Дин приехал в этот дом с надеждой; покинет он его в ужасе, в ночь на понедельник.
– Я понимаю, что сегодня твой день рождения, – сказал он. – Но это ничего не меняет, Анатоль. – Дин посмотрел на свою руку. Она свернулась, как моллюск, у него на коленях. Он наблюдал, как она превращается в кулак. Неубедительный кулак – скорее похожий на вопросительный знак, чем на полноценную точку. А потом рука начала дергать за ниточку его брюк. Поймав себя на этом, Дин скрестил руки. – Я больше не собираюсь врать.
– Я не прошу тебя врать, – угрюмо сказал Анатоль. – Я просто не хочу обсуждать это сейчас. Не на свой день рождения. Мне сегодня тридцать, Дин.
Десять минут назад начался дождь. Двое мужчин сидели в приземистом кабриолете Анатоля, припаркованном в лесу; двигатель был отключен, а двери широко открыты. От почвы под их ногами поднимался запах сырости; зачинающийся дождь капал на тыльную сторону ладони Дина, пока она сжималась и разжималась.
– Я знаю, – сказал Дин. – Я не прошу тебя это обсуждать. Тут нечего обсуждать.
– Тогда почему мы говорим об этом?
– Потому что я хочу, чтобы ты согласился со мной. Здесь нечего обсуждать. Я не буду помогать тебе скрыть убийство.
Анатоль проверил часы: одиннадцать пятьдесят четыре.
– Всего шесть минут, Дин. До полуночи осталось триста шестьдесят секунд. Тогда уже будет не мой день рождения. И мы сможем поговорить.
– Что ты скажешь через шесть минут, чего не можешь сказать сейчас?
– Узнаешь через шесть минут.
Полная луна пробивалась сквозь облака. Дождь рисовал пунктирные линии на ее пятнистой поверхности. Дин захлопнул за собой дверь.
– Рано или поздно тебе придется столкнуться с последствиями своих поступков.
Анатоль усмехнулся; на секунду его лицо показалось таким же огромным, как луна.
– Теперь моя жизнь – одни сплошные последствия, Дин. Они загнали меня в угол. Я как будто проигрываю партию в шахматы. Этот пошел вбок. А этот перепрыгнул. Последствия – как капли дождя. А я стою на улице в грозу.
Анатоль подставил руку дождю, чтобы проиллюстрировать свою мысль. Вода стекала по его запястью и капала на землю.
– Я хочу поменяться местами, – сказал он.
Дин растерялся.
– Зачем?
– Потому что я больше тебя. И на пассажирском месте больше пространства для ног. Там не мешается руль.
– Почему ты так несерьезно к этому относишься? – Дин смотрел прямо перед собой, наблюдая, как дождь чертит созвездия на ветровом стекле. – Ты, наверное, думаешь, что я этого не сделаю, да? Но это просто телефонный звонок.
– Осталось четыре минуты. Потом мы можем поговорить.
Адреналин всегда подводил Дина. Он цеплялся за ручку двери, едва заметно трясся и уже ощущал головокружение.
– Ты знаешь, что я подставлю себя, если скажу правду сейчас. Но должен же быть какой-то льготный период, да? Месяц или два, в течение которых я могу заявить, что просто растерялся. Был слишком ошеломлен. Шокирован.
– Почему бы тебе не пересесть? – сказал Анатоль. – Я сяду в пассажирское кресло. А потом могу закрыть дверь. – Дождь становился сильнее и хлестал косыми ударами. Колено, бедро и предплечье Анатоля уже намокли. – Тебе не холодно с открытой дверью?
Дину почти всегда было холодно. Он смотрел, как дождь разукрашивает окно перед ним.
– Мы промокнем, пока будем меняться местами.
– Нет. Смотри. Я могу перебежать, а ты просто перелезешь.
Не дожидаясь ответа Дина, Анатоль выпрыгнул в шелестящую ночь. Дин услышал, как его ботинки ударились о землю, а потом проследил за его мелькнувшим перед лобовым стеклом силуэтом.
Дверь слева от Дина внезапно распахнулась. Он поднял глаза. Торс Анатоля оказался на уровне его головы.
– Ты вообще слушал, что я говорил?
– Ну же, Дин. Двигайся. Я уже промок.
Дин вздохнул, перебираясь на водительское место.
– Странно здесь сидеть не пристегнувшись. – Он затянул ремень и пихнул руки в карманы, чтобы не завести машину по привычке. – А еще я превысил норму. Я выпил три бокала шампанского.
Рессоры прогнулись, когда Анатоль сел в пассажирское кресло. Он захлопнул дверь и открыл бардачок.
– Всего две минуты, – сказал он. – Хочешь ириску?
– Почему бы нам не вернуться в дом? – Отсчет до полуночи нервировал Дина; сидеть на водительском месте ему тоже было не по душе. – Я уже сказал все, что хотел.
Анатоль расстегнул наручные часы и положил на приборную панель. В сочетании с открытым бардачком получился циклоп с отвисшей челюстью. Он наклонился вперед и взглянул на ход часов.
– Какая стрелка окажется на двенадцати первая? Когда наступит полночь?
– Ты о чем?
– Какая стрелка на часах придет первой?
– Зависит от часов. – В глубине души Дин был рад смене темы; он выпрямился в кресле. – Теоретически они должны показать двенадцать одновременно, да? Но, наверное, чтобы знать точно, понадобится камера, как Мейбриджу[2] с его конями.
– Одновременно?
– В двенадцать часов, если быть конкретнее.
Следующие тридцать секунд прошли в тишине.
– Уже больше не мой день рождения, – сказал Анатоль. – Теперь можем поговорить.
– Уже двенадцать? – воскликнул Дин. – И какая стрелка пришла первой?
Анатоль достал из бардачка маленький пестрый револьвер размером примерно с пятифунтовую купюру.
– Не знаю, – сказал он. – Я не следил.
Дин заметил блеснувшее серебро у Анатоля в руках; оно было почти такого же оттенка, что и луна. Он растерянно улыбнулся.
– У тебя тут много оборотней водится, да?
Анатоль показал ему пистолет.
– Он антикварный.
– Не делай того, о чем потом пожалеешь, – сказал Дин.
В темноте прокричала сова. Анатоль приставил пистолет к голове Дина.
– Я не дам тебе отправить меня в тюрьму.
Он нажал на курок. Зажглась ослепительная вспышка. Старомодный выстрел прогремел на всю машину. Размозженная голова Дина упала на дверь. В центре окна появилась красная звездочка. Его тело медленно свернулось в вопросительный знак.
– Не спрашивай, – сказал Анатоль. – Ты знаешь почему.
И Дин умер с руками в карманах, чуть сжатыми, словно запятые.
– Это, наверное, сон, – сказал Анатоль, входя в гостиную с четырьмя скупыми коктейлями на серебряном подносе. Каждый представлял собой черный перевернутый треугольник с тонким слоем бледной пены. В камине горел огонь; его отблески оранжевыми иглами отражались в бокалах. – Или откуда взяться огромному золотому подарку на кофейном столике?
Посреди комнаты возвышалась гигантская коробка в блестящей бумаге. Она была в метр длиной, с квадратным основанием примерно сорок на сорок сантиметров. Анатоль поставил поднос рядом с ней.
– Мы кое-что для тебя приготовили, – сказала Фиби. – Только оно маленькое.
– Размером примерно с почтовый ящик.
– Она огромная, – сказал Анатоль. – Что внутри?
– Открывай, – сказала Фиби.
