окно. Кто-то вышел покурить, и его заперли снаружи. Анатоль не обращал на шум никакого внимания.

– Подержи, – сказала Фиби, протягивая Дину свое вино.

Она спасла скорбящего, а потом вернулась с новым бокалом вина и бутылкой пива. Она взяла свой старый стакан у Дина и отдала ему бутылку.

– Два напитка? – сказал он. – Похоже, ты так же несчастна, как я.

Стакан в правой руке Фиби освещал яркий и искристый дневной свет, тогда как стакан в левой – лишь убогая желтая лампочка посреди комнаты.

– Это был длинный день, – сказала она. – А сейчас только обед.

Дин допил остатки пива из предыдущей бутылки и открыл новую.

– А что конкретно рассказала тебе Юли про мужика, с которым спала? Я знаю только, что его зовут Деклан. Похоже на мое имя, только с несколькими лишними буквами. И член его тоже был совсем лишний.

К концу вечера все трое уже напились, хотя весь день таскали закуски. Последние скорбящие ушли между тремя и четырьмя часами.

Фиби набила холодильник остатками еды, а потом пропылесосила в столовой и гостиной, пока Анатоль и Дин пили виски, сидя в креслах. Они решили отложить перетаскивание мебели до утра. Никто не чувствовал себя достаточно трезвым, чтобы взаимодействовать с хрупкими предметами. Вместо этого они перетащили огромный зеленый диван на середину комнаты и так его и оставили.

Когда пробило десять, Фиби, Дин и Анатоль сидели на нем все втроем, вытянув ноги туда, где обычно стоял кофейный столик. Фиби была посередине и слегка привалилась к Анатолю. Когда он встал освежить им напитки, она схватилась за бедро Дина, чтобы удержаться. Развитие событий было предопределено.

– Виски? – сказал Анатоль, вернувшись и протягивая им бокалы. – Давайте выпьем, и я пойду спать. Я почти не спал в последнее время. У меня совершенно нет сил. Но вы двое оставайтесь, если хотите. Если что-то надо – берите. Вы знаете, что где лежит. – Он поднял тост: – За дальних родственников.

Анатоль чокнулся бокалом с Фиби, потом с Дином, а потом вышел из комнаты. «Спокойной ночи» он сказал, только когда дверь за ним уже закрылась.

Фиби застал врасплох его внезапный уход. Она несколько секунд слушала ветер, раскачивающий деревья на улице. Потом повернулась к Дину и снова с ним чокнулась.

– За то, чтобы не спать допоздна! У тебя нет ощущения, что тебе должны заплатить за сегодняшний день?

– Ты о чем?

– Я сегодня весь день бегала и хлопотала. И почти не провела время с Анатолем. Он мог бы кого-то нанять на эту работу.

– Я просто рад не видеть Юли хоть один вечер.

– Мы же не будем обсуждать это всю ночь, да?

– Извини.

Фиби поднялась на ноги.

– Я не хочу виски.

Она пошла на кухню и вернулась с бутылкой охлажденного белого вина и двумя бокалами. Она протянула один Дину, и он слабо кивнул. Наполнив их бокалы, она поставила полупустую бутылку у его ног.

– Дин, – сказала она, – что на тебе надето?

Его носки ярко выделялись в приглушенном свете комнаты. Два коротких отростка ядовито-малинового цвета.

– Ничего, – сказал он. – Просто попытка улучшить настроение.

Фиби подала ему бокал, оставив свой на полу. Она подняла одну его ногу и уселась на край дивана, положив его голень себе на колени.

– Они очень кричащие.

– Так не предполагалось. Они должны были молчать. Такой молчаливый протест против благолепия, которое сегодня творилось. Эти разговоры о Боге. И Гусе. Господи. Можешь думать обо мне что хочешь, но он мне даже никогда не нравился.

– Нет, – сказала Фиби, стянув носок с его ноги и изучая рисунок. – Никому из нас он не нравился. Они чудовищные, Дин.

– Иногда я надеваю их на работу, когда у меня плохое настроение. Это как показывать кому-то фигу в кармане. Ты когда-нибудь так делаешь? Тут то же самое, только с ногами.

– Или как показывать язык, – сказала Фиби и обернула вялую трубку розового цвета вокруг запястья. Шеренга потрепанных такс выстроилась в ряд на ее руке. – Немножко пассивно-агрессивно, нет?

– Да. В этом и смысл. У меня не очень хорошо выходит быть агрессивным. Может, стоило надеть их на свадьбу. – Дин похлопал Фиби по коленке. – Извини. Я знаю, что ты не хочешь об этом говорить.

– Посплетничать можно, – пожала плечами Фиби, безуспешно пытаясь натянуть носок обратно ему на ногу. – Сплетни – это весело. Просто не надо жалеть себя. Я при первом вашем знакомстве с сестрой сказала тебе, какая она.

– Ладно. Подумаю, о чем можно посплетничать.

– А ты когда-нибудь ей изменял? Я не расскажу, если да.

– Нет. Никогда. Но в этом и проблема измен. Они нарушают равновесие. Потому что теперь я чувствую, что и мне надо, если представится возможность. А если это сделали оба, то какой смысл останавливаться? Это какая-то гонка вооружений, только с адюльтером.

Фиби закончила с его носком и потянула вниз штанину.

– Почему ты не покупаешь одежду по размеру?

– А что насчет тебя? Ты никогда не изменяла?

Фиби задумалась о трех парнях, с которыми у нее были продолжительные отношения после университета. Три неудавшиеся попытки взросления. Юли всегда называла стратегию Фиби серийной моногамией. Но на самом деле она не была такой уж моногамной. Двое из ее парней наложились друг на друга.

– Да. Однажды. Но он об этом так и не узнал. И все-таки это другое: когда отношения уже заканчиваются. Тебе так не кажется?

Дин задумчиво кивнул.

– Раз уж мы критикуем чужие носки, давай-ка посмотрим на твои…

Осмелев от алкоголя, он перегнулся через диван, схватил Фиби за голень и провел по ней до ступни. Она задержала дыхание, когда ее онемевшая щиколотка вернулась к жизни: его пальцы почти ласкали ее кожу.

– А я без носков. Я была в колготках, но сняла их после приема. Не люблю колготки. Но нельзя демонстрировать ноги на похоронах.

Она увидела очертания мускулов живота Дина. Они легко его поддерживали, пока он завис в воздухе.

– Не знаю, – сказал он придушенным из-за неудобной позы голосом. – Не думаю, что кто-то был бы против. Я точно нет.

Рука Фиби переместилась ему на поясницу. Его нога все еще лежала у нее на коленях.

– Что мы делаем? Мы буквально переплелись.

– Да. Ничего себе ситуация.

Дин все еще держал ее за щиколотку. Он не убирал руку: они оба несколько минут молчаливо раздумывали, удерживая ноги друг друга. Потом он снова выпрямился на диване, схватившись за плечо Фиби. Импульсивно – и не в последнюю очередь просто из любопытства, подогретого бесшабашным опьянением после целого дня возлияний, – Фиби наклонилась и поцеловала Дина. Она положила руку ему на затылок. И почувствовала вкус брожения – как у сладкого белого вина.

Они целовались несколько минут. Сначала рука Дина расстегнула рубашку Фиби, потом проскользнула внутрь, а потом переместилась на голые бедра в поисках нижнего белья, подбадриваемая еле уловимыми движениями ее тела.

– Это даже не кажется зазорным.

– Нет, – подтвердила Фиби.

– В смысле в сложившихся обстоятельствах. Юли мне изменила. И мы не делаем ничего нового. – Однажды они переспали в университете. – Тогда мы тоже были пьяны. Так что никакого вреда не будет.

– Дин… – Фиби прижала пальцы к его губам, а потом поцеловала их. – Не нужно оправдываться, давай просто сделаем это.

Не шло даже и речи о том, чтобы остановиться и подумать о моральности своих действий. Когда Фиби приблизилась к тридцати, такие возможности стали такой же редкостью, как лунные затмения: когда такое случалось, ей было не до того, чтобы сидеть и рассуждать. Она просто наслаждалась, раскрыв рот.

– Пойдем наверх, – сказала она.

– В ту же комнату? – смущенно спросил Дин, целуя Фиби в шею.

– Ну да. Очевидно.

– У меня есть презерватив на всякий случай. Он в машине, в бардачке, спрятан под правилами ПДД. Не сочтешь нахальством, если я схожу возьму его?

– Нет, – ответила Фиби. – Буду ждать тебя здесь.

Суббота 29 мая 1999 года

Письма с угрозами

Фиби взяла свою сумку и поставила ее на кровать. Достала из одного кармана конверт, вытащила оттуда лист бумаги и протянула его Дину. Он подошел к столу, где освещение было самое хорошее, и положил его на деревянную поверхность.

Недавно миновал полдень субботы. Фиби только что приехала в дом Анатоля. Дин отнес наверх ее сумку.

– «Я знаю», – прочел Дин текст письма. – И что это значит?

С учетом общего контекста – ведь анонимное письмо пришло вместе с остальной почтой – записка не казалась особенно пугающей. Дин видел лишь белый лист бумаги с двумя написанными посередине словами; он смотрел на него так, как посмотрел бы на хулигана, карябающего на стене общественного туалета.

– Не знаю, – сказала Фиби. – Кто-то мне это прислал.

– Кто?

– Не знаю. Тут не говорится.

Фиби отдала Дину конверт. Он внимательно его изучил с обеих сторон.

– Кто-то из Лондона, – констатировал Дин, – примерно в четверг. Оно пришло таким смятым?

Фиби всю дорогу теребила конверт в руках.

– Мне кажется, это от Юли.

Дин покачал головой.

– Юли не стала бы такого делать.

– Но мне кажется, это про нас. Про то, что случилось на похоронах. Кто еще мог это отправить, если не Юли? Мне кажется, это предупреждение. Она не хочет, чтобы это повторялось.

– Почему ты считаешь, что оно об этом? Иметься в виду может все что угодно.

– Потому что я не делала ничего другого, Дин. Я – учительница, одиноко живущая в крошечной квартире в северном Лондоне. Тут не о чем «знать».

Дин снова взглянул на письмо.

– Тут даже не говорится, что это что-то плохое.

– Зачем кому-то посылать мне анонимное письмо с обвинениями в чем-то хорошем? К тому же я особо не совершала добрых дел. Не считая того, что взяла домой кота.

Дин приподнял очки и потер брови.

– Но если это предупреждение, зачем посылать его анонимно? Мы же должны знать, что это от Юли.

– Перестраховка, чтобы потом все отрицать. Она знала, что я и так пойму. Подобные подлянки – это как признание. Особенно между сестрами.

Дин поскреб по столу большим пальцем.

– Но я не понимаю, как она могла узнать. Я ей не говорил. А ты?

– Наверняка это какая-то мелочь. Мои духи на твоей одежде…

– На мне тогда не было одежды.

– Да и на мне духов тоже, скорее всего. Не в этом суть. Это должно быть что-то незначительное, о чем мы не подумали. Да все что угодно!

Дин поднял конверт.

– Могу я взять его? Хочу рассмотреть повнимательнее. У меня есть увеличительное стекло в складном ножике.

Фиби кивнула.

– Но будь с ним поосторожнее. На нем мое имя.

Дин отдал конверт обратно, но само письмо оставил.

– Оставлю часть, которая тебя не дискредитирует. – Он скрупулезно перечитал письмо еще раз, как будто это не просто два слова на белом листе бумаги.

– Юли не склонна к таким хитростям. Если в ее случае вообще можно говорить о хитрости.

– В нормальной ситуации – да. Но у нас она ненормальная.

– Бескровосмешение, – задумчиво произнес Дин.

– Дин. Я серьезно.

– Я знаю, Фиби. Просто я не думаю, что это Юли. Она бы наорала на меня, если бы узнала про похороны.

– И что будет дальше? Если она знает?

Дин пожал плечами.

– Как минимум мы будем квиты. Она мне изменяла.

– А до этого?

– Что ты имеешь в виду?

Фиби показала глазами на кровать.

– С нами. – Она снова начала теребить конверт.

– Если я прав и письмо не от нее, то будет обидно упускать такую возможность. Не то чтобы я предполагал, что между нами обязательно что-то случится. Но ты сказала, что хочешь повторить.

Фиби кивнула.

– Просто в этот раз надо быть более осторожными.

Хотя это было не в его натуре, Дин подспудно чувствовал, когда за решительность его может ждать награда. Чувствовал, как собака, которая разучивает трюк за печеньку. Не теряя ни секунды, он преодолел метр ковра между ними и прижал Фиби к себе. Она заворчала, намекая, что сейчас не совсем подходящее время, но все равно к нему прильнула. Дин стал гладить руками изгибы ее талии.

– У тебя холодные руки, – тихо сказала она.

– Извини.

Дин не выпускал Фиби до того момента, пока не понял, что их желания совпадают, а потом наклонился и поцеловал ее. Поцелуй был как маленький взрыв радости в этой мрачной комнате. Его губы стали двигаться по ее шее к груди.

– Но что с запиской, Дин? – Фиби взяла его голову в ладони и приподняла ее. – Если ты уверен, что ее послала не Юли, то кто, по-твоему?

Дин совладал с собой и сделал шаг назад.

