Понедельник 31 мая 1999 года

Живописный маршрут

– Я не хочу, чтобы ты считала меня плохим человеком…

Эти выходные начались обнадеживающе, но закончатся кошмарно, как любые выходные. Анатоль украдкой посматривал на Янику, ожидая ее ответа. Руль начал уходить в сторону. Они услышали шорох сминающейся под шинами крапивы и почувствовали, как левое переднее колесо чиркнуло по краю обочины. Анатоль перевел взгляд обратно на дорогу. Он никогда не был особо умелым водителем. После своей ошибки он лишь пожал плечами, машинально крутанул руль и продолжил говорить:

– Просто в последнее время я сам не свой. Ты же понимаешь? Я в полном раздрае.

Яника дипломатично кивнула, но ничего не ответила. Она смотрела на пролетающие за окном сельские виды. Желтые луга и тусклые холмы под невзрачным белым небом. Она сжимала пальцами рукава кардигана. Она не проронила ни слова с тех пор, как они сели в машину. Ей казалось, что молчать более естественно.

– Все как будто во сне, – сказал Анатоль. Он растопырил пальцы на правой руке и посмотрел на дорогу сквозь промежутки между костяшками. Каждый его ноготь венчала широкая грязная полоска. – Когда умирает кто-то из близких, все вокруг кажется нереальным. В один момент слишком многое меняется. И от этого все вокруг кажется сном. Понимаешь?

Было необычайно холодно для последнего дня мая. Дня, которому предшествовал тридцатый юбилей Анатоля. Тяжелая дымка позднего утра устлала пейзаж за окном. Каждая травинка будто превратилась в маленького призрака.

– Но если все нереально, ничего не имеет значения. Ты перестаешь различать хорошее и плохое. Ты делаешь то, чего обычно не делаешь. И говоришь то, чего обычно не говоришь. Если в последние недели я вел себя странно, то именно поэтому.

Было утро понедельника. Длинные праздники. Все выходные Яника провела дома у Анатоля с остальными их друзьями. А сейчас он вез ее на станцию, чтобы она села на поезд до дома. Они ехали на темно-зеленом винтажном кабриолете. Многострадальный виниловый откидной верх порвался с одного края. Дыру многократно заделывали слоями изоленты, но холодному воздуху все равно удавалось проникнуть внутрь.

– Наверное, я не очень понятно объясняю…

Анатоль, не переставая говорить, замедлился и включил поворотник, съезжая на узкую объездную дорогу, где не было разметок на асфальте. Он снял руки с руля и стал ждать, пока прервется встречный поток машин.

– Но скорбь принимает разные формы. И каждый день проявляется по-разному. Иногда это вина, иногда это сожаления. Иногда просто грусть. А иногда больше похожа на шок. – Отец Анатоля внезапно скончался пять недель назад. – Я не пытаюсь себя оправдать. Я прошу прощения, если вчера показался грубым или резким. Но ты просто теряешь способность объективно смотреть на вещи, когда твое настроение постоянно меняется. Однажды ты это поймешь, когда сама потеряешь кого-нибудь из близких, Яника.

Машины проносились мимо них ярким потоком базовых цветов. Яника глянула направо из-за спины Анатоля. Дорога, на которую они планировали сворачивать, как будто бы никуда не вела. Рядом с ней не стояло указателя с названием населенного пункта. И в конце тоже ничего не было видно. Только длинные живые изгороди, тянувшиеся вдоль покрытой выбоинами дороги, сходились на горизонте.

– Анатоль, – сказала Яника, все-таки решив заговорить. – Куда мы едем?

– Скорбь, – произнес Анатоль, увлекшись, – это нелепая аббревиатура от совести, горя и боли. Потому что они – три главные ее составляющие.

– Куда мы едем? – снова спросила Яника.

Внезапно в потоке машин образовался промежуток. Анатоль попытался вклиниться в него, но слишком поздно повернул руль. Тарахтящий кабриолет переехал на другую сторону дороги, но не вписался в поворот и въехал в заросли белых зонтиков. Анатоль выругался и дал задний ход. Он дернулся назад, прямо наперерез едущей машине. А потом снова медленно пополз вперед, выравнивая ход. Машина пронеслась мимо, пронзительно просигналив.

– Наглядный пример номер один, – сказал Анатоль. – Ты теряешь объективный взгляд на вещи.

– Это не дорога до станции, – сказала Яника.

Анатоль включил радио, меняя тему разговора. Но ему удалось найти только местные новости, прерываемые помехами. Он выключил магнитолу.

– Чего-то радио дает петуха.

Яника снова заговорила с нарастающей тревогой:

– Анатоль. Куда мы едем?

– Не волнуйся, это живописный маршрут. – Анатоль показал в пустую даль. Дорога перед ними выглядела как чистый лист. – Дальше мы повернем налево. Мы уже ездили этой дорогой, я уверен.

Яника посмотрела в окно со своей стороны. Обзор закрывала высокая изгородь, но сквозь прорехи она видела только зеленые поля, посеревшие из-за тумана.

– Он не живописный.

– Но будет в более ясный день.

Яника развернулась в кресле и посмотрела в заднее стекло, надеясь, что кто-нибудь свернул вслед за ними. Но дорога позади выглядела так же, как и впереди.

– Станция в обратном направлении, Анатоль.

– Может, это не самый краткий путь, но он точно приведет нас куда надо. И тут приятнее ехать.

Яника посмотрела на часы.

– У меня поезд через десять минут.

– Двенадцать, – сказал Анатоль. – У нас куча времени.

– Я не хочу рисковать. Я хочу занять хорошее место. Я не смогу два часа сидеть в вагоне для курящих. Я начну со всеми ссориться. – Яника начинала терять самообладание. – Отвези меня обратно. Пожалуйста.

Анатоль поморщился, услышав настолько прямое требование. Он забарабанил пальцами по рулю и покачал головой.

– Признаюсь тебе, Яника. Дело не в красивых видах. Мне просто ужасно хочется поссать. Мы остановимся чуть-чуть подальше. Это всего лишь небольшой крюк.

Он снова показал вдаль. У него были длинные и жилистые пальцы, огромные ладони. Они составляли как минимум восьмую часть его двухметрового роста. Анатоль был почти слишком высок для этой машины. Он упирался макушкой в крышу, натягивая виниловый откидной верх, словно тент.

– Не волнуйся, – прибавил он. – Я быстро.