Была суббота, едва минул полдень. Приезда Марсина и Яники еще ждали. Майя, Дин и Анатоль сидели в гостиной и смотрели, как вьется и пылает огонь. Анатоль раздал коктейли и последний взял сам. Дин озвучил шутку, которую все слышали от него уже очень много раз.
– У нас на всех пинта стаута, Анатоль?
– Времена тяжелые, Дин. Но не настолько. – Анатоль уселся в гранитно-серое кресло у камина и закинул ногу на подлокотник. Он был похож на паука, вылезающего из наперстка. – Это эспрессо-мартини. Надеюсь, получилось не слишком крепко.
– Ты не хочешь открыть свой подарок? – спросила Фиби.
Анатоль покрутил бокал в руке. Жидкость выглядела как чернила со сливками.
– Мне не нравится получать подарки. Ты же знаешь, Фиби. Я каждый год прошу вас не утруждаться.
– Да. Но мы решили, что в этот раз сделаем исключение ради особого случая. Тебе же тридцать.
– Тебе тоже было тридцать, – сказал Анатоль. – Я тебе ничего не подарил.
– Я в курсе, – сказала Фиби, хмурясь. – Открытка бы не помешала. Но это не просто твое тридцатилетие, Анатоль. Это твой золотой день рождения.
– Золотой? А это разве не когда исполняется пятьдесят?
– Нет. Ты сейчас говоришь о годовщинах свадьбы. А это – когда твой возраст равен числу твоего рождения. У тебя день рождения тридцатого мая, и в этом году тебе тридцать. Такое случается только раз в жизни.
– И у большинства – в детстве, – подхватил Дин.
– Звучит так, будто вы это выдумали, – сказал Анатоль.
– Не я, – сказал Дин, невинно пожимая плечами и отпивая свой коктейль; он переоделся из дорожного костюма двадцать минут назад и спрятал презервативы в ящике вместе с носками. – Я не слышал о таком, пока Фиби не сказала.
– Такое существует на самом деле, – сказала Фиби. – Да это и неважно. Мне нравится покупать подарки. Это повод что-нибудь для тебя сделать. Не хочешь открыть?
Анатоль поставил свой напиток и потянулся к коробке.
– От подарков мне неловко, Фиби. Гус никогда мне их не дарил. Подарки были одной из тех странных вещей, которые делали другие семьи, типа ужинов перед телевизором или походов в церковь. Гус просто давал мне деньги. – Анатоль наклонил коробку к обжигающему свету камина в поисках пожелания, которое могло прятаться на бумаге. – Это от вас троих?
– Да, – сказала Фиби, не смущенная отсутствием энтузиазма Анатоля. – Марсин работал допоздна, когда мы ходили его покупать. А Яника, очевидно, была за границей.
– Лучше тебе его открыть, пока они не приехали, – заметил Дин. – Так будет менее неловко. Это и от Юли тоже.
Марсин должен был подъехать с минуты на минуту. Янику ждали завтра днем.
– Мой вклад не особо большой, – сказала Майя. – Я просто встретилась с Дином и Фиби в винном баре и сходила вместе с ними. Но они выбрали хороший подарок.
– Ну на самом деле это идея Фиби, – сказал Дин. – Если судить по справедливости.
– Давайте не будем никого судить, – сказала Фиби. – Он его еще даже не открыл. Ему может не понравиться. У меня все еще остался чек.
– Но главное – внимание! – сказал Дин.
Майя лежала на диване с того самого момента, как спустилась из комнаты Гуса в мансарде. Она протянула голую ногу и ободряюще положила ее на предплечье Фиби; та дернулась от этого жеста.
– Честно, – сказала Майя. – Ты превзошла саму себя.
Анатоль поднял подарок и хмуро на него посмотрел.
– Меня беспокоит вся эта паутина обязательств. Каждый подарок влечет за собой какой-то долг, вам не кажется? Что мне теперь делать? Дарить вам подарки, равные по стоимости? Или разделить цену на три? Сколько вы потратили?
– Никаких обязательств, Анатоль. – Фиби допила коктейль и подчеркнуто громко поставила бокал на стол, обозначая конец разговора. – Тебе не нужно дарить нам ничего в ответ. Просто открой его. Пока не приехал Марсин. Хочу посмотреть на твою реакцию.
Анатоль покачал головой от ее наивности.
– Отрицание существования паутины делает ловушку еще опаснее, Фиби. Ты мне что-то даешь, а значит, ожидаешь, что я дам тебе что-то в ответ. Я знаю достаточно, чтобы понимать, как это работает. В итоге мы все почувствуем себя немного хуже, чем если бы просто потратили деньги на себя. Я этого не понимаю, но не из-за недостатка знаний.
– Ты много тратишь на еду и напитки, когда мы сюда приезжаем, Анатоль. Поэтому мы и захотели тебе что-нибудь приготовить. Просто чтобы отблагодарить. Ты нам ничего не должен. В любом случае тебе придется его открыть. Я не собираюсь благосклонно принимать твою неблагодарность.
Рука Анатоля совершила долгое путешествие до подбородка; он стукнул костяшкой о передние зубы.
– Я на самом деле не очень много трачу, Фиби. Но, если подумать, есть одна вещь, которую вы можете для меня сделать. Вместо того чтобы вручать подарок.
– Мы уже вручили тебе подарок, – возразила Фиби. – Ты держишь его в руках.
– В дополнение к этому, я имею в виду.
– Подарок Шредингера, – произнес Дин. – Если его не открыть, существует ли он?
– Что ты от нас хочешь? – спросила Майя.
Анатоль поставил коробку на пол.
– Одно крошечное, простое одолжение, Майя. Я хочу снова сыграть в «Мотив. Метод. Смерть».
«Мотив. Метод. Смерть» была простой настольной игрой, которую Анатоль изобрел два года назад. Игра предназначалась для трех и более игроков и подходила всем с достаточно мрачным чувством юмора; каждый из участников должен был представить себе смерть другого и описать в форме рассказа или зарисовки.
Анатоль записал следующие правила:
Перед началом игры всем участникам необходимо раздать заранее подготовленные бумажки одинакового размера. Каждому игроку выдается ровно две бумажки. Игроки должны написать свое имя на каждой, сложить вдвое и положить в две разные емкости. В одной емкости будут жертвы, в другой – убийцы. В каждой емкости должна быть бумажка с каждым именем, но только одна.
В начале игры участники вытягивают случайное имя из каждой емкости, тем самым выбирая убийцу и жертву. Они не должны показывать имена другим игрокам. В том случае, если игрок вытягивает одно и то же имя из обеих емкостей, он должен сообщить об этом факте, и тогда жеребьевка объявляется недействительной. Если жеребьевка недействительна, все имена отправляются обратно в емкости и игроки тянут заново. Процесс должен повторяться до тех пор, пока жеребьевка не будет объявлена состоявшейся. В этот момент начинается игра.
Цель игры проста. Каждый игрок должен написать короткую сценку или рассказ, как выбранный преступник убивает выбранную жертву. Обстоятельства убийства остаются на усмотрение автора, но весьма желательно, чтобы истории были в равной степени правдоподобными, жестокими и увлекательными. Записанные истории должны быть перемешаны и прочитаны назначенным чтецом. При зачитывании историй вслух игроки должны стараться не выдать своего авторства. Затем все истории оцениваются участниками по шкале от одного до десяти по следующим критериям: мотив, метод и смерть. Полученные очки необходимо выписать на отдельный чистый лист бумаги. Один игрок назначается секретарем. После прочтения всех историй секретарь собирает у игроков бланки с оценками всех рассказов по всем критериям и подсчитывает общее количество очков, которое складывается из очков по трем критериям. Когда игрок оценивает собственную историю, он имеет право поставить себе максимальную оценку в тридцать баллов (десять из десяти по каждому критерию). Но в остальном оценки должны быть честными, непредвзятыми и анонимными.