– Я не знаю. – Он сунул руки в карманы. – А что насчет детишек, которым ты преподаешь? Кого-нибудь из подростков? Может, тебя просто разыграли?

Автор в поисках сигареты

– Жил-был человек по имени Анатоль…

Вскоре после обеда Марсин дошел до точки кипения. Он сидел в гостиной с Дином и Фиби, упершись подбородком в кулак и облокотившись на ручку кресла; он поднял блокнот перед собой и сделал вид, что читает:

– Он заставил своих друзей работать на выходных, и они его убили. Конец.

Фиби положила ручку и взглянула на него.

– И все? А как они его убили?

– Утопили. Опустили его головой в таз с водой для мытья посуды. Он так трепыхался, что когда они его вытащили, то у него все лицо было истыкано приборами. Из носа торчал нож. А в щеке была вилка. – Марсин бросил блокнот на пол, но скорее решительно, нежели злобно. – Нет, не то. Я застрял. Мне надо покурить. Я вообще не понимаю, с чего решил бросить. Куда пошла Майя?

– Это дорого. И это тебя убивает.

– Но у меня есть деньги, Фиби. И я не верю в ад.

– А еще сигареты пахнут. Это непривлекательно.

Марсин взял колпачок от ручки в рот и изобразил, что курит, вдыхая дым через дырочку в конце.

– Но отлично ломает лед при знакомстве.

– Совсем как «Титаник», – пошутил Дин.

– Марсин, а ты не хочешь сходить погулять? – спросила Фиби. Небо было все еще затянуто тучами, но в обед дождь прекратился. – Возможно, свежий воздух тебя взбодрит?

Марсин резко выдохнул сквозь колпачок ручки.

– Почему я должен куда-то ходить?!

Комната с пианино

Когда Майя вернулась в дом после посещения кладбища, она не стала снимать пальто и пошла прямо на кухню. Здесь посреди стены была запертая дверь, которая вела в помещение, раньше служившее смежным гаражом. Теперь пол там застелили линолеумом, а вместо железных дверей, выходивших на подъездную дорожку, сделали обычные двойные с узкими окошками. В основном это место использовалось как склад для предметов, которые были слишком большими для хранения в доме: пианино; бильярдный стол с порванными лузами; старый медный аналой; небольшая коллекция американского китча, начиная со статуи Мэрилин Монро из стеклопластика и эпоксидной смолы и заканчивая парой отреставрированных снегоступов из дубленой кожи девятнадцатого века.

Анатоль всегда называл это помещение комнатой с пианино. А у Майи оно ассоциировалось с самыми скучными моментами долгих, хаотичных вечеров много лет назад, когда кто-нибудь хотел поиграть ночью в пул, и, вместо того чтобы остаться одной, ей приходилось идти и смотреть, то есть стоять у стен с паршивой теплоизоляцией, сцепив руки от холода и скорбно ожидая возвращения в комфорт гостиной. Там было холодно всегда, даже летом.

Майя отодвинула защелку и попробовала дернуть дверь. Но было заперто. Она поискала в ближайших ящиках ключи, но не нашла ничего, кроме деревянных ложек и лопаточек.

– Здесь ты его не найдешь, – сказал Дин, вставший в дверном проеме.

Майя подпрыгнула от неожиданности.

– Дин! Ты уже второй раз за сегодня это делаешь.

– Извини. Просто хотел посмотреть, догадаешься ли ты сама.

Она пожала плечами и прислонилась к стене. Дин с деловым видом подошел к ней. Вытянулся и достал ключ с верхней перекладины дверного проема. Отдал его Майе.

– А что ты вообще делаешь? Хочешь сыграть в пул?

Майя взяла ключ и вставила его в замок.

– Нет. Кое-что ищу.

Она открыла дверь. С тех пор как Майя была здесь последний раз, комнату успели захватить картонные коробки. Их были сотни, и они заполонили собой все, как грибницы. Они громоздились на бильярдном столе и на стуле перед пианино, торчали между безвкусным антиквариатом. Местами они были сложены друг на друга и формировали шаткие сталагмиты по углам комнаты. Оба окна были заблокированы коробками. В общей сложности их была, наверное, пара сотен.

– Что вы знаете о переезде, – пробормотал Дин.

– Я знала, что где-то они должны быть.

В комнату вела единственная ступенька. Некоторые коробки были открыты, другие – замотаны изолентой.

– И это что такое? – спросил Дин. Он нашел открытую коробку и достал оттуда пару телесных лоферов, а потом кинул обратно, как будто они отравлены. – А, понял. Это вещи Гуса?

Майя кивнула.

– Мне было интересно, куда Анатоль их денет.

– Думаю, вот ответ на твой вопрос.

Дин указал на лист бумаги, висящий на противоположной стене. На нем красной ручкой было жирно выведено: «Уничтожить». Рядом с дверью висел второй лист бумаги.

– «Отдать», – прочла Майя, сделав фотографию. – Не уверена, где именно проходит граница…

Она подняла газету, лежавшую на одной из коробок прямо посреди комнаты, и заглянула внутрь. Там лежала куча одежды. Она запустила руку в ворох холодной алой шерсти. Теплая ткань с такой температурой казалась противоестественной и аномальной, но это был всего лишь кардиган. Под ним лежала пара вельветовых брюк.

– Это, видимо, «отдать»…

Она проверила еще одну коробку. Внутри была коллекция потрепанных плюшевых мишек. Сверху лежал ярко-розовый медведь среднего размера: его цвет напоминал мякоть арбуза. У него не хватало одного глаза.

– «Уничтожить», – сказала Майя и посадила медведя на крышку коробки.

– Что ты ищешь? – спросил Дин.

– Радио.

– То, которое его убило? Полагаю, его забрала полиция.

– Как и все остальное, что достойно фотографии.

Дин вытянул руку и прикрыл дверь.

– Думаю, оно будет на стороне уничтожения. Не думаю, что благотворители из «Оксфама» принимают орудия убийства.

– Убийства?

– Извини. Просто сорвалось с языка. – Дин заметил у стены деревянный стул, практически скрытый под картонными наростами, и начал его извлекать. – Наверное, мне лучше остаться с тобой. По крайней мере, сможем сделать вид, что захотели сыграть в пул, если Анатоль нас найдет.

– Не думаю, что он стал бы возражать. – Майя подошла к пианино на стороне уничтожения. Она почувствовала, как при ходьбе ее рук касается паутина. – Могу попросить тебя об одолжении, Дин?

– Что?

Дойдя до пианино, Майя нажала несколько случайных клавиш. Она была не музыкальна, но ей нравилось тыкать в вещи пальцами. Ноты слева от нее зарычали, а справа – взвизгнули. А те, что посередине, оказались скучными и невыразительными.

– Проверь коробки, до которых дотянешься. Скажи, если найдешь что-то интересное.

Майя не видела Дина за стеной коробок, но слышала звук хрустящих морских раковин, с которым его хлопковый синий пиджак терся о картон.

– Рождественские украшения, – сказал он. – Это считается интересным?

– Нет.

– А что считается?

– Личные предметы. Что-то из детства. Что-нибудь грязное или потертое…

Майя открыла коробку у своих ног. В ней были собраны галстуки и носки. Она попробовала следующую, но там оказался набор посуды: викторианский фарфор цвета водорослей. Все предметы – с трещинами или сколами. В третьей были старые банные принадлежности, в том числе зубная щетка и мочалка.

– Майя, – сказал Дин, – тебе не кажется, что это похоже на вторжение в частную жизнь?

– В этом и смысл. Это искусство, Дин.

Майя открыла четвертую коробку и нашла внутри разную электронику, включая старый кассетный магнитофон, которому на вид было лет десять. Он был серо-голубым, с единственным динамиком с одной стороны и пустым слотом для кассет с другой; над ними тянулось окошко поиска радиостанций. Толстая антенна покоилась на держателе сверху, а снизу торчал не менее толстый провод.

– Я его нашла, – сказала Майя, прижимая приемник к груди.

Дин поднялся, качая головой.

– Это не может быть тот самый.

Майя открыла кассетник и перевернула магнитофон, рассчитывая, что оттуда на пол закапает вода. Но ничего не произошло.

– Он сухой, – сказала она.

– Я же сказал. Полиция должна была забрать тот, что убил его.

Майя положила магнитофон обратно в коробку. Внутри оказалось еще два, абсолютно идентичных тому, что она только что доставала.

– Но зачем ему понадобилось целых три? – задумалась Майя.

– Три?

Майя кивнула.

– Может, эти он купил, чтобы попрактиковаться…

План Гамлета

Фиби вышла из задней двери дома, и через минуту после нее выполз Марсин. Оба смотрели в небо. Они пересекли кольцо гравия, зашагали по траве, а потом столкнулись друг с другом и остановились посовещаться.

– Не доверяю я этому небу, – сказал Марсин.

Мягкий бриз ожесточился до холодного ветра, а свет мерцал с произвольной периодичностью, поскольку солнце то скрывалось за заплатками облаков, то через секунду опять появлялось.

– Ты ничему не доверяешь, – парировала Фиби, полусерьезно-полушутя. – Но мы же не пойдем далеко? Все будет отлично.

Фиби подчеркнула свою решимость, двинувшись вперед, но, когда Марсин не последовал за ней, повернула обратно. Они встали лицом к лицу в футе[5] друг от друга.

– Это ты взяла зонтик, – сказал Марсин.

Фиби обезоруживающе улыбнулась. Гнутая ручка зонта свисала с ее левого предплечья; красно-синий купол был туго скручен и застегнут.

– Я просто предусмотрительна. А ты – пессимист.

Фиби снова пошла вперед. Марсин опять не последовал ее примеру, и тогда она развернулась и крикнула:

– Марсин, ходьба и беседа не взаимоисключающие вещи. Уж ты это должен знать лучше всех. Если простоишь там весь день, дождь точно начнется.

– Ты пошла не в ту сторону, Фиби.

– Тут нет той стороны, Марсин. Это сад.

– Тогда почему я держу горсть кукурузы?

Марсин продемонстрировал ей открытую ладонь. В ее центре возвышалась опрятная кучка зернышек абрикосового цвета. Фиби отмахнулась от вопроса, показав аналогичную горку злаков в своей правой руке.

– Ты не можешь подержать ее на две минуты подольше? Я хочу пойти по длинному пути.

– У меня рука потеет…

Но Марсин выдвинул это возражение исключительно ради поддержания темпа их беседы. Через несколько минут он сдался и поспешил за Фиби.

Сад раскинулся за домом, постепенно перетекая в участок, который раньше был отдельным полем с пологим диагональным склоном. Фиби с Марсином свернули налево, в сторону вершины этого холма.

– Интересно, можно ли убить кого-то, просто оставив человека на улице? – Фиби подняла взгляд на скалисто-серые облака. – Если гремят громы и молнии… – Она размахивала зонтиком, пока они шли по краю поля, и широкими шагами ступала по некошеной траве. С этой стороны территория Анатоля была огорожена простым деревянным забором, сдерживающим дикие заросли орешника и терна. – Не думаю, что когда-нибудь столько думала о смерти.

Марсин сунул руки в карманы, отвлекшись на собственные мысли.

– Как думаешь, а что, если я напишу рассказ о том, как Анатоль убил своего отца?

– Марсин, – произнесла Фиби, и эти два блеклых слога одиноко повисли в воздухе.

– Я серьезно. Это же отличный мотив. И он сказал, что можно писать что угодно.

– Но ты же не вытянул имя Гуса из шляпы?

– Это были коктейльные бокалы, Фиби. Можно попробовать надеть такой вместо шляпы, но нужно очень ровно держать голову.

– Марсин, – снова сказала Фиби.

– Нет, не вытянул. Но если бы тогда кто-нибудь об этом узнал, то это был бы мотив для убийства, правда? Я имею в виду, для другого убийства.

– И кого ты выбрал убийцей? Не Анатоля?

– Я же не могу рассказывать.

– Я и не хочу знать. Просто проверяю, не проговорился ли ты случайно.

– Нет. Но если бы Анатоль убил Гуса, это могло бы вызвать целую череду новых убийств, правда?

Фиби со сдержанным кивком согласилась.

– Уверена, Анатоль оценил бы такой юмор. Он любит все неуместное. И я не думаю, что он обидится, особенно если не будет кровавых описаний.

– А я хочу, чтобы он обиделся.

– Марсин. Ну зачем?

– Просто легкая месть за то, что заставил нас работать на выходных, – улыбнулся он. – У меня была ужасная неделя. Дай мне повеселиться.

– Что такого ужасного было в твоей неделе?

Но Марсин продолжил шагать, не ответив на вопрос. Когда они дошли до верхней точки сада, Фиби забралась на забор и уселась на последнюю перекладину, держась свободной рукой за ближайший столбик.

– Красиво, правда?

Обширные пространства перед ними наполняли акры и акры малонаселенных сельскохозяйственных угодий, разукрашенные насыщенными зелеными и песочно-коричневыми цветами, исполосованные заборами, каменными стенами и дорогами и затемненные по краям коттеджами и пристройками. Этот орнамент повторялся до самого горизонта, где полоска молочного тумана объединяла вместе небо и землю.

– Слишком нарядно, – ответил Марсин. – Я предпочитаю что-то более минималистичное.

– Я подумываю уехать из Лондона. Как думаешь, здорово будет жить в каком-нибудь месте типа этого?

– Нет. Зачем? Что не так с Лондоном?