Яника снова обернулась и посмотрела в заднее стекло. Но дороги, с которой они свернули, уже не было видно.

– На станции есть туалет, – сказала она. – Почему ты не сходишь там?

– Да это не больше минуты займет на самом деле. Прямо по курсу небольшой лес. Через него идет тропинка. Это частная территория, но там никого не бывает. – Анатоль повернулся к Янике со странной ухмылкой. – Можно сказать, такая природная кабинка…

Машина снова завалилась на сторону Яники. Твердая неспелая ежевика застучала по лобовому стеклу.

– Анатоль, – попыталась повысить голос Яника. – Ты можешь и потерпеть. А поезд потерпеть не может, понимаешь?

– Никому ничего не надо терпеть, Яника. Посмотри на погоду. Поезд опоздает.

– Ты же не знаешь наверняка! – Яника уже почти кричала, схватившись за дверную ручку. – Я не хочу рисковать. Я не хочу ехать в лес.

– Извини, Яника, но я могу себе навредить, если буду терпеть. У меня всегда так было, еще с детства. Это мое проклятие. Два метра ростом, а мочевой пузырь – как бутылочка с лимонным соком. Но я быстро. Максимум – девяносто секунд. Я засекал, когда был маленький. Мальчики любят таким заниматься. Не то чтобы я когда-то был маленьким…

– Анатоль. Если ты не развернешься, я открою дверь и выпрыгну из машины.

Хоть она и чувствовала, что может обострить ситуацию, Яника была слишком своевольной, чтобы отступиться и не накалять ее. Она была самой большой скромницей в их компании, но также славилась своей упертостью. Если она заговаривала, то либо чтобы начать спор, либо чтобы сделать кому-то замечание.

Анатоль улыбнулся.

– И как это поможет тебе добраться до станции? И что насчет твоего багажа? Мне просто выкинуть его вслед за тобой?

– Я знаю, что ты сделал.

Все, что Анатоль сказал Янике с того момента, как они сели в машину, было ложью. Они ехали не по той дороге, по которой ездили раньше. Яника бы запомнила. И она никак не могла привести их к станции. Станция была у подножия холма, а эта дорога поднималась вверх. И Яника слышала, как Анатоль ходил в туалет прямо перед выходом, пока ждала его в уличной обуви у двери. Звук жидкости, льющейся в воду, ни с чем нельзя спутать.

– Я все знаю.

Даже его скорбь была сильно преувеличена.

Анатоль рассмеялся, и в его вздохе прозвучало веселое удивление.

– И что ты, по-твоему, знаешь?

Пока он болтал, Яника незаметно опустила руку и нажала на кнопку его ремня безопасности. А теперь с тихой яростью выжидала, сжав застежку в ладони. Она рассчитывала время, когда лучше ее отпустить.

– Ты убийца, Анатоль.

Когда они выехали на прямой участок дороги, Яника отпустила ремень. Он отлетел и со свистом проехался по пузу Анатоля.

– Какого…

Он поймал отстегнутый плоский замок и взглянул на него. Он всегда напоминал ему пса. Металлическая морда с пластиковыми ушами. Потом Анатоль поднял глаза и увидел, что Яника схватилась за руль. Она перевалилась через его сиденье. Прежде чем он успел разгадать ее намерения, Яника резка развернула машину направо, навстречу огромному каштану на обочине дороги.

– …хрена?

Кабриолет подскочил над неглубокой канавой, взлетел в воздух и впечатался в дерево в футе над землей. Тело Анатоля швырнуло вперед. Из-за наполовину пристегнутого ремня, обвивающего его правое плечо, он крутанулся набок, так что его висок и челюсть одновременно треснулись о руль. Всю силу удара приняла на себя шея. Колено стукнулось о дно передней панели. Левая рука с размаху шмякнула о лобовое стекло.

Машина описала четверть оборота вокруг оси дерева. Янику отбросило к двери. Она ударилась плечом, а голова чиркнула по стеклу. Чувство было такое, будто в шее порвались все мышцы.

Машина остановилась перпендикулярно дороге. Яника заставила себя повернуться к Анатолю – пульсирующий в венах адреналин помог преодолеть боль. Его голова лежала на руле, лицо было отвернуто, а левая рука безвольно валялась на приборной панели. Кисть была слишком сильно выгнута вбок. С подбородка на колени капала кровь. Яника не могла понять, жив он или мертв. Она взглянула на широкий изгиб его спины и положила ладонь между лопаток, но не почувствовала дыхания. Прижала пальцы к шее, но не нащупала пульса.

– Черт, – прошептала она.

Теперь был ее черед смотреть на мир сквозь растопыренные пальцы и спрашивать себя: реально ли все это?

Она действительно убила его?

Воскресенье 30 мая 1999 года

Дружба может пережить все

Выходные закончатся гибелью Анатоля утром понедельника. Но приведшая к этому цепь событий берет свое начало раньше: в его тридцатый день рождения.

Это было воскресенье, 30 мая 1999 года; день накануне длинных праздников; через два дня начиналось лето; а через семь месяцев кончалось тысячелетие, что, как многие были убеждены, обозначало конец света. Анатоль пригласил друзей провести выходные в своем доме в Уилтшире, как он делал каждый год с тех пор, как им исполнилось по двадцать. «Выходные без карт, торта, подарков и малейшего представления о том, сколько сейчас времени».

Спустя десять лет этой традиции суждено было внезапно прерваться.

– Я знаю, что вы все обо мне думаете…

У Анатоля заплетался язык. Он, раскачиваясь, стоял посреди гостиной, а его друзья уселись в неровный круг. Их было четверо. Яника, Фиби, Дин и Майя. Анатоль возвышался над ними, как огромный столб дыма над походным костром.

– Я – удобный друг с загородным домом.

Тут царила обстановка, общая для всех подобных старых домов, похожих на пещеры. Громоздкая мебель перед камином, причудливые безделушки, навешанные на стены. Майя лежала на классическом красном кожаном диване от Честерфилда, а Дин утопал в зеленом вельветовом напротив; Фиби, выпрямив спину, сидела рядом с ним. Между двумя диванами стоял длинный кофейный столик. Яника сидела рядом с ним на полу. Анатоль нависал прямо над ней.

– Я – богатый домовладелец, – продолжил он. – Песчинка в устричной раковине, сформировавшая нашу дружбу. Но я больше не богат. И на самом деле никогда не был хозяином этого дома.