Когда все очки подсчитаны, секретарь объявляет историю с максимальным количеством очков по каждому критерию, а также историю с наибольшим общим количеством очков. Последняя и является историей-победителем. В этот момент участники могут раскрыть свое авторство, но никто не обязан этого делать.
На этом игра заканчивается.
– Мы купили тебе телескоп, Анатоль, – ткнула Фиби в нераспакованный подарок. – Грех жить в таком прекрасном месте и не иметь телескопа, особенно когда в Лондоне небо по ночам оранжевое. Но, очевидно, наш эксперимент не удался. Тебе он нужен или нет?
Анатоль умел изобразить такую застенчивую, самоуничижительную улыбку, что она своим появлением была способна стереть целые абзацы предыдущей беседы. Он улыбнулся Фиби, а потом и Дину с Майей.
– Это очень мило с твоей стороны, Фиби. С вашей стороны. Теперь я могу проводить свои собственные провальные эксперименты. Но что насчет игры? Вы согласны?
– Да, – сказала Фиби, сложив руки на груди. Ее одежда еще была влажной после кладбища. – Я бы лучше написала про что-нибудь приятное. Но сегодня твой день рождения. И мы проведем его так, как хочется тебе.
– Но Анатоль, – возразил Дин, – ты разве не помнишь, как было в прошлый раз, когда мы решили сыграть? Мы до двух ночи дописывали эти рассказы. Это заняло целую вечность! Потом тебе пришлось их читать до рассвета. А потом все начали ругаться. Мы легли спать только в половину пятого!
– Да, – сказал Анатоль. – Я все помню. Но мы поздно начали. Уже был вечер. И мы выпили. В этот раз мы можем сыграть правильно – так, как изначально и задумывалось. Можем начать сразу, как приедет Марсин.
– И проведем все выходные за написанием рассказов?
– Это займет у нас большую часть сегодняшнего дня. И то – может быть. Но сегодня мой день рождения, Дин. И погода паршивая. Как нам еще убить время?
– Анатоль, – Фиби подалась вперед, – тебе не кажется, что конкретно эта игра чересчур уж мрачная? Особенно сейчас, спустя месяц после смерти твоего отца?
– Именно поэтому я и хочу в нее сыграть, Фиби. Мне кажется, это может произвести терапевтическое воздействие.
– Терапевтическое?
– Да.
– И каким образом?
– А не ради этого люди смотрят страшные фильмы? И читают страшные книги? Так самые ужасные вещи становятся знакомыми и понятными. Даже привычными и скучными. В итоге все плохое кажется не таким уж плохим. Разве не для этого люди смотрят новости?
– Не совсем, – ответила Фиби.
Анатоль поднялся и подошел к окну с коктейлем в руках. Дневной свет проникал сквозь неглубокий стакан для мартини, преображая жидкость внутри из смолисто-черной в золотисто-коричневую.
– Когда кто-нибудь умирает, люди любят вспоминать, что жизнь коротка. На похоронах отца я слышал эту фразу, наверное, тысячу раз. Но реальный урок его смерти заключается в другом. Жизнь – это стекло. Она хрупкая. Гуса убила кассетная магнитола. Разве это не нелепо? Но правда в том, что в любой момент тебя может убить практически что угодно. Нужно учиться принимать смерть такой, какая она есть – как нечто естественное и нормальное. Знакомое и скучное. Только так можно сделать подобные трагедии менее невыносимыми. Животные, в конце концов, пожирают друг друга заживо.
– У меня точно будет что-то скучное, – сказал Дин. – Ты же знаешь, я не очень силен в подобных штуках. Я инженер, Анатоль. Откуда я знаю, как писать рассказы?
– Это неважно, Дин. Из убийства всегда получается интересная история. В нем самом всегда заключены и начало, и середина, и конец. Мотив, метод и смерть. Вот почему эта игра так отлично работает. И однажды обязательно сделает меня богачом. – Анатоль повернулся к Майе. – А что насчет тебя? Ты будешь играть?
Когда Анатоль поднялся, Майя сразу закинула ноги на его освободившееся кресло. Теперь они лежали на нем, как пара наглых котов, заявивших свои права на чужое пространство.
– Я уже начала, – кивнула Майя.
Черный BMW Марсина проскользнул в дыру между кустами боярышника и остановился на подъездной дорожке дома Анатоля. Миновал субботний полдень. Сквозь окошки, которые рисовали на ветровом стекле дворники, дом предстал перед ним как две арки мокрого красного кирпича; все остальное было размыто каплями. Внизу одной из арок возникло лицо Майи. Она выглядывала в окно. Передняя дверь открылась, и Майя вышла на крыльцо с полупустым бокалом для мартини и пачкой сигарет в руках. Она присела, задрала графитово-серое платье до колен, чтобы не промочить под дождем, прислонилась спиной к двери и начала курить. Легкие деревянные стропила над ее головой складывались во что-то типа козырька.
Марсин припарковался и взял черный рюкзак с заднего сиденья. На нем был бордовый кашемировый свитер поверх черной рубашки, черные брюки и пара черных парусиновых ботинок. Он вылез из машины и поспешил к дому, петляя между лужами на подъездной дорожке.
– Двинься, – сказал он Майе, но не особо убедительно.
Майя взяла пачку сигарет и протянула ему, открыв кончиком большого пальца. Лаймовая зажигалка была впихнута внутрь. Марсин скрестил руки, сунув пальцы под мышки, и покачал головой.
– Нет, – проворчал он.
– Но Дин мне сказал, что ты хотел?
– Потом, – сказал Марсин. – Я пытаюсь дотянуть до сорока восьми часов. Это будет завтра в девять часов утра.
Марсин пристроился под козырьком рядом с Майей, стараясь не вдыхать ее дым. Казалось, бросить было бы проще, заключайся весь труд в том, чтобы сказать нет чему-то. Не требовалось бы никаких усилий, если бы ход времени представлялся чередой отказов от сигарет: от одной в каждую секунду, в каждую миллисекунду. Но такое позитивное мышление представляло собой не более чем строительные леса: по ним можно довольно высоко забраться, но жить в них еще нельзя.
– Тогда зачем я ее курю? – Майя посмотрела на окурок с таким выражением, как будто он только что возник у нее в руках. По ее животу посыпалась струйка пепла. – Я думала, ты ко мне присоединишься.
– Тогда почему ты не подождала?
– Стало невтерпеж. А почему ты вообще бросаешь?
– У меня начали выпадать волосы.
Четыре недели назад, когда Марсин стоял в ванной и держал одно зеркало напротив другого в поиске воспалившегося прыща на затылке, он впервые заметил, что копна его волос начала редеть. В холодном свете ванной это был несомненно. Он даже увидел прыщ, который искал, – скромный бугорок, готовый взорваться, – выступающий из пушка его тонких волос. Такого зрелища Марсин увидеть никак не ожидал: облысение и акне заключали союз. Его юность и старость сговорились против него.
– Я всегда считал, что старение будет постепенным процессом, – продолжил он. – Но это больше похоже на серию прыжков вниз, прямо в могилу. Как только ты перестаешь расти, ты начинаешь умирать.
– По мне, так с твоими волосами все нормально.
– Это сзади. Надо встать.
– А. Ты о своей залысине? Ну, это уже не новость.
– Для меня новость. У меня нет глаз на затылке.
– Только веко, – сказала Майя. – Но ты стареешь, Марсин. Мы все стареем. И отказ от курения делу не поможет.