Фиби сидела, созерцательно разглядывая движущееся над головой небо.

– Жить в Лондоне – это как спать на гвоздях. Невозможно удобно устроиться. Но мне уже тридцать, и мне нужна мягкая постель: и в буквальном, и в фигуральном смысле.

– Но ты будешь совсем одна.

– Я знаю, – буркнула Фиби, почувствовав легкое раздражение и обиду за себя. Ведь Марсин попал прямо в яблочко с этим замечанием. – Но, возможно, я не навсегда останусь незамужней, Марсин. Анатоль обсуждал с тобой свои планы на дом?

– Нет. С чего ему со мной это обсуждать?

– Я просто подумала, что он мог попросить твоего совета. Насчет денег и налогов на наследство. Всякого такого. Он говорит, что ему придется его продать.

– Никто из вас ни разу не спрашивал моего совета.

– Как думаешь, сколько мне понадобится, чтобы его купить?

– Сомневаюсь, что у тебя столько есть.

– Я имела в виду не самой! – Фиби подняла зонт и стукнула мужчину по плечу. – Ты слишком негативный, Марсин. Поэтому никто и не спрашивает твоих советов.

Он схватил кончик ее зонта и с саркастической строгостью взглянул на нее.

– Я не негативный. Мне нравится указывать на недостатки и изъяны, но поскольку мне это нравится, это превращается в нечто позитивное.

– А что насчет планов мести собственным друзьям?

– Это мне тоже нравится, – сказал Марсин и начал отходить, не отпуская при этом зонтика и стягивая Фиби с забора. – Куры не оголодают?

– Точно. Пойдем. – Они бок о бок зашагали через поле. – А Анатоль когда-нибудь обсуждает с тобой подобные вещи?

– Какие? Деньги?

– Не только деньги. Долгосрочные планы. Он не хочет остепениться, жениться, завести детей? Это сложно себе представить, но он стареет так же, как и все мы.

– Не похоже, чтобы он когда-то интересовался особой близостью с кем-то.

– Но мы близки, разве нет?

– Не уверен. Ему нравится быть в нашей компании, и то до определенного момента. Помнишь его маленькую однокомнатную квартирку в университете?

– И что, он хочет состариться в одиночестве?

– Не знаю. Может быть. Мы знаем, что секс он любит. У него было несколько коротких интрижек. И Дин считает, что он спит с проститутками, когда приезжает к ним в Лондон.

– С проститутками? Это нормально?

– Нет, не думаю. Может, для всех мужчин – да? Тебе лучше обсудить это с Дином. Я так понимаю, он иногда исчезает по нескольку часов.

– Не хочу во все это верить.

В дальнем конце сада на разровненном участке земли был выстроен курятник. Просто открытое пространство с домиком, окруженное сеткой-рабицей. Подойдя к ней, Марсин с Фиби обнаружили, что крошечные воротца открыты, а обитателей внутри нет.

– Просто брось корм внутрь, – сказала Фиби. – Они потом сами его найдут. – Она кинула горсть зерен в подвесную металлическую миску.

Марсин заметил двух куриц, которые копошились у забора и пристально следили за курятником.

– Они же принадлежали Гусу? – спросил он.

Фиби кивнула.

– Анатоль их ему подарил. Поэтому их зовут Рождество и Новый год.

– Удивительно, что они еще здесь. Большинства вещей Гуса уже нет. Тебе не кажется это странным? Он умер всего месяц назад.

– Странным? В каком смысле?

Марсин посмотрел на нее с непроницаемым выражением лица.

– Ничего. Просто думаю о своем рассказе.

– Ты же не веришь, что Анатоль убил Гуса? На самом деле? Было дознание, Марсин. Расследование.

Марсин пожал плечами.

– Посмотри на его лицо, когда он будет читать мою историю. Тогда мы и узнаем правду. Я буду как Гамлет, когда он поставил ту пьесу, чтобы разоблачить своего дядю-убийцу.

– Гамлет, – сказала Фиби, – только не такой благородный.

Комната с пианино (продолжение)

– А теперь помоги отнести мне все это в машину.

Порывшись в вещах Гуса еще минут пятнадцать, Майя обнаружила несколько интересных предметов. И водрузила их сверху бывших обиталищ-коробок. А теперь начала их собирать, складывая в кучу у двери. Помимо розового мишки, среди них была посредственная акварель с видом на сад, несколько блокнотов, исписанных нечитаемым почерком, трубка, пара перчаток, ворох изъеденной молью одежды и треснувший керамический ночной горшок, покрытый бледными пятнами.

Дин посмотрел на нее с тревогой.

– Зачем? Ты хочешь оставить их себе?

– Почему нет? Я взяла вещи только со стороны уничтожения.

– Да, но… Тебе не кажется, что нужно хотя бы спросить Анатоля?

– Зачем? Он может сказать нет.

– Вот именно.

– Да, вот именно. Ты поможешь мне или нет?

– Зачем они тебе?

– Я хочу их сфотографировать с хорошим светом. Я же говорила. Это поможет запечатлеть смерть.

– А потом ты их вернешь?

– Не понимаю зачем. Я вполне в состоянии уничтожить их сама. – Майя положила предметы поменьше в карман пальто, а из предметов побольше соорудила неустойчивую горку. – Можешь хотя бы открыть мне дверь?

Она нашла ключи от машины и сунула их в зубы.

Дин поднялся и исполнил ее просьбу.

Майя приподняла охапку вещей и вынесла на кухню, а потом в коридор. Дойдя до входной двери, она повернулась к Дину и издала какие-то нечленораздельные звуки. По зубцам ее ключей потекла слюна, одна капля упала на пол. Дин открыл перед ней дверь и зашагал за ней по гравию.

Когда они подошли к машине, Майя выплюнула ключи на землю. Дин вздохнул и поднял их. Потом с прискорбием нахмурился, когда они оказались влажными.

– Майя?..

– Можешь открыть мне машину?

Дин отпер и открыл багажник. Внутри была приземистая чугунная фигурка маскота Мишлен. Майя сложила свои свежие приобретения рядом с ней и опустошила карманы. Она взяла клетчатый плед, который как будто всю жизнь лежал у нее в багажнике и ждал своего часа, и накинула его сверху.

– Ну вот, – сказала она.

– Зачем тебе вообще запечатлевать его смерть? Вы даже не были близки.

– Не были. Это я и хочу запечатлеть.

– Бессмыслица какая-то.

– Гус был не святой, – уклончиво сказала Майя.

– Что? Что он вообще тебе сделал?

Она громко захлопнула дверцу багажника.

– Дин. Ты сам говорил, что тело нашла уборщица. Но ты не задавался вопросом, почему Гус принимал ванну, пока она прибиралась в доме?

– Не понимаю, о чем ты. На что ты намекаешь?

– Почему он выбрал именно это время, чтобы принять ванну?

– Не знаю.

– А ты подумай, – сказала Майя, мягко похлопав его по плечу.

Красная чернильная лента

Во время обеда огромный стол из красного дерева был завален хлебом, сыром и колбасой из местной кулинарии, закусками и тапас, соусами, салфетками и тарелками. Но когда во второй половине дня в субботу Майя вошла в столовую, она обнаружила, что стол освобожден от всего, кроме двух стоящих друг напротив друга печатных машинок.

За одной из них лицом к окну сидел Марсин. Рядом с ним на стуле лежал открытый блокнот. Он печатал бегло, его скрюченные пальцы выдерживали ровный ритм, нажимая на клавиши: использовал он только средний и указательный.

Он печатал на машинке «Оливетти Леттера 32» грязно-бирюзового цвета.

– Ты закончишь первым, – сказала Майя.

Марсин протянул руку и с деловитым видом выдернул свою текущую работу из каретки. Бумага застопорилась, как застрявшая молния. Потом он положил страницу под блокнот текстом вниз.

– Я еще не начал.

– Тогда что ты делаешь? «Одна работа, никакого безделья, бедняга Марсин»[6], точка-точка-точка?

– У меня мозговой штурм. Свободное письмо. Мне просто захотелось попечатать, занять руки. Довольно успокаивающе. Бах-бах-бах. Как загонять топор кому-то в череп. Прямо то, что мне нужно.

– Но ты же что-то написал?

Марсин достал лист, который только что убрал, и прочел последний абзац:

– «Воскресный день. Приближение вечера. Мягкое снижение. Розовые небеса. Пышные облака. Ароматы лимонада в воздухе. Умеренно. Средне. Промежуточно. Тонкие свитера. Смелые футболки. Соглашательские брюки. Конец весны. Наполовину холодный. Наполовину золотой. Ветер шепчет. Хриплый бриз. Сахаристый прелый запах цветущей сирени. Обед на улице. За столом в саду. Спокойствие. Идиллия. Пробел убивает пробел, сбросив с дымохода. Кирпичи соскальзывают с крыши и летят на стол. Один плюхается в тарелку с супом. Повсюду томатный соус». Видишь? Бессмыслица. – Марсин положил лист бумаги обратно на стол. – Ты когда-нибудь замечала, что все дымоходы тут под наклоном?

– Нет, – сказала Майя. – Но идея мне нравится.

– Я не собираюсь это использовать. Слишком сложно. Я хочу чего-то простого. И мне нужно как-то ввернуть Гуса. Наверное, попозже отнесу машинку наверх, запрусь у Яники в комнате и не выйду, пока не закончу.

– У Яники?

– Там пусто. Никто не отвлекает.

Майя села за вторую машинку. Смахнула пару крошек ладонью и положила блокнот перед собой. Несколько крошек прилипло к ее пальцам. Она положила ноги на один из свободных стульев и облокотилась на стол. А потом развернула машинку, чтобы она смотрела прямо на нее.

– «Э Роял Квайет Де Люкс», – прочла она гравировку на металлической пластине сбоку. – Сто лет такой не пользовалась. Надеюсь, еще не разучилась.

Она взяла лист бумаги из стопки в центре стола и скормила его каретке. Механизм машинки был спрятан в аккуратном кейсе свинцового цвета, не считая полумесяца литерных рычагов, выстроившихся позади, как трубы органа. На головке каждой в мазке засохших чернил проступали очертания букв. Клавиши как будто парили в пустом прямоугольнике в передней части машинки. Они были соединены с рычагами тонкими металлическими усиками, но за ними ничего не было. Майя видела стол сквозь эти серые квадратики.

Некоторые клавиши были заляпаны белым – как будто на них засохла соль или слизь от улитки. Майя нагнулась и рассмотрела их.

– Что это на ней? Плесень?

– Она просто старая, – ответил Марсин. – Моя такая же. Анатоль утверждает, что со временем выступает пластификатор. Моя выглядит так, будто ее со дна озера вытащили.

Майя покарябала странную субстанцию ногтем, оставив полоски на белой отметине. Потом облизала тот же палец и потерла пластик; пятно не сходило. Потом осторожно нажала одну клавишу. Рычаг поднялся и ударил по чернильной ленте, придавив ее к бумаге, а скрытый внутренний механизм передвинул каретку со звонким щелчком. Как будто захлопнулся медвежий капкан.

Майя уже более уверенно нажала следующую клавишу и напечатала слово. Она взглянула на написанное.

– А почему текст красный? У тебя тоже такой?

Марсин кивнул.

– Тут два режима. Красный и черный. Обе машинки поставлены на красный. Не меняй настройку, или мы поймем, какой рассказ твой. Анатоль сказал, что красные ленты менее истертые. Но я считаю, что красный просто больше подходит. Это цвет крови.

– Кровь карминовая, – сказала Майя, качая головой. – Гораздо темнее.

– Ладно. Так какой же это оттенок?

– Не знаю. Красной чернильной ленты?

– Оттенок красной чернильной ленты. Цвет вымышленной крови.

Ночь воскресенья 30 мая 1999 года

Солнечные часы

Марсин и Майя могли быть двумя светлячками, мерцающими рядом с домом: в темноте от них оставались только оранжевые пагубные огонечки двойняшек-сигарет, пляшущие вокруг их затененных тел, да облачка дыма, создававшие иллюзию мороза.

Марсин прислонил голову к раскрошенному красному кирпичу и меланхолично вздохнул.

– Я по-прежнему считаю, что курение сигарет – это лучшее, что можно сделать с человеческим телом. Я понимаю, есть отрицательные стороны, но…

– Мы сюда пришли не беседы вести, – сказала Майя.

– Я думал, мы пришли сюда покурить. – Марсин поднял сигарету вертикально, как миниатюрный маяк, и посмотрел на него одним глазом. – Сигареты – это строительные леса моего спокойствия.

– Я вымотана, Марсин. Что ты хотел сказать?

– Ты всегда вымотана. – Марсин повернулся и прищурился на дом. Открытые окна с растрескавшимися рамами были похожи на уши. Но в тот момент для Марсина все было похоже на уши. – Пойдем пройдемся. Подальше от дома.

– Я без обуви. Вдруг там будет битое стекло?

– Необязательно уходить далеко.

Он спустился с каменных плит в высокую траву по колено и подождал, пока Майя к нему присоединится. Она дошла до края бетона и с сомнением поглядела на заросшую лужайку.

– Я вижу, как там что-то шевелится.

Марсин не обратил на нее внимания и пошел в середину сада. Через несколько секунд Майя последовала за ним, втянув голову в плечи, как угрюмый тинейджер. Когда они оказались в десяти метрах от дома, Марсин остановился.