Отец Анатоля торговал антиквариатом. Анатоль продолжил семейное дело. Вся гостиная была заставлена старинными диковинными предметами мебели. Напротив камина стоял красный лакированный свадебный шкафчик; с обеих сторон дверного проема возвышались две эмалевые вазы в технике клуазонне; на каминной полке красовалось несколько блях с лошадиных сбруй; на противоположной от окон стене висело потемневшее тусклое зеркало, а другой почти не было видно за разнообразными охотничьими рожками, к каждому из которых был прикреплен белый осколок черепа. Создавалось впечатление, будто рожки посадили на жвачку. Старый телевизор определили в угол, где его при всем желании никто не смог бы посмотреть. Прямо перед ним стояла напольная бронзовая лампа.

– Так что теперь я снова всего лишь песчинка, – закончил Анатоль.

Яника сложила руки на груди, борясь с желанием поспорить; но она чувствовала, что уже достаточно сказала этим вечером.

– Анатоль! – с осуждением прозвенело его имя. Фиби сидела слева от Яники, и ее глаза округлились от негодования. Она была школьной учительницей не только по профессии, но и по темпераменту; она всегда думала о себе как о единственном взрослом в их компании. – Никто не думает, что ты песчинка, Анатоль. Никто такого не говорил. Я не позволю тебе что-то себе придумывать и взваливать вину на нас. Все выходные мы занимались тем, что исполняли твои желания. Мы сыграли в эту игру, ведь так? Написали эти истории. А если кто-то и песчинка, то скорее я. Большинство из вас познакомились через меня.

Друзья встретились в университете. Яника на первом курсе жила по соседству с Фиби; Майя и Фиби выросли в полусельском городке в Эссексе; а Анатоль познакомился с Фиби, когда проходил прослушивание на спектакль, который она помогала ставить, – «Шесть персонажей в поисках автора». Дин был другом Анатоля и познакомился с Фиби на вечеринке труппы; потом он женился на сестре Фиби, Юли.

– А кто тогда жемчужина? – Майя растеклась на красном диване, как кошка. Она была творческой натурой – любила интерпретировать окружающий мир, но не принимать в нем участия. – Извините, – добавила она, – я не слушала.

Дин закатил глаза и вжался в диван. Мягкосердечный гражданский инженер в государственном Агентстве транспорта, Дин настолько не переносил конфликты, что это можно было квалифицировать как фобию. Он надвинул очки на нос.

– А не слишком ли много мы все выпили?

Шестой член их группы, Марсин – высокооплачиваемый специалист в сфере финансов, который на самом деле был богаче их всех, даже Анатоля, хоть и вырос в более скромной обстановке, – пропал еще с утра, до того как они все проснулись.

– Я знаю, что вы все обо мне думаете, – повторил Анатоль, нисколько не смущенный комментариями друзей. – Сомневаюсь, что еще раз увижу кого-то из вас после завтрашнего отъезда. Если я продаю дом, то зачем вам это? Дружба может пережить все, кроме перемен.

– И что же, по-твоему, мы о тебе думаем? – спросила Фиби, качая головой.

– Вы думаете, я убил своего отца, – сказал Анатоль.

Тут зазвонил телефон.

Анатоль поспешил из комнаты, обрадовавшись возможности уйти от этого разговора, и забежал в закуток у подножья лестницы, где располагался домашний телефон.

– Алло, – задыхаясь, проговорил он в трубку.

– Анатоль? – услышал он женский голос, говоривший очень тихо. Анатоль не понял, кто это, но голос звучал знакомо. – Наконец-то я дозвонилась, Анатоль. Произошло нечто ужасное.

– Кто это? – спросил Анатоль. – С кем я говорю?

– Марсин… – сказал голос. – Марсин мертв.

Тремя неделями ранее

7 мая 1999 года

Несвязанные носки

Но до этого были похороны. Отец Анатоля – Августин, или коротко Гус, – умер за пять недель до тридцатого дня рождения Анатоля. Похоронили его двумя неделями позже, морозным мартовским утром.

Воздух был пропитан влажным запахом камня. Дин, ближайший друг Анатоля, сидел в глубине маленькой обшарпанной церкви в строгом черном костюме и черных ботинках. Анатоль сидел спереди, в нескольких рядах от него. Мрачные голоса заполняли пространство между двумя мужчинами, но они оба молчали в ожидании начала службы. Анатоль глядел распахнутыми глазами на витражные окна перед собой, а Дин убивал время, раскачиваясь на скамейке взад-вперед до тех пор, пока его щиколотки не заныли от напряжения. Весь ряд был в его распоряжении: его жена Юли воспротивилась идее брать отгул на работе, и, как он понял, все его друзья приняли то же решение. Войдя в церковь, он не увидел ни одного знакомого, кроме Анатоля. Дину тоже не хотелось здесь находиться, но его нежелание вступать в конфронтацию было настолько сильным, что, когда несколько дней назад Анатоль пригласил его на похороны, ему стало неловко придумывать оправдания.

– Ну конечно! – медленно проговорил он, впав в ступор. – Я буду рад прийти.

Но он хотя бы мог передохнуть от Юли. Дин вытянул ноги, чтобы размять мышцы, и заметил, что его брюки слегка приподнялись. Под ними были ядовито-малиновые носки с маленькими таксами. По цвету они напоминали десны или жвачку – броские и крайне неподобающие. Он надел их с утра в качестве молчаливого протеста против принужденной траурности мероприятия, ведь он никогда особенно не любил отца Анатоля и, несмотря на свою нелюбовь к конфликтам, не был лишен мелкой злопамятности. Но он сделал это, рассчитывая, что носки никто не увидит, и так и было, пока он не сел. А теперь две яркие фиолетово-розовые полоски отлично просматривались даже в темноте под скамейкой.

Дин выругался себе под нос. Он начал ерзать на скамейке, пытаясь стянуть штанину с бедра на щиколотку, но брюки были слишком узкие. Ему нужно было встать. А это привлечет гораздо больше внимания, чем хотелось бы. Так что он положил ногу на ногу и прикрыл один носок сжатыми пальцами, надеясь, что второй по одиночке будет менее заметен. Так он просидел несколько минут, дико мучаясь от неудобства, пока кто-то не положил руку ему на плечо. Сердце Дина забилось быстрее; он задержал дыхание. Нигде не чувствуешь себя большим изгоем, чем на похоронах человека, который тебе не нравился. А потом он повернулся и тут же почувствовал облегчение.