– Поможет! – возразил Марсин. – Стресс и курение вызывают преждевременное старение. Стресс у меня вызывает работа, но с нее я уйти не могу. Пока что. Надо накопить достаточно денег, чтобы отправиться на пенсию. Повезет, если я успею сделать это к тридцати пяти. Отказ от курения поможет мне дожить до этого времени. – Марсин оглянулся на свою дорогую машину. Она была повернута к нему, как осуждающий перст. – Если только кто-то мне все не испортит.
– Что ты имеешь в виду?
– Неважно.
Майя докурила сигарету и бросила окурок на гравий.
– Не хочешь насладиться жизнью, пока молод?
– Мне ничего не приносит наслаждения, – угрюмо проговорил Марсин, – кроме физического комфорта и нытья. Ты же знаешь, Майя. А мне надоело и то и другое.
Майя взяла свой наполовину выпитый коктейль, который стоял на одну ступеньку ниже – бокал с черной жидкостью под легкой белой пенкой, – и протянула ему.
– Алкоголь тебе еще нравится?
Марсин взял бокал, отхлебнул и вернул его обратно.
– Вкусный. Где я могу такой достать?
– Ты опоздал. Анатоль смешал их пятнадцать минут назад.
– Жаль. Но коктейль – хороший знак. Я боялся, что на этих выходных обстановка будет более подавленная, чем обычно. С учетом того, что с несчастного случая прошло всего пять недель. Если это был он.
Майя допила коктейль. Провела пальцем по внутренности бокала и слизала остатки.
– Не похоже, что из-за этого что-то поменяется. Подожди, сейчас услышишь, во что он хочет сыграть.
– Слушай, мне нравятся убийства не меньше, чем какой-нибудь Майе, – говорил Марсин, возвращаясь вместе с Анатолем в гостиную после того, как он взял на кухне выпить. – Но последний раз эта игра заняла у нас всю ночь…
Полдень пасмурного дня – это время, когда предметы отбрасывают минимум тени. Все сливается со всем. Марсин обнаружил Фиби, Дина и Майю практически вплавленными в мебель: только подрагивающий свет огня вырисовывал причудливые формы на их телах. Он встал между ними с открытой бутылкой пива в руках. Его волосы все еще были взъерошены после поездки. Он выглядел как человек на вечеринке в три часа ночи: помятый, но возбужденный. Когда энергии хватает только на то, чтобы сплетничать и спорить.
– Все устали, Анатоль…
– Я не устала, – вставила Фиби.
– Я только что проехал три часа под дождем, – продолжил Марсин. – Я хочу расслабиться. Это должны быть выходные. Сейчас же длинные праздники. Тут даже фигурирует слово «праздники»! Это ничего не значит?
Анатоль присел.
– Это просто короткие истории, Марсин.
– Да, но по моему опыту эти короткие истории могут оказаться очень длинными!
На кофейном столике лежала стопка из шести красных блокнотов, а рядом – ряд синих шариковых ручек. Анатоль взял один из блокнотов.
– Тут всего несколько страниц. Может, между тремя и десятью? Одна сцена. Или несколько коротких сцен.
– Это займет у меня все выходные, – сказал Марсин. – Я буду писать завтра весь день. И продолжу в понедельник с утра. Мне придется к тебе переехать. Может, сократим до одного абзаца? Майя убила Дина. Воткнула ему ножницы в глаз и извлекла мозг. Можно добавить немножко крови. Конец.
– Меня в это не впутывай! – сказал Дин, подняв руки.
– Мне нравится! – сказала Майя. – А что было дальше?
– Или лимерик! – продолжил Марсин. – Можно каждому написать лимерик[3]. С выпивкой мне на это потребуется минут сорок пять. Жил на свете один Анатоль…
– Которому план не по нраву ни сколь… – Анатоль кивнул в сторону сада, который виднелся сквозь их отражения в окне. – Ну а что мы сегодня будем делать весь день, если не это? Посмотрите на погоду.
Лило по-прежнему как из ведра. Звук был такой, будто туча мелких птиц пытается сломать себе шеи о стекло.
– Пить, – сказал Марсин, поднимая бутылку. – Я хотел утопить свои печали в вине.
– Но это мой золотой день рождения, – возразил Анатоль. – Это особый случай. Я хочу, чтобы он запомнился. Такое бывает один раз в жизни!
– Твой день рождения только завтра.
– Но именно ради него мы приехали сюда на все выходные, – сказала Фиби. – Если Анатоль хочет сыграть в эту игру, значит, этим мы и займемся.
Марсин повернулся к ней.
– Но это работа, Фиби. Неужели ты не понимаешь? Это куча работы. Я достаточно поработал в течение недели. Почти каждый день – по двенадцать часов. А это должна быть вечеринка.
– Вечеринки на дни рождения всегда требуют работы, – парировала Фиби. – Часто, конечно, это делает кто-то другой, но работа все равно требуется.
Марсин плюхнулся в вольтеровское кресло, стоявшее с краю кофейного столика. Потер лоб.
– Значит, это как «Камень, ножницы, бумага»? День рождения бьет праздники. А что бьют праздники? Больничный? Значит, по логике больничный бьет день рождения?
Фиби кивнула.
– А ты, я полагаю, болен?
– По сути, да. Я чувствую себя отвратительно с тех пор, как бросил курить.
– Как и мы, – заметила Майя.
– Я думала, ты снова начал.
Анатоль поднял руки, как будто сдаваясь.
– Тебе не обязательно играть, Марсин. Если не хочется. Но ты не приготовил мне подарок. Я подумал, что вместо него ты сделаешь хотя бы это.
– Ты всегда говоришь, что тебе не нужны подарки.
– Обычно да. Но в этот раз все по-другому. Мне тридцать лет. Все остальные приготовили мне подарки.
– Правда?
Фиби задвинула телескоп в золотой упаковке за диван, с глаз долой. Точно так же она задвинула свое разочарование по поводу того, что его так и не развернули.
– К тому же, – продолжил Анатоль, – тебе может стать скучно, если все будут играть, а ты нет.
Марсин оглянулся в комнате в поисках поддержки. Фиби, как обычно, снисходительно улыбалась, как учительница в ожидании окончания истерики. Майя лежала в полудреме. Только Дин, казалось, следил за разговором, готовый к любому его исходу. Марсин встретился с ним глазами. Дин на минуту задумался, но потом покачал головой.
– Я голосую за, – сказал он. – Я не сильно хорош в таких вещах. Но не думаю, что будет так плохо, как в прошлый раз. Особенно если мы начнем пораньше.
Марсин вздохнул и уткнулся лбом в кулак, натянув на пальцы рукав свитера и собрав в ладони драгоценную шерсть с козьим пухом.
– Напомните, как это работает, – сказал он. – Каждый должен написать детективную историю? Где все пятеро подозреваемые?
– Не детективную, – ответил Анатоль. – Без расследования. Это было бы слишком долго. Просто краткое описание убийства. Одна или две сцены. Вот убийца, вот жертва…
– Бах! – вставила Майя.
– Именно, – сказал Анатоль.
– Легкое чтиво, – добавила Фиби.
– Скорее вскрытие, чем раскрытие, – пошутил Дин.
– И игроков будет шесть, – сказал Анатоль. – Не пять. Яника тоже будет участвовать. Она напишет свой рассказ, когда приедет завтра. Сейчас она уже должна быть в самолете.
Яника возвращалась из Австралии поздно вечером.
– Ладно, – нахмурился Марсин. – Но многого от меня не ждите. У меня выходные – неважно, день рождения или не день рождения.
– Значит, тебе просто хотелось поныть? – спросила Фиби.
Марсин укрылся от стрел критики с помощью большого глотка пива.