– Кто-то знает, что я сделал, – сказал он. – Кто-то прислал мне письмо.

Майя смотрела себе под ноги. Но тут подняла голову и хмуро взглянула на Марсина.

– Что ты сделал? О чем ты говоришь?

– Инсайдерская торговля. Я рассказывал тебе об этом.

– Что?

– На Рождество, помнишь? Я говорил тебе про «Регекс Трейд» и другие мои инвестиции. Мы тогда напились глинтвейна.

– А. Что-то такое припоминаю. Но я не восприняла это особо серьезно. А что в письме?

– Конечно, это серьезно. Это сделало меня миллионером. А еще это незаконно. Я могу сесть в тюрьму. И как минимум потеряю работу. И деньги.

Майю это совершенно не впечатлило.

– Все равно скучно… – Она бросила докуренную сигарету в темноту. – Можешь в следующий раз совершить какое-нибудь настоящее преступление? Что-то интересное?

– Что, убийство?

Глаза Майи загорелись.

– Будь ты убийцей, Марсин, я бы предложила тебе пожениться.

– Будь я убийцей, я бы, вероятно, согласился. Но я не такой, Майя. Я – не такой мужчина. И мы ушли от темы. Я должен знать, не говорила ли ты об этом кому-то еще.

– Нет. Конечно, нет. Это не так увлекательно. Зачем ты мне это рассказал, если не хотел, чтобы кто-то знал?

Марсин бросил окурок во влажную податливую траву и сразу же зажег вторую сигарету.

– Все совершают ошибки по пьяни. – Он снова зашагал вперед, уходя дальше от дома. – Но это было только один раз. Я больше никому не говорил.

– Но кто-то знает. – Майя тащилась за ним, как рыболовная сеть. – И как ты думаешь, кто это?

Они дошли до псевдоготических солнечных часов, снова остановились и одновременно привалились к тяжелому каменному постаменту.

– В этом и проблема, – сказал Марсин. – Понятия не имею. Насколько мне известно, ты единственная, кто об этом знает.

Майя тоже зажгла новую сигарету и воспользовалась часами как пепельницей.

– Наверное, его тебе и стоит убить, когда узнаешь.

– Можно.

– И как ты это сделаешь?

Марсин пожал плечами. Постучал сигаретой по солнечным часам.

– Как думаешь, можно убить человека этим?

– Сигаретой?

– Нет. Часами.

Майя скептически на него взглянула.

– Только если поднять и швырнуть. Но не думаю, что ты настолько сильный.

– Нет. Если использовать гномон в качестве колющего оружия. Тогда это будет выглядеть как несчастный случай, как будто кто-то споткнулся и упал на него…

– Гномон?

– Торчащая штука. Так она называется.

Майя закатила глаза. Коснулась пальцем кончика гномона.

– Думаю, будет больно, но вряд ли он достаточно острый, чтобы кого-то убить.

– А если он попадет в уязвимое место? Например, в глаз?

– Не знаю. – Майя сунула сигарету в рот и наклонилась над покрытой мхом поверхностью, так что ее глаз оказался на одном уровне с острием гномона. – Угол имеет значение?

– Не знаю. Ты мне скажи.

Марсин протянул руку над часами, схватил Майю за затылок и с максимальным усилием рванул ее голову вперед. В одно мгновение тупой бронзовый пик гномона проник ей в глазницу, задел роговицу, сдавил глазное яблоко и вывернул его в орбите, пока не натянулся оптический нерв. Потом он прошел через клиновидную кость, раздробив ее в самом хрупком месте, и оказался в полости черепа. Там он черкнул подбрюшье лобной доли, продрался сквозь обонятельную луковицу и застрял посреди ствола мозга, проделав маленькую дырочку в варолиевом мосту. За несколько секунд все основные функции организма Майи встали. Ее мышцы сократились, а потом отказали. Она перестала дышать. Сигарета выпала у нее изо рта и по чистому совпадению указала точно на время ее смерти.

Марсин отпустил Майю, сделал шаг назад и встряхнул онемевшую руку. Ее мертвое тело осталось на месте, повиснув, как на крючке. Он стер пот со лба и оценил свою работу, вытащив, наконец, сигарету изо рта. Руки свела судорога.

– Я попытался сделать все быстро, Майя. Надеюсь, было не очень больно.

Воскресенье 30 мая 1999 года

Шантаж и ажиотаж

Яника поднесла лист бумаги к лобовому стеклу на просвет.

– Шантажируют? – прошептала она. Белое небо было слишком ярким и болезненно ослепляющим. Она прищурилась и прочла три слова, написанные черными чернилами. – «Фотографии у меня». Но какие фотографии, Анатоль?

Анатоль нахмурился. Упершись одной рукой в свое сиденье, он приподнялся и вытащил из кармана брюк ключи от машины. Кабриолет подпрыгнул, когда он уселся на место. От укачивающего движения и кожаного запаха в салоне Янике захотелось спать. Она на секунду закрыла глаза, и ее голова стала поступательно склоняться вперед. А потом ее резко разбудил звук заводящегося двигателя.

– Что ты делаешь? Я не хочу никуда ехать, Анатоль. Я без обуви.

– Я знаю, – сказал он, осторожно наступая на сцепление. – Я тоже. Но нам нужно уехать в более уединенное место, Яника. Ты размахиваешь этой штукой прямо перед окном. Кто-нибудь увидит.

– Обязательно увидит, если услышит шум мотора и выйдет посмотреть, в чем дело.

– Именно.

Яника в ярости посмотрела на Анатоля.

– И вообще. Я думала, ты слишком пьян, чтобы садиться за руль.

– Был три часа назад. И с тех пор я как следует надышался свежим воздухом.

– Я думала, ты не в состоянии ни на чем сосредоточиться.

– И выпил две чашки кофе, пока тебя ждал. – Анатоль закинул руку на спинку кресла Яники и криво развернулся на подъездной дорожке, оглядываясь через плечо. Переключил передачу и медленно пополз вперед. – Мы просто выедем на дорогу.

– Можно погибнуть, просто выехав на дорогу. – Яника обернулась. Заднее стекло было испещрено капельками дождя со вчерашней ночи. – В доме никто бы не смог ничего прочесть. Ни у кого нет такого хорошего зрения.

– Почему? Там большие буквы.

– Написанные тонкой ручкой.

– Неважно. Тому, кто это написал, читать уже необязательно, да? Он бы все равно узнал записку, по виду слов. А я не хочу, чтоб он знал, что я обсуждаю это с тобой.

– Почему?

– Потому что это попахивает отчаянием.

Кабриолет с тикающим звуком скатился по пологому склону, ведущему к дороге, и резко остановился у съезда. Анатоль держался за руль, но Яника сидела боком, не пристегнувшись. Ее швырнуло на приборную панель, и она сильно ударилась левым предплечьем.

Ярко-красная машина вылетела из-за края забора и понеслась в сторону деревни.

– Извини, – сказал Анатоль. – Я говорил, у меня проблемы с координацией.

Яника выпрямилась и потерла больную руку: по крайней мере она была не сломана. Женщина вяло показала в сторону дома.

– То есть ты думаешь, ее написал кто-то из них? Дин, Майя или Фиби? Видимо, на меня ты не думаешь.

Анатоль дернул ручной тормоз и отключил двигатель. Автомобиль остался там, где и остановился, заблокировав съезд.

– Я не думаю, что это был кто-то из вас.

– Тогда Марсин? Это может быть шутка. Ты же его знаешь.

– Это не шутка, Яника. Все серьезно.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что ты знаешь, когда тебя шантажируют. И я понимаю, о каких фотографиях идет речь.

– Ладно. О каких?

В поле через дорогу стояла лошадь и с любопытством за ними наблюдала, приподняв свою прямоугольную голову над зарослями ежевики.

– Я не собираюсь тебе говорить. Я уже слишком много тебе сказал. И только чтобы ты поняла, почему мы разминулись на станции. Я был в шоке.

– Ты ничего не сказал. – Яника выронила письмо, когда вылетела из кресла. Оно сложилось вдвое и лежало на полу. – От тебя не потребовали денег?

– Нет.

– Тогда это не совсем шантаж, разве нет?

Анатоль просунул руку Янике между ног и поднял письмо.

– Это не открытка на день рождения, Яника. Наверное, они хотят посмотреть, как я отреагирую, чтобы потом попросить денег. Будут знать, сколько просить. Поэтому я и не хочу, чтобы кто-то видел наш разговор. Не хочу, чтобы они думали, будто я у них в руках.

– То есть ты все-таки считаешь, что это кто-то из остальных? И он здесь? В доме?

Анатоль покачал головой.

– Я просто осторожен. Может быть, чересчур осторожен. Когда тебя шантажируют, становишься параноиком. По-моему, это можно понять.

– Но оно не могло прийти по почте? В воскресенье?

– Его сунули в прорезь для писем. Но оно пришло не по почте. На конверте было только мое имя. Без марки. Кто-то положил его туда своими руками.

– Тогда ты понимаешь, что это не могла быть я. Прошлой ночью меня здесь не было. Но я могу помочь тебе выяснить, кто его прислал.

Анатоль со злобой посмотрел на письмо, а потом сунул его обратно в карман куртки.

– Мне не нужна твоя помощь, Яника. Это не кроссворд в газете. Это моя жизнь.

– Если это не один из нас, значит, кто-то из местных. Тебя тут много людей знает?

Анатоль безвольно откинул голову на подголовник.

– Кто-то был в доме, – сказал он. – Вчера поздно ночью или сегодня рано утром. Я думаю, часов в пять. Я слышал, как он разворачивался на подъездной дорожке. Это меня разбудило.

– Была машина?

– Да, была. Но шаги я тоже слышал. Можешь спросить Майю. Марсин уже вернулся?

– Нет. А куда он поехал?

– Точно не знаю. Но они могли разбудить и его. И всех, у кого окна выходят на дорожку. Уезжали они не по-тихому. – Анатоль постучал по карману куртки. – А потом я нашел это на коврике.

– То есть ты их не видел?

– Я не посмотрел. Я не до конца проснулся. Решил, что кто-то разворачивается. – Он указал на дорогу перед ними; лошадь пригнула голову. – Такое часто случается. Дорога тут не очень широкая.

– То есть у тебя нет предположений, кто это мог быть?

– Я рассказал тебе все, что знал, Яника. Рассказал даже слишком много.

Анатоль снова завел двигатель и, закинув руку на сиденье Яники, аккуратно въехал на пригорок задом. Вслепую припарковался перед домом.

– Ты мне ничего не рассказал, – сказала Яника во второй раз.

– Должен сказать, я ожидал большего сочувствия.

– С чего бы? Ты должен был что-то сделать, чтобы тебя шантажировали. Что-то плохое, или постыдное, или как минимум незаконное. Что ты сделал?

Анатоль только отмахнулся.

– Ничего такого, Яника. Наоборот, все очень скучно и формально. И связано с налогами.

Яника покачала головой.

– Я тебе не верю. Как кто-то мог это сфотографировать?

Яника проснулась в тесном замкнутом пространстве и уже подумала, что снова в самолете или в поезде, – ведь все путешествия по большому счету проходят в клетках, – но потом поняла, что она до сих пор сидит в пассажирском кресле кабриолета Анатоля. Она вгляделась в сумрак салона. Почувствовала привкус пыли во рту. Посмотрела налево и увидела очертания Майи, удаляющейся по гравийной дорожке. Ее шаги звучали как брошенные игральные кости. Яника еще раз моргнула, и форма обрела плоть.

Женщина опустила окно и высунула голову.

– Майя?

При попытке говорить у нее пошла слюна, и нёбо покрылось клеем. Яника разозлилась на себя, что потеряла большую часть дня.

Майя остановилась и развернулась. У живота она держала лакированную дубовую доску. На ней стоял мертвый хорек с пепельной мордой и полосками черного и карамельного меха. В его открытой пасти красовались острые зубы: два крошечных рядка белых полумесяцев. Майя подняла доску и пошла обратно к машине Анатоля, размахивая чучелом взад-вперед, как будто оно неслось галопом. Она подошла к окну Яники и поставила хорька на капот прямо перед ней. Его заостренная мордочка визжала на нее сквозь ветровое стекло.

– Смотри, что я нашла, – сказала Майя. – Правда кошмарный?

Яника закрыла глаза.

– Куда делся Анатоль?

– Он наверху, принимает душ. Сказал, что ты заснула. Но я не думала, что здесь.

– Лучше бы он меня разбудил. Я как будто провела ночь в ванной. – У Яники онемели все конечности, а когда она попыталась двинуться, машина закачалась как лодка. – Теперь я приварена к этому гробу на колесах. Давно я уже здесь?

– Примерно час. Ты выяснила свои имена?

Яника вздохнула.

– Я с ним не договорила. – Она приподнялась над заплатанной обивкой и вытянула ноги, а потом кивнула на хорька. – Майя, можешь его убрать? У меня кошмары будут.

Майя развернула хорька на девяносто градусов.

– Я нашла его в шкафу под лестницей. Анатолю он не нужен.

– Неудивительно. И что ты собираешься с ним делать?

– Он принадлежал Гусу. – Майя приподняла хорька, держась за доску, как за ручку. – Я решила, что могу сжечь пару его вещей, раз не попала на похороны. Сделаю несколько фотографий. Это будет очень мощно. Ты же не скажешь Анатолю, правда?