За его спиной с озабоченным лицом стояла Фиби – его вторая старинная подруга и свояченица, которая всегда была терпима к несовершенствам друзей.

– Присаживайся, – сказал Дин, хлопая по скамейке рядом с собой. – Это самый гигантский стул, на котором я сидел, и, вероятно, самый неудобный. Но приятно, что он хотя бы не повернут к телевизору. А то ты знаешь Юли.

– Дин, – тихо проговорила Фиби. – Мне нужно обсудить с тобой кое-что важное.

Двумя неделями ранее

23 апреля 1999 года

Беседа как одно из изящных искусств

Но история начинается двумя неделями ранее, вечером пятницы в позднем апреле – в тот день, когда умер отец Анатоля. Майя полулежала на диване в своей сводчатой маленькой студии в жилом комплексе Барбикан в лондонском Сити. Ее кровать располагалась прямо над ней, на деревянной антресоли в одном конце комнаты. Майя ничего не сделала за день – кроме того, что проснулась в двенадцать и перебралась из постели на диван. Она уже почти неделю не выходила из квартиры.

Майя согнула колени и подтянула к себе пятки, а между ее большим и указательным пальцами серебристо поблескивала сталь – она держала пару щипчиков. Штаны ее мятно-зеленой пижамы были спущены до голеней, и она пыталась подцепить вросший волос на бедре: черная изогнутая запятая, впившаяся в кожу. Неприятно, да и грамматически неверно. Она расположила щипчики поудобнее, вздохнула и потянула. Волос выдрался без единого звука, но само ощущение было звукоподобным: краткое сопротивление, растаявшее под быстрым движением руки и отдавшееся едва уловимым покалыванием в пальцах. Тупая боль с внезапно последовавшим облегчением.

– Чик, – произнесла Майя.

Она подалась вперед, разглядывая нонконформистский фолликул. Сморщенный глазок, моргающий кровью. Майя представила, как берет скальпель и увеличительное стекло и вырезает вокруг него крошечный квадратик, миллиметр на миллиметр, создавая что-то типа ковровой плитки, которую можно отодрать щипчиками. Но эта греза была нарушена пронзительным металлическим звонком телефона: это была отреставрированная винтажная модель из кроваво-красного бакелита.

Майя вытерла бедро ребром ладони, положила щипчики на кофейный столик и посмотрела в окно в противоположном конце комнаты.

Закат выглядел апокалиптически: гряда облаков поднималась над стеной здания напротив, и их изрытые подбрюшья окрашивались в фиолетовый, розовый и алый тона. Выглядело как смесь крови и пены для ванн. Майя моргнула и уставилась на палитру света. Она пять дней не выходила на улицу, пренебрегая даже своей студией неподалеку. Весь пол ее квартиры был завален эскизами, которые она забрасывала, не закончив. Они должны были войти в серию монохромных городских пейзажей с изображениями мест, где происходили убийства, совершенные в Лондоне в минувшем январе. Весь цикл назывался «Счастливого Нового года» – что оказалось совсем не так вызывающе, как Майя рассчитывала. Она хотела закапать каждую работу небольшим количеством собственной крови, которой бы хватило для того, чтобы окрасить небо красным. Но практические затруднения оказались настолько необоримыми, что вместо этого у нее наступил творческий спад. Сейчас ее квартира представляла из себя диораму творческого процесса в натуральном виде – совершенно застывшую.

Она встала, зевнула и подтянула штаны.

Телефон звонил уже больше минуты. Она начинала подумывать ответить. Существовала исчезающе малая вероятность, что это что-то важное. Она подошла к низкому столу у входной двери и подняла телефон.

– Алло? – настороженно произнесла она.

– Майя? Это я. – Голос принадлежал Фиби. Майя и Фиби выросли в одном городке и ходили в одну и ту же школу, но сблизились только в университете. – У тебя есть минутка поговорить? У меня плохие новости.

– Даю тебе две минуты, – сказала Майя, пожевывая волосы. – Максимум три. А потом я иду на закрытую выставку. Если опоздаю, белое станет теплым.

– Что станет?

Майя взглянула на бокал остывшего красного, которое она оставила на столешнице накануне вечером. За ним над раковиной возвышалась гора тарелок.

– Белое вино, Фиби. Оно станет радиоактивным.

Фиби отказалась реагировать на такое очевидное преувеличение; она слышала такое уже слишком много раз.

– Сегодня днем умер отец Анатоля. Тебе стоит позвонить ему. Или хотя бы отправить открытку.

– Гус? – Майя посмотрела в другой конец квартиры, где под ведущей на антресоль лестницей стоял комод с ящиками. Где-то в одном из них лежала фотография ее друзей, выстроившихся перед домом Анатоля; Гус выглядывал в одно из окон за ними, пока Майя не вырезала его с помощью маникюрных ножниц. Она попыталась представить его лицо, но не увидела ничего, кроме пустоты в форме бриллианта. – Не уверена, что это можно назвать плохими новостями, Фиби. Я его едва знала.

– Но ты знаешь Анатоля, так ведь?

Майя повернулась к ряду крючков рядом с дверью, где она оставляла ключи. Рядом с ними висели наручные часы Анатоля. Он забыл их у нее в квартире, когда заходил в последний раз.

– А что? Он же не замешан?

– Не замешан?

– В смерти Гуса?

Фиби вздохнула, явно не развеселившись от этой мысли.

– Нет, Майя. Это был несчастный случай.

– Какой несчастный случай?

– Трагический.

– Да? А что случилось?

– Майя. Не слишком возбуждайся, ладно? Я знаю, какая ты. Не надо раздувать из этого историю.

Майя не ощущала ничего, даже отдаленно напоминающего возбуждение, уже несколько недель. Но тайный интригующий посыл, скрытый в словах Фиби, привлек ее внимание и стал медленно, но верно вытягивать из хандры.

– Что ты имеешь в виду? Там было что-то кровавое?

Фиби вздохнула еще раз: по проводу пронесся протяжный, еле слышный присвист.

– Не слишком наслаждайся рассказом, Майя. Не начинай воображать всякое. Он был отцом Анатоля, не забывай.

Майя окинула взглядом картины, висящие на стенах ее квартиры: искаженные формы, болезненные цвета. Она почувствовала, как ее охватывает вдохновение.