– Никогда ничего не делай, Фиби, предварительно не занизив ожидания.
Бывает ли слишком много убийств? В прошлый раз, когда шестеро друзей играли в «Мотив. Метод. Смерть» – два года назад, в мае 1997-го, – игра продлилась до трех часов ночи и закончилась, как и предполагалось, шестью историями убийств, по очереди зачитанными вслух заплетающимся под утро языком. Но, хотя процесс игры во многих смыслах обернулся катастрофой, сами рассказы оказались страшными и увлекательными. Анатоль перечитал их – для вдохновения – за неделю до грядущего дня рождения.
Анатоль вытянул имя Дина, а также свое собственное. Его история в том году рассказывала о полете на воздушном шаре, куда Дин заманивает Анатоля на его двадцать восьмой день рождения; там он выталкивает его из корзины где-то над Уилтширом, когда пилот отвлекается. Мотив прост: Анатоль пообещал оставить Дину деньги в завещании, и алчность переборола все остальное. В кульминации истории Дин, застыв, наблюдает за падением своего друга с высоты пятисот метров навстречу смерти. Последняя строчка заключала в себе мысль, которая часто посещала Анатоля, когда он видел пролетающие над его участком воздушные шары: «Человек всегда мечтал летать, но неужели для этого нет средства получше, чем корзинка для пикника?»
История Марсина была более прозаична. В открывающей сцене Фиби навещает Янику у нее дома в Бирмингеме, и та предлагает ей чашечку чая, напичканного сурьмой. Горький привкус объясняется испортившимся молоком: у Яники не было времени сходить в магазин. Но из-за яда у Фиби начинаются боли в животе, и короткий визит превращается в длительное пребывание. За этим следовала серия коротких сцен, демонстрирующих угасание Фиби в последующие недели, пока Яника продолжает ее травить. Интересны они были прежде всего описаниями Яники как домашнего тирана, а Фиби – как зависимой жертвы, вынужденной терпеть пятна на простынях, но слишком слабой, чтобы что-то с этим сделать. После месяца противоборства Фиби все-таки умирает в последней сцене, произнеся в конце: «Я знаю, что это была ты».
Но Марсин не стал обременять себя придумыванием мотива.
История Яники начиналась как эссе, с длинной преамбулой на тему отношений человека с внешним миром, а также жестокости, с которой он вынужден держать природу в узде. Но потом она постепенно перетекала в сцену, где Анатоль косит газон (предположительно, свой собственный, хотя Анатоль ни разу в жизни не косил газон), в то время как Яника лежит в высокой траве и загорает, скрытая из виду. Последующая коллизия была стремительной и кровавой: «Фонтан органов и внутренностей поднялся в воздух, разбрызгивая кровь на расположенные рядом герани».
История Фиби была короткой и сдержанной. Марсин и Дин одновременно въезжают на подъездную дорожку Анатоля с разных сторон, что вызывает небольшое столкновение. Следует спор о том, кто виноват. В основном сцена состояла из диалогов.
– Ты ездишь как таран, Марсин!
– Это лучше, чем ездить как бухгалтер.
А еще она была относительно правдоподобной; во всяком случае, реалистичнее остальных. Это даже привело к тому, что Марсин остановил игру и уточнил, не является ли это своего рода признанием, ведь сегодня днем он заметил царапину на своей машине.
Спор продолжает разгораться (в рассказе), пока Марсин не достает из нагрудного кармана шариковую ручку и не втыкает ее Дину прямо в сердце. Дин умирает быстро, всего за один абзац.
В истории Майи Фиби топит Марсина в бассейне (в выдуманном бассейне, где-то в подземных недрах дома Анатоля). Пока он плавает, она накидывает сверху чехол, не позволяющий ему выбраться. Остальная масса текста была посвящена детальному, хоть и антинаучному, описанию гибели Марсина, в основном посредством сравнений.
Так, темнота была «дезориентирующей, полной гулких шумов – словно он застрял в пещере со стаей летучих мышей»; боль в руках Марсина, когда он пытался выплыть, была такой, «как будто два слона разрывали его напополам»; а когда он пытался дышать в воде, его словно «заставили проглотить чей-то кулак, только чтобы потом беспомощно трепыхаться, пока тот стискивает его легкие изнутри…»
Дин более комфортно чувствовал себя в мире фантазий, чем в реальности, так что в его истории Майей завладевает какое-то паранормальное существо или проклятие, которое порождает в ней безудержную, хоть и не особо неожиданную жажду крови. Она гоняется за Яникой по лесу с топором. В рассказе было больше легкой атлетики, чем насилия, не считая выбивающейся последней строчки. Майя настигает Янику, валит ее на землю и вгоняет топор в голову. «Лезвие вошло легко, как в масло; а вытекшая жижа была гуще гусиного жира».
Когда Анатоль закончил чтение, друзья не ложились еще целый час из-за завязавшегося спора. Никто не был доволен собственным описанием. Майе не понравилось, что ее мотив для убийства носил исключительно сверхъестественный характер; Фиби возмутило допущение, что Яника может ее перехитрить; Марсину не понравилось его вялое тело в сценах с плаванием; Дина расстроили слишком едкие комментарии по поводу его стиля вождения; а Яника не оценила жутких описаний ее дома в Бирмингеме.
Только Анатоль смаковал окружавший его хаос.
– Убийства должны происходить в эти выходные, – сказал Анатоль, входя в гостиную со свежей порцией коктейлей на серебряном подносе. Это была мартини-водка: перевернутый треугольник маслянистой жидкости с проткнутой оливкой, под наклоном уложенной на край бокала. – И, если возможно, здесь, в этом доме.
Анатоль раздал напитки и взял один себе. На подносе осталось еще два бокала, в каждом лежали маленькие сложенные вчетверо листочки бумаги; сверху бокалы были прикрыты фольгой. На ножке одного была красная резинка, на ножке другого – зеленая.
– Здесь? – воскликнул Дин. – Но это не как в прошлый раз.
Анатоль взял помеченный зеленым бокал и сорвал крышку из фольги.
– Я знаю. Но это сделает истории более реалистичными. А еще в них не должно быть ничего сверхъестественного.
– Но мы же не хотим, чтобы они были слишком реалистичные, правда? Это же должно быть забавно. А то можно принять слишком близко к сердцу.
– К тому же, – саркастично задумался Марсин, – если они будут слишком реалистичны, как мы отличим жизнь от вымысла?
– Это неважно, Дин. У нас тут обидчивых нет. – Анатоль опустил широкую ладонь на ободок бокала и встряхнул его содержимое. Его рука была как раз размером с подставку. – Всех по очереди убьют и все совершат убийство. Никто не останется без внимания.
– Я просто надеюсь, что мне не придется снова убивать кого-то из девчонок, – сказал Дин. – Мне не особо комфортно об этом писать. Про Майю еще может быть, но не про Фиби с Яникой.
– Уверена, мы переживем, – сказала Фиби.
– Кто первый? – спросил Анатоль. – Это жертвы.
– Это твой день рождения, – сказала Фиби. – Так что ты должен быть первым.
Анатоль кивнул. Он закрыл глаза и стал шарить рукой в бокале, ощупывая каждую бумажку пальцами. Потом достал одну и отдал бокал Фиби.
– Передавай дальше.
Фиби вытянула имя и протянула стакан Дину, который отдал его Майе. Марсин забрал его у Майи и изучал два последних сложенных листочка почти с минуту, прежде чем наобум выбрать один. Потом он поставил бокал обратно на поднос. Там еще оставался один бумажный огрызок.
– Ну что, разворачивать?
Анатоль кивнул.