Яника пожала плечами.

– Он бросил меня торчать на станции. Как по мне, можешь хоть весь дом спалить… – Ей на память вновь пришел разговор с Анатолем. – Майя! А ты слышала, как сегодня рано утром на подъездной дорожке разворачивалась машина?

– Ты имеешь в виду Марсина?

– Это было примерно в пять часов. Вероятно, она съехала с дороги, развернулась, потом кто-то то ли из нее вышел, то ли нет, а потом она уехала.

Майя кивнула.

– Это же был Марсин, разве нет?

– А Марсин уехал в пять утра?

– Наверное, ближе к половине шестого.

– Но Марсин никогда так рано не просыпается. Во сколько он лег спать?

– Позже остальных. Он сидел тут допоздна и курил мои сигареты. Где-то в полночь я спустилась стрельнуть одну.

– А это точно был Марсин? В половине шестого?

Майя кивнула.

– Он меня разбудил. Я услышала, как хлопнула дверь. Посмотрела на часы, потом выглянула в окно. Мне было видно только половину дорожки, так что я не видела, как он садится в машину. Но зато я видела, как она уезжала. – Она постучала хорьком по бедру. – Может, за рулем был кто-то другой.

Задняя дверь захлопнулась от сквозняка. От холода Яника сжала руки в кулаки и спрятала в карманы кардигана, так что локти у нее торчали в разные стороны, как пара кавычек. Она осмотрелась и заметила голову, парящую над лужайкой в дальнем конце сада. Яника пошла к ней и обнаружила Фиби, лежащую на спине и прижимавшую к груди букет полевых цветов. Она выглядела то ли пьяной, то ли мертвой, то ли пережившей катастрофу. Рядом с ней в густой, вспененной траве стояла пустая бутылка пива. Фиби ковыряла этикетку.

– Что ты делаешь? – спросила Яника. – Тебе не холодно?

– Я собираю цветы, – сказала Фиби и показала свой букет. Она нарвала лютиков, кошачьей мяты и васильков и прибавила к ним трио ярких лопоухих маков.

– Я вижу. Но почему здесь? – Тянущаяся к небу трава дико разрослась. Ботинки Яники тонули в спутанной зелени. – Тут мокро, – пробормотала она.

Фиби провела рукой по траве и пожала плечами.

– На самом деле я просто убивала время. До ужина.

– Убивала цветы, – поправила ее Яника.

– Цветы попадают в рай, – сказала Фиби. – А конкретно эти попадут в мою комнату. Там так пусто. Это отвратительно. – Она подняла пивную бутылку и вставила стебельки в горлышко, а потом протянула ее Янике. Зеленая трава сверкала как сокровище. – А так они бы просто пропали.

Яника не вытащила рук из карманов. Она указала на дом перепончатым, шерстяным треугольником своего локтя.

– Анатоль вернулся.

– Я знаю. Я видела.

– Тогда что ты здесь делаешь? Тебе не кажется, что нам всем вместе надо выпить или еще что-нибудь? Чтобы отпраздновать? – Яника посмотрела на часы. – У Анатоля день рождения уже семнадцать часов как.

– Мы уже это сделали. Вчера в полночь.

– Но это было без меня.

– Тебя не было.

– Такое ощущение, что все меня избегают, Фиби. Анатоль возвращается, а ты здесь. Марсина все еще нет. На него я уже махнула рукой, но ты-то можешь зайти внутрь и выпить, нет?

– Мы все друг друга избегаем, – тихо сказала Фиби. Она поставила бутылку на землю и вцепилась в нее, чтобы подняться. Она присела, согнув ноги в коленях и схватившись за щиколотку. – Анатоль говорил тебе, что хочет продать дом?

– Нет. – Яника обернулась через плечо на ветхое здание. – И кто-то его покупает?

– Пока никто. Но ему нужно продать его, чтобы оплатить налог на наследство. Я решила оставить это в качестве сувенира. – Фиби снова взяла цветы. – Я их высушу и сохраню навсегда.

Яника растянула кардиган, пожав плечами, как крыльями.

– Так мне даже проще сообщить свои новости. Я переезжаю в Австралию, Фиби. В конце лета.

Фиби поникла; это было почти слышно.

– В Австралию? – эхом повторила она.

– В Сидней.

– Но ты будешь возвращаться повидаться с нами?

Яника постаралась осторожнее выбирать слова.

– Не очень часто. Иногда. Может быть.

– А я еще волновалась о том, что мы будем делать, когда Анатоль продаст дом.

– Поэтому я и приехала, – сказала Яника. – На эти выходные. Я бы предпочла отправиться домой и отоспаться, но это был мой последний шанс здесь побывать.

– Почему ты не говорила ничего раньше?

– Я ждала, пока мы соберемся все вместе. Мне не хотелось заводить один и тот же разговор раз за разом с пятью разными людьми.

– Ты там кого-то встретила?

Яника закатила глаза.

– Именно этот разговор я и не хотела заводить раз за разом, Фиби. Мне предложили работу.

– В университете? Ни с того ни с сего?

Яника покачала головой.

– Я была там на собеседовании. На самом деле не было никакой конференции. Я ее выдумала. Обычно конференции не длятся по три недели.

– А собеседования длятся?

– Я пыталась привыкнуть к городу, понять, смогу ли я там жить или нет.

– И сможешь? Несмотря на пляжи?

– Они не настолько омерзительны.

Фиби грустно посмотрела на собранные цветы; они неаккуратно торчали из пивного горлышка. Он сняла резинку с запястья и завязала ею стебли, чтобы собрать их вместе.

– Понятно. И что такого хорошего в этой работе? Больше денег?

– Там меньше преподавательской работы. И больше исследовательской. У меня хорошо получаются исследования. И плохо – преподавание. Оно требует слишком много пустых разговоров. Почему я вынуждена делать то, что у меня не получается, только потому, что это по касательной связано с моими интересами? Где еще такое бывает? Чтобы вместе были склеены две должности, не имеющие ничего общего?

– Такое бывает на любой работе. Почему я должна сидеть на собраниях?

– Ну, неважно. Ненавижу преподавать. Тупое занятие.

– Я преподаватель, Яника.

– Я знаю. И уверена, у тебя это отлично получается, Фиби.

Фиби покачала головой. Порылась в кармане джинсов.

– Как думаешь, сможешь сохранить секрет, Яника? Только на лето? Когда уедешь в Австралию, можешь говорить кому угодно, раз, похоже, мы больше никогда не увидимся.

– Думаю, справлюсь.

– Кто-то прислал мне письмо. – Фиби достала конверт и протянула его Янике. – Я пытаюсь выяснить кто. Тебе же нравятся загадки, да?

– Мне нравятся головоломки. – Яника открыла конверт. Его послали по почте: сверху был указан адрес квартиры Фиби в Крауч-Энде. – У головоломок есть разгадки. Здесь ничего нет, Фиби.

Конверт был пуст.

– Я вытащила письмо. Но посмотри на почерк. Его послали анонимно. Мне кажется, меня шантажируют.

Год назад

25 мая 1998 года

Пугало

Чтобы включить душ, потребовалось слишком много телодвижений – Майю затошнило. Она немного подождала, пока усеченный конус воды нагреется, а потом согнулась под ним и блеванула себе на колени. Закончив, она собрала рукой волокнистые кусочки и погнала их к сливному отверстию, а потом откинула голову назад и подставила язык под воду. Она почувствовала, как у нее жжет выгнутое горло.

Было начало шестого утра; конец длинных майских праздников; понедельник, 1998 год. До тридцатилетия Анатоля еще год. До смерти Гуса – одиннадцать месяцев. Майя провела праздники в доме Анатоля, как и обычно. После неполных четырех с половиной часов сна ее разбудил звук смыва в туалете в комнате Гуса. Его ванная располагалась прямо над ее спальней, и шума в трубах хватило, чтобы поднять ее на ноги.

Она еще не протрезвела после вчерашней ночи. Она проснулась с пульсирующей головной болью и снова заснуть не смогла.

Только рассвело. Небо было как пазл из плотных и тонких облаков, голубых и красных кусочков: выглядело так, будто ночь увезли на «Скорой».

Майя ввалилась обратно в комнату, накинув полотенце на плечи. Она распахнула занавески и сгорбилась перед окном, упершись мокрыми ладонями в стол. Часто мигая, она смотрела на ранний рассвет.

Майя пыталась сфокусироваться на пейзаже снаружи – через несколько часов ей предстояла поездка в Лондон, и нужно было трезветь, – но тут услышала тихий скрип половиц за своей спиной. Дом Анатоля всегда издавал звуки, особенно когда в нем никого не было, но ей показалось, что кто-то стоит за дверью.

Майя повернулась как раз вовремя, чтобы заметить свет в замочной скважине. Она максимально быстро пересекла комнату, задержавшись у стойки кровати, чтобы не упасть, и уже собиралась открыть дверь, когда вспомнила про полотенце. Она сняла его с плеч и вяло сжала у горла, так что оно прикрывало ее до бедер. Затем она открыла дверь, чтобы щелки хватило для одного глаза, и выглянула наружу.

Но в коридоре было пусто. Свет на ночь оставили включенным. Майя отпрянула при виде яркого серо-бурого ковра и веселеньких желтых обоев и прикрыла рукой глаза. Она подождала примерно минуты три, подглядывая через раздвинутые пальцы, но никого не увидела.

Майя закрыла дверь, замотала волосы в полотенце и вернулась к окну. Взглянула на изломанное небо, пытаясь понять, что сегодня надеть. Но было сложно определить, насколько будет тепло. Сквозь дыры в изгороди забило солнце.

Майя поморщилась и опустила глаза. Нелюбимые хозяевами клумбы цвели пышным цветом, но из-за дурного освещения имели пастельные тона. Глядя прямо на них, Майя разглядела нечто, чего не видела раньше. Между цветниками стояло пугало с тонкой белой соломой вместо волос. Свисавшие по обе стороны живота руки были спрятаны в карманы старого вельветового халата, заношенного и истончившегося до блеска. Его лицо как будто было нарисовано на чем-то плоском и повернуто прямо к Майе, как зеркало; но у него не было никакого выражения, только небольшая щелка между губами. У него были темные, тусклые глаза, которые она едва различала: они могли смотреть в любом направлении. Майя разглядела все это за секунду. А потом пугало завело руки в карманах за спину и распахнуло халат.

Наконец Майя узнала Гуса. Его лицо оставалось в тени, и он встал, гордо сцепив руки за спиной, обнажая рябую грудь и дряблую массу живота и гениталий: пузыри плоти в пене белых волос, свисающие между краями халата. И ноги, утопающие в цветах. Он высунул руку из кармана и дотронулся до себя.

Майя отскочила и задернула шторы, сорвав один пластиковый крючок. Подошла к комоду в другом конце комнаты, достала оттуда ключи и заперла дверь. Рядом стояла медная подпорка для двери в виде утки. Она приподняла ее, взяв за шею: примитивное оружие, тупое, но зато тяжелое и необычной формы. Потом она села на кровать, завернулась в одеяло и стала смотреть на дверную ручку.

– Твой отец опасен.

– Гус? – уточнил Анатоль.

– Да. Гус. А кто еще?

– Но Гус безобиден, Майя.

Анатоль стоял рядом с машиной Майи под раскидистыми ветвями боярышника. Майя сидела на водительском месте и выкуривала последнюю сигарету перед поездкой домой. Они не могли смотреть друг другу в лицо, но открытое окно позволяло им вести беседу. Кончик сигареты лег на высокий край стекла.

– Он опасен, – повторила Майя. – Сегодня я снова застала его за подглядыванием в замочную скважину.

Анатоль сложил руки на груди и презрительно взглянул на мансардное окно в верхнем этаже дома. Но Гуса там не было.

– Если дашь ему смотреть – он будет смотреть. Просто относись к нему как к гигантскому ребенку. Все равно его мозг движется в этом направлении.

– Ты не просил его перестать?

– Это бессмысленно. Я не могу его контролировать, Майя. Это болезнь заставляет его так себя вести. Тут нет ничего личного.

– Тогда почему он выбрал целью именно меня?

– Возможно, у него сохранились о тебе приятные воспоминания из прошлого. Ты с ним флиртовала.

– Я его терпела. Ему нравилось мое искусство. Но он всегда был стремным. Я никогда с ним не флиртовала.

– Ладно. Но ты же можешь прикрыть замочную скважину? Или просто оставлять внутри ключ?

– Этого будет недостаточно. Теперь. Этим утром, когда я вышла из душа, он стоял у моего окна.

– Можно же закрыть шторы?

– У него был член наружу, Анатоль.

– Но тебе же необязательно было на него смотреть?

Майя нахмурилась.

– Разумеется, я не могла на него не смотреть! Не в этом суть. Если сейчас он стоит в клумбе с торчащим из пуза членом, то кто знает, что он сделает дальше? Что, если он начнет шпионить за мной в душе? Его ванная прямо над моей. Что, если он просверлит дыру в полу? Мне уже начать использовать зонтик, когда я сажусь на унитаз?

– Не будет он этого делать. Он не такой рациональный и не такой прагматичный. Сейчас он скорее животное, чем человек, как это ни прискорбно.