– Думаю, не пойду я все-таки на эту закрытую выставку, Фиби. А значит, у меня весь вечер свободен. Почему бы тебе все мне не рассказать? Я хочу знать каждую чудовищную подробность.

Все поверхности в доме Фиби напоминали лужицы, оставленные приливной волной моря воспоминаний: на каждом стеллаже, подоконнике, столике и даже телевизоре сгрудились безделушки, фотографии и сувениры. Среди всех этих сентиментальных побрякушек гордо торчали поздравительные открытки на тридцатилетие – день рождения у нее был шесть месяцев назад. Все, кроме Анатоля, прислали ей открытки. Дин свою смастерил сам: сделал аппликацию. На ней была голубая картонная овчарка в обнимку с овцой. «Стадность не гадость», – гласила она.

Фиби набила свое маленькое жилище воспоминаниями ради ощущения, что ей есть чем похвастаться после тридцати лет жизни на земле: чем-то получше однокомнатной квартиры в Крауч-Энде, на треть оплаченной ипотеки и преподавания французского языка равнодушным подросткам. Где-то лежали надежно упакованные в обувную коробку поздравительные открытки на двадцатилетие.

– Я знаю, ты считаешь меня скучной, Майя.

Фиби сидела в кресле с золотистой бахромой и удерживала громоздкий телефон на коленях. Из соседней квартиры доносилось звяканье сковородок и ученическая игра на пианино. Жизнь в Лондоне способствовала какому-то инфантилизму. Фиби всегда считала, что взрослая жизнь состоит из еженедельных дружеских ужинов и долгих посиделок в барах летними вечерами, но она по-прежнему жила как студентка и у нее в квартире едва хватало места, чтобы принять друзей. Квартира занимала половину этажа викторианского городского дома, и она делила сад с пятью другими семьями. Маленький полосатый кот скакал из гостиной в смежную спальню и требовал себе половину пространства.

– Просто потому, что я не разделяю твоей жуткой эстетики, – продолжила Фиби. – Но я горжусь тем, что скучная. На самом деле я считаю себя недостаточно скучной. Мне нужно жить в каком-нибудь сонном местечке с мужем и собакой…

Кот посмотрел на нее отчасти возмущенно, отчасти беспомощно. Его звали Кругляшом за темный узор на песочного цвета шерстке. Фиби подобрала его через месяц после своего тридцатилетия, и он уже становился слишком большим для квартиры.

– Не в самое скучное место, – добавила она. – Но поскучнее, чем здесь.

– Ты принцесса скуки. Белоснежка и семь скук.

Фиби кивнула, обрадовавшись, что ей удалось отвлечь подругу от темы смерти.

– И какая же это будет скучная история…

Завершив звонок, Фиби наклонилась и почесала Кругляша за ушком, стараясь не уронить телефон с колен. Рядом с ней лежал блокнот на спирали, куда она внесла список имен; она сама вызвалась обзвонить всех друзей по очереди и сообщить новости про Гуса, понимая, что больше никто этого не сделает. Для собственного развлечения Фиби составила список так, будто перечисляла подозреваемых в убийстве: она вычеркнула Майю, Художницу и перешла к Марсину, Миллионеру.

А она тогда кто?

Учительница?

Фиби со стоном закатила глаза и набрала номер Марсина.

– Но это совсем не похоже на несчастный случай.

От жара, с которым Марсин бросился сплетничать, запотело стекло. Его силуэт вырисовывался в высоких окнах в пол, в окружении абстрактных форм мебели. Он стоял, держа в одной руке трубку телефона, а в другой – сам аппарат, и смотрел на реку шестью этажами ниже. На противоположном берегу виднелся бежевый фасад морского училища в Гринвиче; его экзоскелет из нефункциональных колонн сиял в вечернем свете.

– Больше похоже на убийство, – прибавил он.

– Марсин. У меня только что был такой же разговор с Майей. – Голос Фиби звучал слабо и устало, он будто скукожился до монетки в пятьдесят пенсов и мог поместиться у Марсина в ладони, но все же учительский тон улавливался. – Мне не особо хочется его повторять.

– Так почему бы тебе не повесить трубку, – сказал Марсин, – а я тогда перезвоню Майе и поговорю с ней?

– Марсин… – После секундной уязвленной паузы Фиби сдалась. – Но кто его тогда убил, как ты думаешь?

Гостиную освещали лишь сумерки. Марсин никак не мог заставить себя включать электрический свет еще как минимум час после возвращения с работы, хотя река к этому времени обычно чернела. Ему не хотелось признавать, что вечер окончен, когда он еще даже не начался.

– Анатоль, – сказал Марсин, будто констатируя факт. – Я думал, это очевидно.

Воздух в квартире был горячий и удушливый. Отопление включалось в шесть, так что работало уже несколько часов. Марсин вернулся с работы около девяти. Он был финансовым инженером в инвестиционном банке. Место хорошо оплачивалось, но почти каждый день он работал больше десяти часов и пил почти каждый вечер. Нарядный стакан с виски грелся на массивной деревянной панели рядом.

– У Анатоля алиби, – сказала Фиби. – Он последние два дня был в Лондоне, гостил у Дина с Юли. – Юли была младшей сестрой Фиби. – Я вчера с ними ужинала.

– У убийц всегда есть алиби, Фиби. – Марсин открыл окно – большую раздвижную дверь, ведущую на балкон, – и почувствовал порыв свежего холодного воздуха. – Предполагаю, это могло быть самоубийство. – Он взглянул на асфальт внизу и представил, каково было бы упасть с такой высоты. Тяжелое приземление, смягченное небытием. А потом лишь простые удовольствия отсутствия существования. – Но на несчастный случай это не похоже. Сейчас не шестидесятые. С людьми больше не происходит таких инцидентов. Это раньше электрические одеяла с подогревом сжигали дома. А фритюрницы сносили целые этажи в высотках. Но современное оборудование гораздо безопаснее. И люди знают, как им пользоваться. Даже Гус понял бы, что не надо…

– Марсин, – резко оборвала его Фиби. – У тебя есть какие-то доказательства для подобных предположений?

– Доказательства? Например?

– Вот именно. Это все просто спекуляции. И как насчет презумпции невиновности, пока не доказана вина? Или ты в нее не веришь?