– Только не давайте никому подсмотреть, что у вас. Имена жертв должны быть написаны зеленой ручкой. Если они написаны красной – что-то пошло не так.
Каждый втихаря открыл свой кусочек бумажки, а потом все пятеро откинулись в креслах.
Марсин простонал:
– Можно я возьму другую?
– Почему? – спросил Анатоль.
– Потому что мне попался тот, кого я не хочу. – Марсин показал на последнюю бумажку, одиноко лежащую в бокале. – Я могу поменять ее на эту.
– Это для Яники. Если ты отдашь ей свою, то будешь знать, кто у нее.
– И что?
– Это испортит игру.
– Не понимаю, с чего бы. К тому же мне кажется, Яника предпочла бы этого человека. Он ей точно понравится больше, чем мне.
– Никто не должен знать чужие имена. Правила не обсуждаются, Марсин. Я очень долго над ними раздумывал. – Анатоль снял фольгу со второго бокала. – Было бы у меня время, я бы высек их в камне. А теперь выбираем убийц.
Анатоль наклонил бокал к Марсину. Шесть неразвернутых квадратиков образовали покатую горку на дне конуса.
– Ладно, – проворчал Марсин и взял одну сверху.
– Открывай, – сказал Анатоль. – Если там то же самое имя, что и у жертвы, можешь положить его обратно и выбрать снова. Иначе у нас получится шесть историй о самоубийстве. Но жертву класть обратно нельзя.
Марсин спрятал бумажку в руках и развернул ее между бедер. Остальные наблюдали за его выражением лица в поисках каких-то намеков; он приподнял бровь, но покачал головой.
– Это не то же самое имя.
Анатоль передвинул бокал к Дину. Дин взял имя и поспешно его прочитал.
– А что, если ты выбрал самого себя?
– Ну, не надо нам об этом рассказывать, – сказала Фиби.
Дин пожал плечами.
– Я не сказал, что так и есть. Просто поинтересовался, что будет.
– Выбирать себя можно, – ответил Анатоль. – Просто не надо давать подсказки, кто тебе достался.
– Я и не давал.
Следующими свои имена выбрали Фиби и Майя. Обе раскрыли бумажки и покачали головами. Никто не вытянул одно и то же имя.
– Хорошо, – сказал Анатоль, взяв один из последних двух листочков. – Теперь у всех есть убийцы и жертвы. И никому не попался один и тот же человек.
В каждом бокале осталось по бумажке. Марсин показал на поднос.
– А откуда ты знаешь, что там не два одинаковых имени?
– Я не знаю, – ответил Анатоль. – Но это маловероятно, не правда ли?
– Это возможно, – возразил Марсин.
– Я рискну.
– Если хочешь, я могу посмотреть, что там. И если они одинаковые, я могу поменять одну из них на свою.
– Никакого обмена, – коротко проговорил Анатоль. – Эти имена принадлежал Янике. Она их откроет, когда приедет завтра. – Он вытряхнул два оставшихся имени на поднос и накрыл их сверху перевернутыми бокалами. Обе резинки печально упали вялыми петлями. – Если возникнут проблемы, разберемся с ними потом. – Анатоль отнес поднос к стеклянной витрине у огня и запер его внутри.
– Ну и ладно, – сказал Марсин. – Я поменяюсь с Майей.
– Я не буду! – отозвалась она. – Я уже решила, каким будет мое убийство.
– Как? Ты узнала имена меньше минуты назад.
Майя пожала плечами.
– Я просто взяла своего убийцу и подумала о самом плохом, что этот человек когда-либо совершал. Или о самом плохом, что он совершал на моей памяти. А остальное просто вывела из этого.
Анатоль ухмыльнулся.
– То есть ты тут сидела и тихо нас осуждала?
– Только одного из вас.
– Сомневаюсь, что это я, – сказал Дин. – Не думаю, что ты знаешь о худшем, что я совершал в жизни. Я даже не уверен, что сам об этом знаю.
– Ну кое-какие мысли имеются, – ответила Майя.
– А что насчет меня? – заинтересовался Анатоль. – Что самое плохое совершил я?
– Я могла выбрать не кого-то из вас, – подняла Майя свой листочек. – Я могла выбрать себя. Может, я напишу признание.
– Это так, – сказал Анатоль. – Но мне все равно интересно. Я не обижусь.
– Худшее, что ты сделал? – Майя на какое-то время задумалась. – Мы как-то проезжали неподалеку отсюда. И ты сбил на машине оленя. Он не был мертв. И ты его прикончил кухонным ножом. Перерезал горло. Помнишь?
– Это был милосердный поступок! – возразил Анатоль. – Ему было больно, Майя. Его сбила машина.
– Я знаю. Но у меня засело это в памяти – как ты просто всадил в него нож, когда он был еще живой. Ты, кажется, даже не расстроился.
– Не быть сентиментальным не значит быть монстром.
Фиби поморщилась.
– А можем мы поговорить о чем-нибудь более приятном, чем сбитые автомобилями животные? У меня дома кот.
– Это навело меня на мысль… – проговорил Дин.
Марсин первый допил свой коктейль. Поставил бокал на стол.
– Майя. А что насчет самого плохого, что совершала ты?
Майя основательно задумалась над этим вопросом.
– Мне нравилось убивать насекомых, – сказала она, – в детстве. Помню, я вылила чайник кипятка на стаю муравьев. Они просто переползали патио. Они никому не причинили вреда. Наверное, не стоило этого делать.
– Нет, – сказал Марсин. – Не это. Помнишь, мы как-то обедали в пабе в Хампстеде? На открытой террасе? И ты затушила сигарету в общей тарелке? Когда все еще ели?
Майя закатила глаза.
– Это было несколько лет назад, Марсин! И я думала, вы уже закончили.
– Даже если бы закончили, это все равно было отвратительно. И я говорю это как курильщик. Никогда не забуду взгляд, которым нас смерила официантка.
– Ты постоянно это припоминаешь, Марсин, – сказала Майя. – Пора бы уже отпустить.
– И последнее, – сказал Анатоль. – Когда закончите свои истории, нужно их напечатать. Чтобы я не узнал почерк, когда буду читать. Свою я тоже напечатаю. Я поставил две печатные машинки в столовой. Они антикварные, разумеется, но все еще функционируют. Есть еще одна в моей комнате, если кто-то совсем загрустит.
– У меня ноутбук в машине, – сказал Марсин. – Я могу использовать его?
– А у тебя есть принтер?
– Нет.
– Тогда что мы будем с ним делать? Ограничимся печатными машинками. Я уже все спланировал, Марсин. Хватит придумывать проблемы. Теперь, когда все запомнили свои имена, нужно бросить их в огонь. Потом можем начинать.
Анатоль поднял свой бокал и взял выбранные бумажки с края кофейного столика, где они лежали в сложенном виде. Он скомкал их вместе и бросил в мандариновые угли, где их за секунду поглотил огонь. Дин встал и сделал то же самое. Майя не двинулась с места; Марсин протянул к ней руку, и она отдала ему свои имена, скатанные в два крошечных комка. Потом он подошел к Фиби и в ожидании встал перед ней.
Фиби отдернула от него руку. Ее два листочка лежали развернутыми на ладони.
– Значит, красный убивает зеленого? – уточнила она.
– Да, – сказал Анатоль. – Красный означает опасность.
Фиби взглянула на Марсина и покачала головой.
– Нет. Я сделаю это сама. Я тебе не доверяю.
Марсин пожал плечами и выкинул содержимое кулака в камин.
Марсин пошел на кухню за Анатолем, чтобы взять себе еще выпить. По пути он взял в гостиной одну из печатных машинок и понес ее по коридору под мышкой. Когда они пришли на кухню, он поставил ее на рабочую поверхность рядом с чайником и нажал несколько случайных клавиш.