– А что, если он зайдет ко мне в комнату, когда меня не будет. Наверняка есть запасной ключ. Мне каждый раз проверять под кроватью? И обыскивать шкаф?

Рябь шустрых теней пробежала по серебристой крыше машины. Анатоль мягко проговорил:

– Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, Майя. Запирать его в комнате, пока ты тут?

– Да! Для начала. И загороди чем-нибудь окна. Мне не нравится, когда он смотрит на меня.

– Представляешь, что скажет Фиби? Она даже цирк не одобряет.

– Фиби об этом знать не надо. Заткни ему рот и прикуй к постели, чтобы не шумел.

– А что, если начнется пожар?

Сигарета дрогнула.

– А это неплохая идея.

– То есть ты хочешь, чтобы я его убил? – грустно проговорил Анатоль.

Майя пожала плечами, хоть Анатоль и не мог видеть ее со своего места.

– Но почему он до сих пор не в учреждении?

– Потому что он не так плох. По крайней мере, пока ты не приезжаешь его соблазнять.

– Если продолжишь обвинять меня, Анатоль, я кастрирую тебя этой сигаретой.

– В общем, нет. Если я убью его, то стану главным подозреваемым. Ведь я один унаследую все.

– Тогда, может, его стоит убить мне.

– Ладно. И как ты это сделаешь?

Добитая сигарета упала на землю. Майя завела двигатель. С кустов слетела стайка дроздов. Мир приобрел черты сна, или грезы, и уже ни Майя, ни Анатоль не были уверены, на самом ли деле происходит этот разговор.

– Не знаю, Анатоль. Но у меня есть три часа в дороге, чтобы это обдумать.

Суббота 29 мая 1999 года

Была бы вечность нам доступна[7]

День подходил к концу. Фиби снова оказалась в самом начале своего блокнота, вырвав из него предыдущие попытки. Края новой страницы были местами изодраны, и весь блокнот выглядел сальным и исхудавшим. Фиби нахмурилась, глядя на устроенный ею беспорядок, но заставила себя заполнить страницу. Закончив, она положила ручку и помассировала руку. Она сидела за столом в своей спальне. Лил сильный дождь. Фиби закрыла глаза и вслушалась в него, надеясь на вдохновение. А потом записала результат своих размышлений: «Можно ли утонуть в дожде, если он достаточно сильный?»

Дверь тихо открылась, и в комнату зашел Дин. Он не постучал, но Фиби услышала скрип половиц и поняла, что это он. Он подошел к краю кровати и боком прилег на матрас.

– Как продвигается?

Фиби не обернулась, но засвидетельствовала его приход движением плеч и спины и слегка наклонила голову в его сторону.

– Плохо. Я думала, что справлюсь лучше.

– Тебе нужно сделать перерыв. Я могу помочь.

Строчки Фиби напоминали натянутую колючую проволоку. Каждый раз, когда она смотрела на них, ее глаз напарывался на что-то неприятное. Она закрыла блокнот.

– У Анатоля пистолет в машине. Если не придумаю ничего лучше, то мой убийца просто пристрелит мою жертву. И вся история будет длиной в три слова.

– Мне кажется, ты слишком себя накручиваешь, Фиби. – Голос Дина опустился до шепота, когда он подошел к ней. – Это необязательно должен быть шедевр.

Фиби фыркнула.

– Моя гордость говорит другое.

– Гордость? – По голосу Дина было слышно, что он улыбался. – У меня на уме совсем другой смертный грех.

Дин положил руку на правое плечо Фиби, наклонился и поцеловал ее в шею. Его более грубая и менее скоординированная левая рука коснулась ее горла, а потом залезла под свитер и нащупала грудь. Ногти зацепились за чашечку лифчика. Это был неуклюжий маневр, но все же приятный. Все нутро Фиби оказалось сжато в двух теплых ладонях Дина. Она закрыла глаза, мечтая, чтобы всех их друзей тут не было; чтобы все они погибли по пути сюда в лавинообразной серии происшествий – передавлены фонарными столбами, истерзаны фургонами. А еще лучше, чтобы они все просто испарились.

– Тебе нравятся кошки, Дин?

– Умеренно. А что?

Фиби подняла руку и взяла его за запястье, прижавшись головой к его животу.

– Мы не можем сейчас этим заниматься. В доме слишком много людей.

– Майя и Марсин печатают свои истории.

– Я так отстаю!

– Они ничего не услышат. Печатные машинки громкие. А Анатоль на кухне.

– Прямо под нами?

– Я могу быть нежен.

– Эта кровать слишком скрипучая. Может быть, позже, Дин, когда все выпьют.

– И вырубятся в лужах собственной блевотины?

– Я не против досидеть допоздна.

Дин убрал руку с ее груди и упал обратно на матрас. Стальная рама заскулила под ним. Его грудь приподнялась и опустилась, как нефтяная вышка.

– Нужно было довезти тебя сюда, – сказал он. – Штурман был бы нелишним. Мне пришлось ехать через Солсбери. У меня только так получается не заблудиться. Но трафик был кошмарный. Будь ты со мной, мы могли бы остаться на А303. Это было бы логично, ведь мы оба едем из Лондона. Да и поезда сейчас недешевые, да?

Фиби взглянула на него.

– Более логично было бы, если бы я поехала с Майей. В противном случае мне бы все равно пришлось садиться на поезд до Кингстона, то есть проезжать мимо Ватерлоо. Или как минимум мимо Клэпхем-Джанкшен. А потом еще идти до вашего дома. Так что было проще доехать до Тисбери на поезде.

– А что, если бы я заехал за тобой в Крауч-Энд?

– Это час езды в противоположном направлении.

– Я знаю. Но мы могли бы остановиться где-нибудь по пути. Пара часов в придорожной гостинице – и никто бы не заметил. Представь, сколько мы могли бы спустить на сэндвичи! – Дин снова сел и сунул руки в карманы, пытаясь придать себе немного непринужденного очарования. – Я не против посидеть за рулем подольше.

– Мы договорились, что не будем делать ничего подобного. Договорились, что наберемся терпения и подождем подходящей возможности. И ты никогда даже до дома меня не подвозил.

Дин встал и начал ходить взад-вперед, глубоко и протяжно вздыхая.

– Ты знаешь, что я всегда тебя слушаюсь, Фиби. – Он достал руки из карманов и показал на окружавшие их стены. – Но это и есть возможность, разве нет? Просто нужно быть тише. Никто не войдет сюда без стука. И я могу спрятаться под кроватью, если что-то случится. – Дин встал позади Фиби и пробежался пальцами по ее спине. – Чем еще ты можешь заняться в ближайшие полчаса? Небольшой перерыв точно поможет. У тебя писательский блок, Фиби. Дай мне тебя разблокировать.

С тяжелым вздохом Фиби открыла свой блокнот и прочитала все, что написала за последние пятнадцать минут, – три мучительных абзаца. Когда она дошла до конца, ее стойкость была раздавлена: каждое слово было как кирпич, тяжким грузом ложащийся ей на спину. Во французском было название для такой смерти.

Peine forte et dure[8].

Тяжелое и мучительное наказание.

Она отодвинула блокнот, а потом повернулась и потянулась к талии Дина.

– Ладно, – сказала Фиби. – Раздевайся.

Мучительный конец

Майя уже дописала свою историю. Она стояла у зеркала в ванной, повернувшись к нему плечом, и сковыривала шутовской колпак из мертвой кожи с того места, где накануне выдавила прыщ.

Она потянулась добавить света, потому что видно было плохо. Но, когда дернула за выключатель – свисающий с потолка длинный пожелтевший шнур, пропущенный через пробку от шампанского, ничего не произошло. Послышался глухой щелчок, но лампа не зажглась. Она попробовала снова, а потом поплелась в спальню. Венчик из мертвой кожи спорхнул на ковер.

Но свет в комнате тоже не работал. Майя открыла дверь в коридор и выглянула. Все лампочки были выключены, по серо-бурому ковру плясали тени. Из-за двери в дальнем конце коридора доносился мерный стук печатной машинки. Это был звук захлопывающихся мышеловок. Майя вышла из спальни и пошла на звук к комнате Яники. Постучала в дверь. Стук прекратился.

– Что? – отозвался Марсин.

В комнате у Яники стоял сумрак, но не такая темень, как у Фиби. Марсин сидел за столом у окна, оглянувшись через плечо на Майю. Его руки застыли над клавишами. На нем были очки для чтения.

– Что? – снова спросил он.

– Можешь попробовать включить свет?

Марсин был на пороге завершения своей истории. Он имел вид человека, который сейчас чихнет.

– Что? – повторил он в третий раз.

Майя нажала на выключатель, но ничего не произошло.

– Мне кажется, электричество вырубило. – Она подошла к окну и вгляделась в горизонт. – Не вижу света в других домах. – Ближайшее здание, попадающее в поле зрения, находилось в миле от них. Марсин отказался взглянуть. Майя подошла к кровати и села на матрас. – После всех твоих причитаний ты, похоже, закончишь раньше всех. Кроме меня.

– Я пока не закончил, – отозвался Марсин. – Где остальные?

– Фиби и Дин пишут в своих комнатах. Наверное.

– Ясно. Тогда, может, пойдешь и пристанешь к ним?

– А Анатоль внизу, готовит ужин.

– Анатоль наверняка закончил. Скорее всего, он свою историю месяц назад написал.

– Вероятно. Тогда ты будешь третьим.

Марсин развернулся на стуле.

– Ты знала, что он собирается продавать дом? Фиби мне сказала, что он не в состоянии даже заплатить налог на наследство. У него проблемы с деньгами?

– Он ничего такого не говорил. – Майя оглянулась в комнате. – Кто его купит?

– Те же самые люди, что покупали у Гуса антиквариат. Ненавистники и охотники на лис. Убийцы и священники. Дачники с манией величия.

– То есть мы в последний раз празднуем его день рождения здесь?

Марсин кивнул.

– Только если новый владелец не решит превратить дом в отель.

– В любом случае, – сказала Майя, – Юли беременна. К этому времени в следующем году у Дина уже будет ребенок. Если даже мы снова соберемся, не думаю, что он к нам присоединится.

Марсин вскинул бровь.

– Что же, все должно когда-нибудь заканчиваться, не так ли? Кроме моей истории, конечно, если ты и дальше будешь мне мешать. – Он повернулся обратно к печатной машинке и опустил пальцы на клавиши. – Взгляни на это с хорошей стороны, Майя. Мы со спокойным сердцем можем сжечь все мосты.

Продукты распада

Оргазм Дина обрушился на его мозг, как атомная бомба. Лежа в голом помрачении на полу в комнате Фиби, он постарался воспользоваться ее гнусным, тихим покоем, чтобы подумать об убийстве. Но его воображение выдало его валяющемуся на спине телу лишь образ человека, тонущего в неглубоком слое серой штукатурки – такого же оттенка, как и потолок над его головой.

Фиби провела пальцем от его шеи к животу.

– Нам нельзя засыпать.

Ее тело лежало параллельно его, только на животе и в кровати. Одну руку она свесила вниз и нарезала круги на его груди.

Дин заворчал. Он нашел использованный презерватив на ковре у себя между ног, поднял его и изучил содержимое, зажав латексную каемку между большим и указательным пальцами. Сверху было отверстие, как у пробирки или бокала для шампанского. Фужер, поднятый в честь его фертильности. Он завязал конец в узел, а потом аккуратно прощупал другой. Текстура была упругая, и одрябшая резина каждый раз надувалась там, где он ее сжимал. Внутри был надежно упрятан воздух. Дин мял его с гордостью: запечатанное свидетельство его достижений.

– Дин, – произнесла Фиби, глядя на него с молчаливым неодобрением.

Он пристыженно присел и пихнул скрученную резину в карман своих штанов, которые подложил под голову в качестве подушки. Фиби заворочала ногами, подползла к краю матраса и перевалилась через край.

– Кому-нибудь из нас надо спуститься вниз, – сказала она. – Пока не стало слишком подозрительно. Я не против. Я и так тут слишком долго просидела.

– А мне нужно пойти закончить свой рассказ. У меня есть кое-какие заметки. Надо просто свести их воедино. Ты правда не против, чтобы тебя убивали?

Фиби покачала головой.

– Я еще столько всего не успела… – с мрачной иронией сказала она.

Дин натянул трусы на щиколотки.

– Но сначала мне нужно с тобой кое о чем поговорить.

– О чем?

– Сначала оденемся.

– Это что-то плохое?

– Это не плохое и не хорошее. Или, может, и то и другое. Не знаю.

Дин отвернулся от Фиби и подцепил пальцами на ногах свои брюки, которые разложил перед собой на полу. Он специально одевался медленно. Фиби нашла свое белье под столом – бесформенные загогулины фуксии, похожие на граффити на сером ковре. Ее футболка перекрутилась в петлю. Она нашла рубашку Дина и кинула ему. Потом замерла, наполовину заглотив носком ступню.

– Хотя бы расскажи мне хорошую часть, – сказала Фиби.

Дин покачал головой, успев разочароваться в своем выборе слов.

– Все не так, – сказал он. – Это не что-то хорошее и плохое. Это просто одна вещь. Но она не плохая. Просто есть позитивные и негативные стороны.

– Не говори загадками, Дин. Ты уходишь от Юли?

– Уж точно не сейчас, – сказал он, застегивая пуговицы. – Извини.