Список того, во что Марсин не верил, был обширен и многообразен и включал в себя: Бога, загробную жизнь, религиозные учения в целом, объективную мораль, природную доброту человечества, прогресс, который, по его мнению, был лишь модным концептом, применимым от силы к последним двум-трем столетиям, да и то если игнорировать большую часть истории, силу позитивного мышления, брак, моногамию, призраков и все сверхъестественное, глупости типа лох-несского чудовища, празднование Рождества, гороскопы, какое-либо влияние небесных тел на повседневную жизнь, целесообразность существования политики и политиков, диктаторство, демократию, коммунизм, капитализм и идеологии в целом, праздники во всех их формах, мудрость толпы, глубокую природу романтической любви, а еще систему суда присяжных.

Марсин на самом деле не верил ни во что, когда речь шла об общем устройстве мира, не считая бесконечной математической сложности, неизбежно ведущей к хаосу, который, в свою очередь, ведет лишь к жестокости и смерти. Он часто описывал себя как нигилиста, но ему не нравились экстремистские коннотации, связанные с этим словом. Просто таким образом он суммировал разумные, по его мнению, представления о реальности. Но он все равно постоянно переигрывал и носил в основном черное.

– Нет, Фиби. Это замануха для идиотов. Ты виновен с того момента, как совершил преступление. Я думал, это тоже очевидно. И Анатоль должен унаследовать все. Cui bono?[1]

– Латынь это не аргумент, Марсин. Понимаю, что таким, как ты, этого бы очень хотелось…

– Таким, как я?

– Да. Претенциозным снобам.

Марсин улыбнулся, гордясь тем, что ему удалось спровоцировать Фиби на оскорбление.

– Туше, – коротко ответил он.

– И я не понимаю, серьезно ты говоришь или нет, – продолжила Фиби. – Но ты же не считаешь Анатоля преступником, правда?

– Я думаю, это возможно, – несколько сдержанно сказал Марсин. – Люди совершают дурные поступки постоянно. И не все незаконное аморально. Курение, инсайдерская торговля. В моей профессиональной области обладание знаниями – уже незаконно. Это же полная бессмыслица.

– Мы говорим об убийстве, Марсин.

– Технически. Но не то чтобы Гусу долго оставалось.

– Марсин, – произнесла Фиби с новой порцией неодобрения. – Анатоль один из твоих лучших друзей. Мог хотя бы дать ему право на сомнение.

Но Марсин не верил в святость дружбы; обычно дружба была лишь отзвуком общей истории или указывала на некоторую общность интересов. Это не имело никакого отношения к морали.

– Ты не можешь отрицать, что это возможно, Фиби.

Фиби почувствовала укол совести, повесив трубку. В течение всего разговора у нее перед глазами всплывали самые неподходящие эпизоды из ее богатой коллекции воспоминаний: огромный кусок дерева с пляжа, лежащий рядом с холодным камином в обрамлении двух бутылок ванильного ликера. Коряга была в метр длиной и вся отполирована морем и песком. Анатоль притащил ее с прогулки в Уортинге, закинув на плечо, словно дубину. Было легко представить, как он использует ее в качестве оружия. Оставался всего шаг, чтобы увидеть в нем убийцу.

Фиби вздохнула, покачала головой и потянулась к Кругляшу, чтобы успокоиться; он ткнулся лбом в ее свисающую руку. Разговор с Марсином вселил в Фиби паранойю и тревогу. Она изорвала первые две страницы своего блокнота в клочки.

Она вычеркнула Марсина, Миллионера и перешла к Янике, Профессору. Самой Фиби рассказал о случившемся с Гусом Дин, а Анатоль, очевидно, уже знал, так что в списке оставалась только Яника.

Она подняла трубку и набрала номер.

У Яники в кабинете свет всегда был приглушенный, потому что ей нравилось любоваться видом в окне, даже когда темнело. Огромное окно за ее столом выходило на зеленую часть территории университета, и за деревьями виднелась огромная часовая башня, пронзающая ночное небо: космический корабль, готовый забрать последних выживших представителей человечества к звездам. Яника чувствовала, что готова присоединиться к ним. Она уже была главой философского факультета Университета Бирмингема и мечтала уйти ради чего-то нового и волнующего; может, космос станет ее следующим шагом.

Белый циферблат часов парил в воздухе, как вторая луна. Яника посмотрела на время. Была четверть одиннадцатого. Последние ее коллеги покинули факультет уже несколько часов назад. Свет в коридоре снаружи был выключен. Яника притянула к себе телефон, стоявший на другом конце стола, и набрала номер, который знала наизусть. Ее не мучила совесть, что университет оплатит ее личный звонок; это была скромная компенсация за работу допоздна, пусть и по собственной воле. Яника большинство вечеров проводила на работе.

Через минуту Фиби подняла трубку:

– Алло?

Ее голос звучал обеспокоенно.

– Фиби? Это я. Яника.

– Чего тебе? Ты знаешь, что сейчас уже больше десяти?

– Десять пятнадцать, – сказала Яника. – А что? Ты спала?

– В десять часов вечера в пятницу? Я скучная, Яника, но не настолько. Я была в ванной.

– Тогда почему ты ответила?

– Потому что думала, что это может быть Анатоль.

Янике тяжело было задавать сразу много вопросов из-за природной скромности, но еще тяжелее не комментировать чужие ответы.

– И почему это Анатолю можно звонить после десяти, а мне нельзя?

– Потому что у него сегодня умер отец. Только не говори, что твой тоже. Искренне надеюсь, что нет.

– Нет, – отрезала Яника. – Но я получила от тебя имейл, Фиби. И ты в нем написала, чтобы я тебе перезвонила.

– Да. Написала. Я пыталась связаться с тобой. Анатоль попросил меня всем рассказать. Про Гуса. Но это не так уж срочно.

– Ты не написала, срочно это или нет.

– Ну. Нет.

Яника закатила глаза.

– Теперь бесполезно об этом сообщать, Фиби. Как Анатоль?

– Не знаю. Казался нормальным, когда я последний раз с ним говорила. Но, мне кажется, он еще не до конца все осознал. Это случилось всего несколько часов назад.

– Я пошлю цветы. – Яника взяла ручку, дотянулась до блокнота и написала на первой странице слово «цветы». А потом начала черкать: нарисовала забитую аудиторию и вытянутые фигуры, которые пытаются друг друга задушить. – Он любит цветы? Подарки он не любит…

– Не знаю, – сказала Фиби. – В любом случае пошли.