– Это будут очень, очень долгие выходные, – сказал Марсин. – Я очень медленно печатаю, Анатоль.
– А почему ты просто не смухлюешь?
– В смысле?
– Если тебе не нравятся имена, которые тебе попались, просто выбери другие. Напиши совершенно другую историю. Я не хотел говорить этого там, потому что не хочу, чтобы все так сделали. Но если только ты – ничего страшного. Все равно никто об этом не узнает до окончания игры. Я могу прочесть твою историю последней, если нужно.
– Но это значит, что кого-то убьют дважды, – возразил Марсин. – Или кому-то придется дважды совершить убийство. Или, может, и то и другое. Я думал, правила высечены в камне.
– Да. Но лучше так, чем слушать твое нытье все выходные. Просто не говори об этом остальным. Если все начнут жульничать, начнется анархия.
Марсин покачал головой.
– Не знаю, – сказал он. – С одной стороны, я хотел бы другие имена, но с другой – мне понравилось всем надоедать.
С величайшей неохотой Майя поднялась с дивана и пошла в туалет. Фиби проводила ее взглядом, а через минуту пошла за ней. Она нагнала Майю у лестничного пролета.
– Майя, – сказала она. – А что самое плохое сделала я?
– Я не хочу тебе говорить.
– Почему нет? Я не обижусь.
Майя скептически взглянула на Фиби.
– Ты помнишь тридцатый день рождения Марсина? Ты скинула его сигареты с края балкона.
– Помню, – сказала Фиби, прислонившись спиной к стене. – Но это же точно не оно. Не худшее, что я сделала в жизни.
– Это было жестоко. И совсем не обязательно.
– Я была пьяна! Может, это было немного грубо. Но вряд ли можно назвать дурным поступком попытку помешать кому-то покурить.
– Это было жестоко, – повторила Майя, качая головой.
Оставшись в одиночестве в гостиной, Дин заметил, что две бумажки, выброшенные в огонь несколько минут назад, отскочили от решетки и лишь слегка подпалились.
Он проверил, нет ли кого в коридоре, а потом метнулся к камину и выудил листочки латунной кочергой. Он развернул их своими преступными руками, но тут же разочаровался: эти две бумажки он бросил в огонь сам. С меткостью у него всегда было неважно. На одной бумажке зелеными чернилами было написано «Яника», а на второй – красными чернилами «Анатоль».
Дин должен был написать историю, как Анатоль убивает Янику.
Он взял оба листочка и аккуратно бросил на угли.
Группа снова собралась в гостиной.
– Думаю, на этом все, – сказал Анатоль. – У кого-нибудь есть вопросы?
Ни у кого вопросов не было. Анатоль поднял бокал.
– В таком случае да начнется вымысел!
Атлант держал на плечах Землю. А любой, кто не спит в одиночестве в два часа ночи, тащит на спине Луну. Анатоль сидел на краю кровати и смотрел на звезды. Марсин постучал в дверь за его спиной. Дверь была наполовину открыта.
– Не поздновато? – спросил Анатоль, обернувшись.
– Лучше поздно, чем никогда… – Марсин ввалился в комнату явно на бровях. У него слишком хорошо был подвешен язык, чтобы заплетаться, но он тяжело опирался о дверной косяк и держал в руках бутылку и две рюмки. – Извини, что не купил тебе подарок на день рождения. Я не знал, нужно было. Но я кое-что для тебя нашел. Это было у меня в багажнике. Виски. Односолодовый. Дорогой.
Анатоль подошел к двери, взял бутылку у Марсина из рук и изучил этикетку.
– Она уже открыта.
– Я знаю. Но подарок не сама бутылка. И даже не содержимое. Выпить в моей компании – вот подарок. Я не люблю пить один.
– Сейчас? – Анатоль вернул ему бутылку.
– Почему нет? Мы оба не спим.
Анатоль огляделся в своей комнате.
– Ладно. Садись. – Он придвинул круглый стол к краю кровати и уселся на матрас, накинув на ноги одеяло. В центре стола была инкрустация в виде шахматной доски. Ряды квадратов светлого и темного дерева. Марсин взял из-под стола стул и сел напротив Анатоля. Они как будто собрались играть в шахматы в пижамах.
Марсин поставил рюмки на две соседние клетки и наполнил каждую.
– Мы будем играть? Или лучше поговорим?
– Что скорее поможет мне уснуть?
– Нам не нужно выбирать что-то одно. Беседа может быть игрой в шахматы, верно? – Марсин постучал себе пальцем по лбу. – Игры разума. Или скорее языковые игры?
– Ты пришел посплетничать, Марсин. Сплетни – это не шахматы. Но, полагаю, от виски меня все равно вырубит, чем бы я ни занимался.
Они оба подняли рюмки и выпили. У виски был вкус земли и огня. Марсин потер подбородок.
– Это напомнило мне интересную историю, которую я недавно услышал. Знаешь, про шахматную доску и зерна риса?
– Финансиста?
– Зерна риса.
– Не думаю. Звучит не очень интересно.
– Зависит от того, как рассказываешь.
– Она стоила того, чтобы меня будить?
Марсин достал откуда-то сигарету.
– Ты не спал.
– Сейчас уже бы спал.
– Гипотетические построения – дурная привычка. Ты не против, если я закурю?
– Только не здесь, Марсин. Я здесь сплю.
– Ладно. Тогда закурю, когда ты заснешь.
– Скорее всего, ждать придется недолго. Так ты будешь рассказывать мне историю?
– Ты ведь этого хотел, да? Побольше историй на свой день рождения.
– Про убийства, – поправил Анатоль, – не про шахматы.
Марсин пососал незажженную сигарету.
– Но шахматы – это тоже про убийства.
– Цареубийство. Связь посредственная.
– Но нужно убить много фигур, прежде чем доберешься до короля. Коней, слонов, отцов…
– Что ты сказал?
Марсин забылся и по привычке зажег сигарету. Анатоль вырвал ее у него изо рта и воткнул в одну из рюмок. Остатки виски затушили окурок. Фильтр торчал из-за ободка как миниатюрная трубочка.
Марсин достал его и наполнил обе рюмки, взяв с пеплом себе.
– Я бы хотел рассказать тебе эту историю, Анатоль.
– Рисовая доска и шахматные зерна? – Анатоль натянул одеяло на плечи. – Дай-ка я устроюсь поудобнее.
Они оба опрокинули по второй рюмке. Марсин налил еще.
– Однажды, давным-давно, один мудрый старик изобрел шахматы. Его попросили научить играть короля. Королю так понравилась игра, что он разрешил старику просить все что угодно в качестве награды. Тогда мудрый старик попросил короля взять шахматную доску и положить на первую клетку одно зернышко риса. Потом два – на вторую, четыре – на третью, восемь – на четвертую, потом шестнадцать, и так далее до конца доски, каждый раз увеличивая количество зернышек вдвое. Когда последняя клетка будет заполнена, старик заберет себе весь рис с шахматной доски. Это все, чего он просил. Короля поразила такая скромная просьба, и он удовлетворил ее без колебаний.
Марсин двигал рюмку по столу, как бы играя в воображаемую игру с воображаемым соперником. Анатоль наблюдал, стараясь следить за его движениями.
– Полагаю, он об этом пожалел.
– Король не понимал, что если количество зернышек удваивается с каждой клеткой, а всего на шахматной доске шестьдесят четыре клетки, с одним зернышком на первой – на последней должно оказаться два в шестьдесят третьей степени зернышек.
– И сколько это зерен риса?
Марсин выпил, на этот раз медленно.