– Она уходит от тебя?

– Я так не думаю. Не похоже.

Фиби нахмурилась.

– Тогда что же?

Когда Дин полностью оделся и тянуть было некуда, он подошел к окну. Погода за последние полчаса не изменилась. День по-прежнему был серый. Он услышал, как Фиби за его спиной села на кровати. Железный каркас засопел. Ее медленные, тяжеловесные движения подсказывали ему, что она теряет терпение. Но ее отражения в стекле он не видел, только свое собственное.

– Юли… – Дин запаниковал. – Майя, – в итоге сказал он. – Это наверняка Майя послала тебе записку. Я уверен. Об этом я и хотел с тобой поговорить.

Следующие несколько секунд прошли в тишине. Дин повернул стул и сел лицом к Фиби. Он уперся рукой в стол и закачался на задних двух ножках. В такой позе он и оставался, пока Фиби не заговорила.

– Майя? – В ее голосе послышалась злость. – Зачем Майе посылать мне записку со словами «Я знаю»?

– Потому что это в ее духе, – принял оборонительную позицию Дин, подняв руки. Качающийся стул с грохотом опустился на пол. – Она всегда заходит слишком далеко. Она как ребенок в посудной лавке. И она дружит с Юли. Все сходится.

– Но Майя не стала бы слать мне анонимные письма. Зачем?

– Может, она подумала, что ты примешь это за шутку?

– Сомневаюсь.

Фиби снова легла на кровать. Дин встал со стула и сел рядом с ней, прислонясь спиной к талии.

– В записке же не говорилось о деньгах или чем-то таком. Тут нет мотива, только если пославший не хочет, чтобы мы прекратили. И мне не приходит в голову, кого бы это могло волновать, кроме Майи. – Дин погладил бок Фиби. Сжал бедро. После двадцати минут наготы грубые синие джинсы на ощупь были как влажный цемент. – Это не первородный грех, – продолжил он. – Возмущать он может только Юли или ее друзей. И я бы скорее поставил на Майю, чем на Юли.

– Тогда почему она не отправила эту записку тебе? Это же ты женат.

– Наверное, не хотела, чтобы Юли ее увидела. Это логично. Майя знает о… – Пальцы Дина скользнули по низу живота Фиби, как раз там, где по его представлению должна начинаться матка. Он успел спохватиться, прежде чем закончил предложение. – Знает о нас, – быстро прошептал Дин.

– Она знает?

– Может быть. Я не знаю. Просто рассуждаю вслух.

– И в чем позитивные стороны?

– В смысле?

Фиби нахмурилась.

– Ты же мне это хотел сказать? А до этого заявил, что тут есть позитивные и негативные стороны. А теперь сообщаешь, что моя лучшая подруга посылает мне письма с угрозами. Или нет, Дин?

Гроза до прозы

Анатоль кончил читать первые три истории в темноте поздним вечером субботы. Они рано поужинали, пока за окном было еще немного светло, а потом Анатоль убрал все тарелки. Когда он закончил, солнце уже село. Электричества все еще не было. Марсин, Майя, Фиби и Дин собрались в гостиной и сидели во тьме. Анатоль встал перед ними с историями в руках: первая помещалась на пяти печатных листах, скрепленных степлером и покрытых изломанными красными буквами.

– Я выбрал ее случайно, – сказал Анатоль. – Это такое же хорошее начало, как и любое другое. – Он попробовал выключатель, но ничего не произошло. – Полагаю, спешить нам некуда, раз света все равно нет. Кто хочет выпить? Не открыть ли нам шампанское, пока оно еще холодное? Осталось еще много. Это моего отца. Мы можем спокойно его пить. Начну читать, когда у всех будут налиты бокалы.

– Я принесу, – сказала Фиби и исчезла в коридоре, нащупывая дорогу до кухни.

Прежде чем они поели, Анатоль нашел тринадцать свечей и старинную масляную лампу и выставил все это в ряд на кофейном столике.

Марсин молча наблюдал, как Дин возится со свечами, прикрывая их рукой. Майя пошла к окну и наклонилась над телескопом. Анатоль вскоре к ней присоединился, отбросив тень на ее лицо. Они встали по обе стороны от треножника, образовав асимметричную арку. Майя прижала лицо к окуляру.

– На что я смотрю?

Окно перед ними было полуоткрыто, снаружи завывал ветер.

– На звезды, – сказал Анатоль.

Прямо над горизонтом в облаках была прореха; телескоп был направлен в нее.

– Они и выглядят как звезды. Я поэтому и спрашиваю. Они разве не должны быть больше?

– Они больше, – ответил Анатоль. – Без телескопа их не увидишь.

Майя убрала голову от окуляра и оглядела прибор по всей длине.

– То есть он увеличивает их настолько, чтобы они выглядели как остальные? Но какой в этом смысл? Нужно найти что-нибудь и так заметное и сделать его громадным. Где Венера?

– Я не знаю, Майя. Я впервые им пользуюсь. Дин, ты знаешь, где Венера?

– Нет. И закройте окно, а то свечи потухнут.

Гостиная находилась в защищенной от ветра части дома, но они все равно периодически ощущали, как он треплет их одежду.

– Ничего страшного, – сказал Анатоль. – У нас есть зажигалка. Сможем зажечь снова.

– А что насчет Луны? – спросила Майя.

– Луна с другой стороны дома. И ты не увидишь ее в грозу. – Одним движением мощной руки Анатоль развернул телескоп от Майи и направил себе в живот. – У меня день рождения. И мне нравятся звезды.

Марсин слушал их разговор с закрытыми глазами.

– Умно было с нашей стороны подарить тебе единственное устройство, работающее без электричества, – сказала Фиби, вновь возникая в дверях с бутылкой игристого и пятью фужерами. Все бокалы она держала в правой руке: три торчали между пальцев, а два она крепко прижимала большим пальцем к ладони. – На самом деле темнота – это его звездный час. – Она улыбнулась и подняла свою звенящую лапу.

– Прямо как у Майи, – пробурчал Дин, усаживаясь в тень.

При звуках своего имени Майя развернулась и пошла к дивану. Дин поднялся и предложил ей руку, проводив между неосвещенной мебелью.

– Пока ты не села, – заговорил наконец-то Марсин. – Думаю, сейчас самое время для той сигареты, которую мы сегодня обсуждали.

– Но Марсин! – воскликнула Фиби. – Ты так хорошо справлялся!

– Нет. Я справлялся отвратительно.

– Ты же можешь продержаться до ночи? Осталось всего несколько часов. Представь гордость от достигнутого, когда проснешься с утра!

– Нельзя бросать курить, когда пьешь, – сказала Майя. – Ни у кого нет столько выдержки. Нужно оставаться трезвым, или это безнадежно.

Марсин, прищурившись, посмотрел на обеих.

– Вы бы хоть совещались, прежде чем давать мне советы. Можно мне сигарету, Майя?

– Вы промокнете до нитки, – сказал Дин. – Я же говорил, что будет гроза.

– У меня есть зонтик, – отозвалась Майя.

– А молнии? – спросила Фиби.

– Ничего страшного, – пожала плечами Майя. – Марсин выше меня.

– Только не очень долго, – громко сказал Анатоль. Его взгляд был все еще направлен в телескоп, но слух улавливал происходящее. – Я хочу прочесть наши истории до того, как все станут слишком сонными или пьяными.

– Мы как будто уже в рассказе. – Майя с Марсином шли через ребристый из-за лунного света коридор; порывы ветра швыряли в окна потоки воды. – Ты же не убьешь меня, правда, Марсин?

– Нет, если дашь мне сигарету. – Он остановился, чтобы обуться. Но Майя была босиком и не прочь замочить ноги. На самом деле она была не прочь и удар молнии получить. Подумала, что это будет забавно: отдирать куски обугленной плоти от своих конечностей; разумеется, когда пройдет боль.

Марсин открыл парадную дверь и вышел наружу. Майя пошла за ним, крепко вцепившись в дверную ручку: она держала дверь у бедра, чтобы та не распахнулась или не захлопнулась из-за дождя. В свободной руке она держала пачку сигарет.

– Прикуришь мне?

Марсин взял у Майи пачку, воткнул в рот рядышком две сигареты, а потом отдал ее обратно. Зажигалка гасла из-за сильного ветра, но Марсин злобно присосался к обеим сигаретам, и ему удалось их прикурить. Он глубоко вдохнул, а потом отдал одну Майе.

– Как ощущения? – спросила она, пытаясь перекричать какофонию из трехголового рева ветра, дождя и листьев.

Долгий выдох Марсина был прерван налетевшим ветром.

– Да никак, – разочарованно прокричал он. – Я всегда считал, что это похоже на сытный обед после долгой голодовки. Но совсем нет, да? Это просто возвращение к норме. Легкие никогда не бывают целиком набиты, как иногда бывает желудок. Это просто два неудовлетворенных органа. Сколько у тебя еще осталось?

– Пятнадцать.

– Я после этой хочу еще одну.

– Уверен?

Марсин кивнул.

– Когда прорывает плотину, затапливает город.

Яростный ветер трещал деревьями, окружавшими дом. Это были сосны – пушистые наверху, но голые до пояса.

– Марсин, – начала Майя, глядя на их качающиеся взад-вперед мутные силуэты, – ты получил мою записку?

– Какую записку?

– Я оставила тебе записку.

Марсин застыл.

– Где?

– Узнаешь, когда найдешь.

– Ты послала что-то мне в квартиру?

– Нет! Я оставила ее у тебя в спальне.

– Это был не сложенный вдвое лист бумаги с крупными прописными буквами посередине?

– Нет. Это была желтая бумажка, скатанная в шарик, с пеплом внутри. Анатоль приклеил ее к двери. И я использовала ее как пепельницу.

Марсин, наконец, взглянул на Майю.

– Похоже, мы говорим о двух разных записках.

– Ну я оставляла только одну. Там было что-то про поездку на станцию, чтобы забрать Фиби. И про незапертую дверь.

– И где ты ее оставила?

– В твоей постели. Под одеялом.

– Зачем?

– Не знаю. Мне это показалось забавным. – Майя приподняла сигарету и внимательно вгляделась в тлеющий огонек, как будто усомнилась в ее реальности. – А теперь расскажи мне о той, другой записке, Марсин…

Ночь воскресенья 30 мая 1999 года

Ковбойский галстук

Был самый уголок ночи, и Майе не спалось. Ее мучила легкая зубная боль, и последние два часа она машинально надавливала на беспокоящий зуб, не давая себе заснуть.

Майя приподнялась на матрасе и включила лампу у кровати. Она хотела найти свое зеркальце с ракушкой, но сперва увидела лежащий на ковре тонкий коричневый конверт. Последний раз, когда горел свет, его тут не было. Наверное, кто-то сунул его под дверь минут тридцать назад, когда она слушала музыку, пытаясь заснуть под «Лучшее» Энии. Она была в наушниках, так что ничего не слышала. Но она даже не представляла, кто бы это мог быть.

Майя сползла с кровати и подняла конверт, а потом уселась на полу и оценила его внешний вид. Спереди не было ни имени, ни адреса. Ни марок, ни каких-либо еще опознавательных знаков вообще не было, не считая нескольких смазанных пятен в одном из углов; они отдаленно напоминали следы от пальцев. Майя поднесла конверт к свету и отметины вспыхнули алым. Цвет как у крови. Она перевернула конверт, чувствуя, как скользит внутри содержимое, и с другой стороны увидела отчетливый отпечаток пальца. В конверте было что-то более плотное, чем бумага, что-то квадратное и негнущееся.

Майя открыла его и достала два полароидных снимка, перетянутых неоново-зеленой резинкой. Резинка выполняла роль трусиков.

Под ней были фотографии Майи. Голой.

Все двери в коридоре были закрыты. Майя подошла к одной из них, осторожно подкравшись по скрипучим половицам, и постучалась. Звук утонул в тишине. Дверь оставалась неподвижна. Она подождала полминуты, потом попробовала снова. Ответа не последовало. Она как будто бросала камни в пруд.

– Дин, – пробормотала она, упершись лбом в косяк.

Дверь приоткрылась на несколько дюймов, и из-за нее выглянул Дин. Он был полностью одет: в опрятные брюки и дорогой шерстяной джемпер. В комнате за его спиной горел свет.

– Ты кого-нибудь разбудишь, – прошептал он. – Я спал.

– Не спал, – парировала Майя. – Ты одет.

– А ты ожидала, что я открою тебе голым?

Рука Дина обвила дверную ручку. Его большой палец был замотан в салфетки. Майя подняла конверт и помахала у него перед носом.

– Что это? – спросила она.

– Это конверт, Майя.

– Я в курсе, Дин. Откуда он взялся?

– Не знаю. С почты, полагаю.

– Кто-то сунул его мне под дверь.

– Не я. Я заснул, как только мы разошлись. А что там?

– Он в твоей крови. Что случилось с твоей рукой?

Дин спрятал палец в ладонь, поставив кулак между дверью и косяком.

– Я напоролся на гвоздь. Это может быть чья угодно кровь.

– Я узнала твой отпечаток. – Майя показала Дину оборот конверта. Несколько лет назад она сделала набросок с видом на Лондон из парка в Примроуз-Хилл и вместо контуров некоторых зданий вставила отпечатки пальцев. Например, палец Дина изображал купол собора Святого Павла. – Он у меня на стене висит, помнишь?