– А что насчет дня рождения? С ним что?

– Ты имеешь в виду в следующем месяце?

– Да. Мы все равно едем к нему домой на длинные праздники?

– Надеюсь, – ответила Фиби. – Я не спрашивала.

– Почему?

– Потому что мне кажется, что сейчас это не особо важно.

– Для тебя, может, и нет. Но мне нужно все распланировать, Фиби. В те выходные я возвращаюсь только в субботу. Я буду в Австралии, помнишь?

– Тогда, может, его и спросишь?

– Может, упомяну об этом в открытке. – Яника перестала черкать и написала слово «открытка». – Или это будет слишком бесчувственно?

Через полмесяца Яника улетала на три недели в Сидней. Это была рабочая поездка. Весь вечер она выбирала шесть отксерокопированных статей и пять книг, чтобы взять их в дорогу, и еще несколько журналов с кроссвордами, чтобы развлечься в самолете. Ее стол был завален бумагами и книгами. Путеводитель по Сиднею лежал вверху стопки. С его обложки тянулись пять длинных парусов оперного театра.

– Думаю, план остается тот же, – сказала Фиби. – Сомневаюсь, что он захочет провести день рождения в одиночестве. Не после такого. Ты бы хотела?

Яника кивнула и написала слова «день рождения».

– Так что случилось? – спросила она. – Как Гус умер?

– Произошел несчастный случай. Это долгая история.

Яника ничего не ответила. Вокруг кончика ее ручки начал растекаться кружок чернил. Было похоже на надувающийся воздушный шарик.

– Какой несчастный случай?

– Он ударил себя током в ванной, когда слушал радио.

– Вот это невезение, – сказала Яника. – В таком случае должны провести дознание.

Фиби взвыла.

– Ты только не начинай, Яника. Гуса не убили. Это просто несчастный случай. И у Анатоля есть алиби. Он был в Лондоне, гостил у Дина и моей сестры.

– Дознание – это стандартная процедура, Фиби. Это не расследование убийства. Я к тому, что похороны, наверное, отложат. Я не уверена, что смогу быть. Я уезжаю через две недели.

– Извини, – сказала Фиби. – Я не поняла.

– Бывает, – Яника, несколько раз моргнув, посмотрела на далекую часовую башню. Она всегда начинала разговоры в несколько раздраженном состоянии, как будто ее только что разбудили, но всегда смягчалась, когда первоначальная дурнота отступала. – Я бы хотела присутствовать ради Анатоля. Но это может оказаться невозможным. Мне столько всего нужно сделать за эти две недели. Эта поездка очень важна для меня, Фиби. Там будут люди, на которых надо произвести впечатление. А это подразумевает светские беседы. А это подразумевает практику. Практику и подготовку.

– Анатоль поймет, – сказала Фиби.

Яника открыла новую страницу и написала «дознание».

– Так кто там считает, что это убийство? – спросила она.

Суббота 29 мая 1999 года

Никотиновый желтый

Каждая пора в теле Марсина курит свою отдельную маленькую сигаретку. Сотни тысяч крошечных белых перчаток парят над их лоснящимися зевами, подносят к ним сигареты и дают затянуться, потом убирают. А потом все его тело выдыхает дым, как подгоревшая жареная курица…

Марсин проснулся после этого сна и увидел луну, бледнеющую в солнечном свете. Нависающее небо было никотинового желтого цвета, а река внизу – серебристо-розового.

Было пять часов утра субботы, которая открывала юбилейные выходные Анатоля. Завтра – день его рождения, со смерти отца прошло пять недель, а с похорон – три.

Звонил телефон.

Марсин накинул на плечи края черного одеяла, соорудив накидку, и поплелся через гостиную.

– Алло? – скептично сказал он в трубку.

– Марсин, – произнес голос. – Это я, Яника. – Она казалась недовольной. Даже больше, чем обычно. – Я понимаю, что сейчас рано, пока ты не успел это отметить. Просто ничего не говори. У меня мало времени. Я сажусь на самолет через минуту…

– Сейчас пять часов утра, Яника…

– Марсин. Сконцентрируйся. Этот звонок мне дорого обходится.

Марсин открыл раздвижную дверь на балкон и вышел на воздух, забрав телефон с собой.

– Мне тоже, Яника.

– Но тебе не обязательно было отвечать, правда? Единственная причина, почему я позвонила тебе, – наличие автоответчика. Можно было просто дождаться, пока я оставлю сообщение. – Все, чем владел Марсин, было неоправданно дорого, от широкоугольного телевизора до похожей на кальмара соковыжималки для лимонов; цифровой автоответчик не был исключением. – В противном случае я бы позвонила Фиби.

Рассвет выглядел так же, как обычно. Марсин повернулся к нему спиной и нашел пачку сигарет, спрятанную в цветочном горшке. Он ни разу не курил с прошлого утра, почти двадцать четыре часа. Он достал одну сигарету и начал искать на балконе зажигалку.

– Ты где? – спросил он. – Все еще в Австралии?

– Я в аэропорту в Сингапуре, на полпути домой. Мне показалось или ты вышел?

Марсин выхватил незажженную сигарету из губ и посмотрел на нее так, будто в нее демон вселился.

– Откуда ты знаешь?

– Я слышу ветер. Ты снаружи, на балконе. Что случилось?

Марсин пытался бросить курить с начала месяца. Первые три недели он неплохо держался, но стал сдаваться последние несколько дней.

– В начале недели мне пришли плохие новости. – Марсин глянул через окно на столик с мраморной столешницей, стоящий у стены в гостиной. На нем лежал конверт с его адресом, написанным печатными буквами незнакомым почерком. – И для того, чтобы бросить, нужны тренировки, как и для всего остального. Ты же не посылала мне письмо?

– Я посылала открытку, но она, наверное, дойдет не раньше следующей недели. А что?

Марсин вздохнул.

– Кое-кто мне кое-что прислал. Неважно. Зачем ты звонишь, Яника? Чего ты хотела? Явно же не просто меня разбудить.

– Мне надо узнать, будет ли что-то на эти выходные. Анатоль уже должен был мне сказать. Но я писала ему, а он не ответил. И я пыталась звонить, но он не берет трубку. Может, его нет дома, но я не могу отделаться от чувства, что меня игнорируют.

– Возможно, он не отвечает, потому что сейчас еще глубокая ночь.