– Давай посчитаем. Два в десятой степени – это чуть больше тысячи. Единица с тремя нолями. Будем считать, что тысяча, для ровного счета. Тогда два в шестидесятой степени это будет единица с тремя нулями, умноженными на шесть. Восемнадцать нулей. В миллиарде девять нолей. Девять плюс девять как раз восемнадцать, так что получается миллиард миллиардов. И два в третьей степени будет восемь. Значит, два в шестьдесят третьей степени – это больше восьми миллиардов миллиардов. Примерно девять квинтиллионов.
Анатоль выпрямился и постучал по шахматным клеткам.
– Тогда почему бы нам не сделать так же с виски? Каждый будет двигаться по доске. Число рюмок удваивается на каждой клеточке. Я могу начать.
– Не стоит, Анатоль. Из беседы тоже можно сделать литрбол, верно? – Марсин стукнул себя по лбу пустой рюмкой. – Литрбол разума. Каждое предложение слегка тебя опьяняет. А теперь слушай меня внимательно, или тебя совсем размажет. Представь, что вместо шахматной доски тут изображено твое генеалогическое древо. Начинается оно с тебя, внизу. У тебя есть два родителя. У твоих родителей тоже есть два родителя.
– Было, – сказал Анатоль.
– Было, – эхом отозвался Марсин. – Получается две пары бабушек и дедушек. И у каждого из них были родители, так мы получаем четыре пары прабабушек и прадедушек. Но и у них шестнадцать родителей. Итого восемь пар прапрабабушек и прапрадедушек. Шестнадцать пар прапрапрабабушек и прапрапрадедушек. И так далее. Через каждое предшествующее тебе поколение ты должен умножать количество предков вдвое.
– Понимаю. То есть то же самое, что и с зернами риса?
Марсин стукнул рюмкой по столу, охмелев от возбуждения не меньше, чем от алкоголя.
– В точности то же самое. Это значит, если ты досчитаешь до шестьдесят четвертого поколения, то получишь восемь миллиардов миллиардов прапра и так далее дедушек и бабушек. Это же просто обалдеть, да?
Анатоль поморщился.
– Никому не нравится представлять, как их предки занимались сексом.
– Но это еще не конец истории. Потому что насколько далеко тебя уводят шестьдесят четыре поколения? Не так уж и далеко на самом деле. На тысячу лет, если все рожали в шестнадцать. Это не так, поэтому давай скажем, что куда-то между первым тысячелетием и рождением Христа. Сколько тогда вообще существовало людей?
– Около девяти миллиардов миллиардов?
– Нет, Анатоль. Даже не близко. Население мира сейчас – всего шесть миллиардов. В начале века оно насчитывало один миллиард. И оно было гораздо ниже тысячу лет назад, сильно меньше миллиарда. Но как у тебя может быть девять квинтиллионов прапрародственников, если в то время и миллиарда человек на свете не жило?
– Не знаю. В чем подвох?
Марсин покачал головой.
– Подвоха нет. У всех людей по двое родителей. Даже у Иисуса. Остается лишь простая арифметика. Но позволь мне задать тебе другой вопрос. Как нам записать имена девяти миллиардов миллиардов твоих предков, если у нас есть только миллиард имен?
– Мы должны использовать некоторые имена больше одного раза?
– Точно. Но не просто больше одного раза, Анатоль. Мы должны использовать каждое имя девять миллиардов раз. Девять миллиардов раз в одном генеалогическом древе.
– Я понял. Прапрадед моей матери это одновременно и прапрадед моего отца – в этом духе? Ты говоришь об инцесте?
– Именно, Анатоль. Твое генеалогическое древо кишит инцестами. Далекими инцестами, но тем не менее инцестами. Одни и те же несколько имен повторяются снова, и снова, и снова. И так же у меня и у всех остальных. Неизбежно. Это базовая математика. И при этом люди так трепетно относятся к своим семьям, да? Хотя на самом деле стоит испытывать лишь легкий стыд.
– Так что же случилось со стариком?
Марсин налил еще две рюмки.
– Его либо убили, либо сделали королем. Есть две версии. Можешь выбирать.
– Средненькая история, Марсин. Зачем ты мне все это рассказываешь?
– Потому что я тоже без сантиментов отношусь к своей семье. Как, мне кажется, и ты. Это наша общая черта. И именно поэтому я хотел бы, чтобы ты сказал мне правду, Анатоль. Это ты убил своего отца, да? Я не стану использовать это против тебя. Как я всегда говорю, я готов простить все, кроме скрытности.
Анатоль проглотил свой виски за один присест.
– Ты пытаешься меня напоить, Марсин? Чтобы я начал признаваться в каких-то дикостях? Это займет у тебя многовато времени. Все дело в длинных конечностях. Раз, два. – Анатоль отмерил два отрезка своего предплечья. – Сюда три бутылки вина может войти. И это только одна рука.
Марсин пожал плечами.
– Что, по-твоему, я сделаю? Позвоню в полицию? Мы же друзья, забыл? Я знаю, что это ты, просто не знаю деталей.
Анатоль шумно опустил ноги на пол, раздумывая над услышанным.
– Это все была подводка к какой-то попытке шантажа, Марсин?
– Я не могу тебя шантажировать. Пока что. У меня мало доказательств.
– Хорошо. Потому что у меня мало денег.
– Крепость этого виски, – сказал Марсин, – примерно равна крепости моих доказательств. То есть пятьдесят процентов. Но этого достаточно, чтобы тебя уделать. Вот. Взгляни на это.
Марсин достал из кармана брюк плотный коричневый конверт и протянул его Анатолю. Тот заглянул внутрь, нахмурился от увиденного и отдал его обратно.
– Пятьдесят процентов, – кивнул Анатоль. – Откуда у тебя это?
– Пятьдесят процентов, – повторил Марсин. – Это шах, но не мат. – Он допил виски и поставил рюмку. Слон на f3. Потом опрокинул ее на бок. Капля янтарной жидкости скатилась на доску и залила клетку коричневым. – Но он не за горами. Нужно снова сыграть завтра, – сказал Марсин, поднимаясь на ноги. – Может, мы еще найдем, что обсудить. Но прежде подумай над моими словами. Виски можешь оставить. Я сегодня щедрый. С днем рождения.
– Да. Я подумаю об этом.
Сигарета Марсина все еще лежала на шахматной доске, соединяя соседние клетки. Игра в сигареты и лестницы. Он забрал ее и пошел к двери. Темная лестница спускалась вниз. Марсин остановился на второй ступеньке, чтобы зажечь сигарету. Он втянул дым – густой и согревающий. А потом что-то отбросило на него тень. Пламя в его руке погрузилось во тьму. Марсин оглянулся и увидел Анатоля, стоящего над ним. Он был размером с дверной проем. Ходячее орудие убийства с маниакальной улыбкой. Его пальцы повисли на уровне голеней.
– Я подумал, – сказал он.
Марсин почувствовал две сильные руки у себя на плечах. А потом – толчок. Он упал лицом вперед. Лестнице нравилось сжевывать свою добычу медленно, чтобы по ступеньке попало на каждый зуб.
Марсин приземлился в самом низу со сломанной шеей.
НАЙДЕННАЯ ЗАПИСКА, ПОРВАННАЯ НА НЕСКОЛЬКО ЧАСТЕЙ (продолжение)
Повторяю: я не убийца.
Я не убивал своего отца, и я не стрелял в Янику по пути на станцию после того, как она въехала на моей машине в каштан. Всего этого на самом деле не было. Это просто истории. Одна была написана во время игры, а вторая разлетелась благодаря клевете и сплетням.
Но обе они – вымышлены.