– Не делай добра – не получишь зла, – выругался Дин. – Ты мне за это даже не заплатила.

– Откуда он взялся? – повторила Майя свой вопрос.

Дин тяжело привалился к двери, расплющив кулак. От внезапной боли он выпрямился, встряхивая руку.

– Я нашел его в своей комнате, – сказал Дин. – Мне пришлось открыть, чтобы понять, что внутри. Но я не рассматривал фотографии дольше необходимого. Я подумал, ты захочешь их вернуть. Я пытался проявить порядочность. Не делай добра – не получишь…

– Где именно в твоей комнате?

– Это долгая история.

– Слушаю.

– Майя, уже поздно. Можем мы поговорить об этом утром?

– Я не устала. Ты не можешь кидать человеку под дверь его откровенные фото, не ожидая при этом каких-то дальнейших расспросов.

– Откровенные – это еще мягко сказано.

Майя стала наседать на дверь, пока Дин не сдался. У него не было энергии, чтобы дать ей отпор.

– Ладно, – пробормотал он. – Заходи, я тебе покажу.

Майя свернулась на кровати Дина в виде ушной раковины. Все ее лицо пульсировало от боли. Конверт она зажала между бедер.

– Говори, где ты его нашел.

Дин сидел за столом у окна.

– Не разговаривай так громко. Мы не хотим никого разбудить.

– Почему? Мне все равно.

– Есть такое слово – «приличия», Майя. Тебе стоит с ним познакомиться.

– Так и сделаю. Приличной встрече.

Дин постучал по столу.

– Он был в комнате Гуса, – сказал он. – Наверное, Анатоль спустил его сюда после его смерти. Раньше у меня здесь стояло что-то типа карточного стола. Середина викторианской эпохи, полагаю. Псевдоготика. Дуб, сукно. Но, видимо, его кому-то продали. Он был очень красивый, но этот гораздо практичней.

– Уже поздно, – сказала Майя, прикрывая глаза. – Переходи к делу.

В столе красного дерева было два ящика. Дин встал и открыл нижний.

– Ну я в него и заглянул, как всегда и делается. Но, разумеется, Анатоль его освободил. Только я заметил, что нижний ящик открывается не до конца. Почти неуловимо, совсем неуловимо, но как инженер я чувствую такие вещи. Измерения не совсем совпадают. – Он слегка выдвинул верхний ящик, а потом приподнял нижний и вытащил его из стола. – Здесь сзади – небольшой тайник.

Майя открыла глаза и приподняла голову. Дин держал в руках ящик и показывал ей. В задней части действительно была дополнительная перегородка, а за ней – ячейка примерно в дюйм[9] шириной.

– Тут я и нашел твои фотографии. А вот как он спрятан… – Он медленно перевернул ящик и показал Майе дно: из дерева торчал ржавый гвоздь. – Сделано так, чтобы он цеплялся за каркас стола. Но это очень примитивная конструкция. Повезло, что я просто палец об него порезал. Этот гвоздь мог пробить руку насквозь. Он достаточно острый.

Майя потянулась к ящику, и Дин отдал его. Она пошарила пальцами в тайнике.

– Куда ты дел остальные?

– Остальные? – переспросил Дин, ставя ящик на пол.

– Другие фотографии?

– В конверте было только две. Их я тебе и вернул.

– Я в этом сомневаюсь. Мы делали эти фотографии с Сеппом. Помнишь Сеппа? Мой бывший парень, архитектор? Они были частью арт-проекта. Исследование границ человеческого тела.

– Исследование границ? – Дин увлекся ящиком, согнувшись над ним. – А вам обязательно было чертить такую детализированную карту?

– Мы не стали развивать идею. Это был просто эксперимент.

– Не знаю, куда вы дальше могли ее развить. Я не пуританин, но…

– Мы сделали двенадцать фотографий, – перебила его Майя. – Где остальные?

– Может, Гус решил, что двух достаточно. Или более чем достаточно.

– Кто станет перетягивать резинкой две фотографии?

– Я не знаю, что тебе сказать. У него было только две. Но как они вообще попали к Гусу – вот что интересно.

Не двигаясь с места, Майя вытянула руку и открыла прикроватную тумбочку Дина. Порылась внутри и достала стопку из десяти полароидов.

– Это было просто, – сказала она.

Она сложила фотографии вместе.

Дин посмотрел на нее со страдальческим выражением.

– Я собирался отдать их тебе. Мне просто казалось, что я должен получить какую-то благодарность за труды. – Он показал окровавленный палец. – Процент за наводку. Всего пару тысяч. Может, пять или десять. Я не думал жадничать. Ты продаешь картины дороже.

– Я не буду тебе за них платить, Дин.

– Полагаю, кто-то может нанести большой вред с помощью этих фотографий. Послать их твоей семье, друзьям, коллегам…

– Да. Ну теперь они у меня. Думаю, я сожгу их. Или зарою.

Дин потрепал салфетку у себя на пальце.

– Штука в том, – сказал он, – что у меня есть копии. И ты их не найдешь. Они не здесь.

– Нет, нету. Нельзя сделать копии полароидов.

– Можно, с помощью сканера. Если у тебя есть компьютер.

– У Анатоля нет ни того ни другого.

– Но у меня есть. И то и другое. Дома. Я отсканировал их, когда нашел у тебя в квартире…

Майя заметила скрепку на тумбочке. Подняла ее, взяла в рот и начала посасывать, несмотря на зубную боль. Это была ее дурная привычка еще с детства. Она покачала головой.

Дин наблюдал за ней с отвращением, сложив руки на груди.

– Кто, по-твоему, дал их Гусу? Гус был не против мне за них заплатить. Но это было уже много лет назад. И мне нужно еще немного – за свои труды.

– Ты лжешь, – сказала Майя, прижав скрепку к нёбу.

– Надеюсь, ты в этом уверена. Ведь если ты не заплатишь, скажем, пять тысяч, я первым делом после возвращения домой разошлю копии этих фотографий всем, кого ты знаешь. И ты ничего не сможешь сделать, чтобы это предотвратить.

– Я могу убить тебя.

– И провести остаток жизни в тюрьме? Ты в курсе, что там нет диванов?

– Не проведу, если это будет выглядеть как несчастный случай.

– Ну да. Но я не думаю, что ты меня убьешь.

Майя выплюнула скрепку. Она приземлилась на ковер, с отметинами от зубов на металле. Майя встала, подняла ящик с пола, а потом подошла с ним к столу.

– Как вставить его обратно?

Дин встал на колени у стола и вытянул руки, чтобы забрать ящик у Майи.

– Давай сюда, – сказал он.

Дин запрокинул голову, обнажив шею.

– Ты слишком упрощаешь мне задачу, – сказала Майя.

Она опустила ящик Дину под подбородок и потянула со всей силы. Секретный гвоздь воткнулся ему в глотку. Кровь брызнула на ковер. Дин пытался кричать, но не мог открыть рот. Мешало дно ящика.

Майя сделала шаг назад, а ящик остался на месте, свисая с шеи Дина как гигантский ковбойский галстук. Он поднял руки и стал хвататься за ящик, но слишком запаниковал, чтобы вытащить гвоздь аккуратно. Он дернул его вниз и разодрал рану еще сильнее. Залитый кровью ящик стукнулся об пол.

– Майя, – с трудом проговорил Дин, хотя его голос был больше похож не карканье. – Это совсем не похоже на несчастный случай…

Он повалился на пол. Кровь потекла по шее с обеих сторон.

– Нет, – сказала Майя. – Но близко.

Воскресенье 30 мая 1999 года

Марсин умрет первым

Верхняя створка раздвижного окна начала падать, как только Яника ее отперла. Она почувствовала, как соскользнувшее стекло чиркнуло по ее пальцам, и сразу отдернула руку. Панель с глухим ударом вошла в раму, оставив верхнюю часть окна открытым. В комнату ворвался холодный ветер.

Яника присела на ледяную простынь. Вытянула ноги и посмотрела на свои джинсы. Низ каждой штанины опоясывало темное кольцо. Джинсы промокли, пока она была на улице и ходила по заросшему газону. И теперь их отвороты превратились в липкие влажные кандалы. Яника вздохнула и сняла их. Пошла к комоду и нашла пару серых треников в одном из ящиков. Снова села и натянула их на ноги; это были третьи штаны, что она сменила за сегодня, но привезенных вещей хватило бы недели на три.

Дверь ее комнаты была слегка приоткрыта. Кто-то один раз постучался, а потом дверь начала двигаться. Яника протянула ногу и остановила ее.

Послышался глухой удар по дереву, словно через ткань. Яника почувствовала напряжение в щиколотке. А потом в дверь просунул голову Дин.

– Яника? – позвал он.

– Я переодеваюсь.

– О, извини. – Голова Дина исчезла.

Яника натянула штаны на бедра.

– Все нормально. Можешь заходить.

Дин вошел в комнату, направился к столу и остановился у окна спиной к Янике. Один его локоть был согнут: в правой руке он держал винтажную кофейную чашечку из потускневшего оранжевого стекла. Она была наполнена обжигающей черной жидкостью, хотя уровень кофе не доходил до ободка дюйма на два. Рукав его джемпера насквозь промок, а со дна чашки упорно капало.

– Извини, – снова сказал он. – Не хотел врываться. Я подумал, ты будешь не против чашечки кофе. Я просто делал себе. Помню, ты была очень уставшая.

– Ты можешь повернуться. Я уже переоделась.

Он взял чашку в левую руку, удерживая ее большим пальцем за край, а указательный подставив снизу. Протянул Янике. Она кивнула на стол.

– Можешь поставить?

– Ты не хочешь?

Яника пожала плечами.

– Зачем ты принес ее сюда? Я собиралась спускаться.

– Тебе необязательно пить. Я просто оставлю ее здесь. – Дин поставил чашку на стол. Пар из нее потек в окно. – На самом деле я хотел тебя кое о чем спросить.

– О чем?

Дин достал из штанов лист бумаги. Он был сложен вчетверо. Он раскрыл его и показал Янике.

– У тебя же талант ко всякому такому? Головоломки и прочее. Я хотел спросить, не узнаешь ли ты почерк.

Яника взяла записку и взглянула на нее.

– «Я знаю». Что это значит?

– Не обращай внимания на текст. Шрифт не кажется знакомым?

Яника видела его уже дважды. Один раз – в записке, которую ей показал Анатоль, а потом на конверте, адресованном Фиби. Слова были выведены высокими прописными буквами.

– Не особо, – сказала она, положив записку на одеяло рядом с собой. – А где ты это взял?

Дин стал теребить мокрый рукав.

– Нашел, – ответил он. – Я не знаю, чье это. Поэтому и спрашиваю тебя. Вдруг ты знаешь. Как ты думаешь, это могла написать Юли?

– Я не так хорошо знаю ее почерк.

– То есть ты ничего сказать не можешь?

Яника вытянула руку и снова посмотрела на записку с расстояния в несколько дюймов.

– Это гелевая ручка, – сказала она. – Писавший явно хотел сохранить анонимность. Буквы писали с помощью линейки. Но человек либо спешил, либо он в принципе нетерпеливый. Он отрывал ручку от бумаги слишком быстро. Каждая линия кончается небольшой зазубриной, как рыболовный крючок. Ты бы сказал, что Юли нетерпелива?

– Иногда. Но, значит, ты не узнаешь?

Яника снова кинула взгляд на записку.

– Она пришла в конверте?

– Она пришла не мне. Я же сказал.

Записка как раз поместилась бы в конверт, который Янике показывала Фиби.

– Так кому она пришла?

Дин покачал головой.

– Понятия не имею. – Он оглянулся в комнате, решив сменить тему. Яника нашла в саду бумажный самолетик, который Дин сложил, сидя у стола в ее комнате. Она принесла его обратно и кинула в корзину. Дин взял его и развернул.

– Это мой?

Яника кивнула.

– Он застрял в розах.

Дин разгладил бумагу и прочел слова, которые написал в шутку этим утром.

– «Пришлите помощь. Меня удерживают в заложниках». – Он с улыбкой покачал головой. – А я все еще здесь, болтаю с тобой, Яника. Похоже, это стокгольмский синдром.

– Там что-то есть с другой стороны, – сказала Яника.

Дин перевернул лист и взглянул на оборот.

– И правда. А я не заметил. «Марсин умрет первым». Марсин наверняка сам это написал.

– Марсин? Откуда ты знаешь?

Дин отдал ей листок.

– Это он оставил здесь печатную машинку. Он хотел писать в тишине, так что пришел сюда. Наверное, нереализованная версия его истории. Написал одно предложение и сдался. Выбросил в корзину. Похоже на Марсина.

– «Марсин умрет первым», – повторила Яника.

Три слова смазанными красными чернилами.

– Но это какая-то бессмыслица, – сказала она.

НАЙДЕННАЯ ЗАПИСКА, ПОРВАННАЯ НА НЕСКОЛЬКО ЧАСТЕЙ (продолжение)

Я не убийца. Я не виноват в том, что произошло в эти выходные.

Игра была моей идеей, это правда. И это я написал историю про то, как Марсин убивает Майю, насадив ее лицом на солнечные часы. Это тоже правда.

Но кровь на руках не у меня.

Нужно винить тех, кто потребовал у меня денег.