– Вчера я тоже пыталась, весь день. И позавчера. Я должна приземлиться в Хитроу через четырнадцать часов, и мне надо знать, что делать дальше. Мне ехать обратно в Бирмингем или оставаться в Лондоне? Хотелось бы со всеми вами увидеться. У меня есть новости.

– Какие новости?

– Скажу при встрече.

Марсин кинул отвергнутую сигарету за перила. Потом взял пачку, где оставалась еще половина, и аккуратно кинул ее на балкон внизу; она приземлилась рядом с четырьмя другими пачками, которые он сбрасывал туда последние недели. Их яркие бело-красные этикетки ярко выделялись на фоне рыжевато-коричневой отделки, как колода карт, разложенная на покерном столе.

– Надеюсь, он дома, – сказал Марсин. – Я планирую выдвигаться через час или два. – Потом он вспомнил о времени. – Или три.

– То есть день рождения все-таки будет? Мне нужно знать.

Волнение Яники оказалось заразительно. Марсин уже сожалел, что избавился от сигарет.

– Наверное, – ответил он. – А почему нет?

– Я не знаю. Меня не было три недели. За это время все могло случиться, Марсин. Анатоль, например, мог умереть. Или переехать. Его могли арестовать.

Марсин вернулся в свою со вкусом обставленную квартиру и закрыл за собой дверь. Последние пять недель он терпеливо ждал сообщения об аресте Анатоля, но его так и не последовало.

– Он жив, – сказал он. – И не переехал. И, кажется, убийство сошло ему с рук.

Вид с провинциальной железнодорожной станции

Позднее этим же субботним утром перед Фиби из поезда вышла горстка людей. Она последовала за ними по платформе, а потом вышла из здания станции. На ней был модный белый пастельный свитер в радужную полоску и бледно-синие джинсы; и то и другое – покрытое кошачьей шерстью. В руках Фиби несла коричневую кожаную дорожную сумку и букет белых лилий и роз. Шел сильный дождь. Цветы потихоньку заполнялись водой. Фиби остановилась у станции и перевернула охапку вверх ногами, наблюдая, как лепестки извергают жидкость.

Она приехала на окраину деревни Тисбери в Уилтшире – довольно большого относительно региона поселения, но все же достаточно камерного, чтобы спрятаться за единственным рядом деревьев. Все, что Фиби могла разглядеть на склоне холма напротив станции, это несколько выступающих над зеленью крыш и кривой зуб церковного шпиля, заостренного только с одного конца.

Между станцией и ведущей в деревню дорогой была небольшая соединительная полоса. Вдоль нее шли парковочные места, обозначенные белой краской на асфальте. Человек прямо перед Фиби сел в ожидающее такси, но все остальные пассажиры ее поезда поспешили дальше, в сторону деревни. Никто не хотел задерживаться на улице и мокнуть. Фиби дошла в их потоке до дороги, а потом повернула обратно к станции. Машины Анатоля она на парковке не видела. На самом деле она даже не особо искала, зная, что он, как обычно, опоздает.

Она отыскала закрытый подъезд, слегка прижалась к зданию станции и спряталась под карнизом. Достала свой новый мобильный телефон и проверила, не пропустила ли звонок Анатоля. Оказалось, что нет; у нее все равно не ловил здесь сигнал. С крыши здания над ее головой падала стена дождя.

– Ну же, – пробормотала она, подняв телефон повыше.

Мало что в этой жизни беспокоило Фиби так, как опоздания. Особенно если ей приходилось униженно ждать в общественном месте. Она чувствовала себя невестой, брошенной у алтаря, а белый букет только подчеркивал ее бедственное положение. Но она сама виновата, что сказала Анатолю точное время прибытия поезда, хотя понимала, что нужно вычитать минут десять или пятнадцать; сама виновата, что в тридцать лет не умела водить. Она оторвала листочек сбоку букета и вонзила в него ноготь большого пальца, позволив своей тревоге перерасти в гнев.

– Да где ты, мать твою? – шептала она.

Ответив ей вздохом, поезд, который привез Фиби в Тисбери, начал движение. Когда последний вагон покинул тщедушную станцию, позади как будто обрушилась огромная стена. Тогда Фиби увидела стальной забор, с трудом сдерживающий буйные заросли буддлеи, и высокую гряду пустых зеленых полей. Железнодорожные пути ровной строчкой сшивали небо и горизонт.

Этот вид был столь же тоскливым, как и настроение Фиби.

Но Фиби все утро было не по себе. Она вышла из квартиры гораздо позже, чем собиралась, – нервничая, что опоздает на поезд, хотя приехала на Ватерлоо заранее и даже успела купить цветы в вестибюле вокзала, – а до этого высиживала на своей тесной кухне до последнего момента, вцепившись в кружку чая и слушая, как Кругляш требует второй завтрак. Она решила подождать на тот случай, если сегодня почта придет пораньше, хотя понимала, что в субботу это маловероятно. Накануне Фиби получила странное письмо и хотела посмотреть, не придет ли второе. Это был единственный лист бумаги формата А5, сложенный вдвое, с двумя огромными словами, аккуратно выведенными посередине; все буквы были заглавными. В шрифте использовались короткие прямые линии, и, скорее всего, писали с помощью линейки. Конверт был подписан так же и был адресован Фиби, в квартиру в Крауч-Энде. Судя по марке, его отправили откуда-то из Лондона накануне утром, хотя она открыла его только в пятницу вечером, когда вернулась домой из школы.

«Я ЗНАЮ».

Это все, что там было написано огромными черными буквами.

«Я ЗНАЮ».

И больше ничего.

В какой-то момент кабриолет Анатоля пронесся по соединительной полосе и застлал белой пеленой все переживания Фиби. С внезапным визгом он вслепую свернул на одно из парковочных мест и резко остановился. Нарисованные белые линии отсекли половину его заднего левого колеса. Затем открылась дверь, и Анатоль выкарабкался наружу. На нем были вельветовые брюки и твидовый пиджак. Когда он вылезал из машины, его локти и колени согнулись под такими углами, что каждая конечность напоминала стрелки часов. Когда он наконец распрямился, то вырос над автомобилем всей своей громадой под два метра и положил руку на крышу. Над головой он держал газету, чтобы укрыться от дождя.

Фиби подняла свою сумку и внезапно, без всякого достоинства, сорвалась с места и побежала по дороге ему навстречу.

– Ты рано, – сказала она, замедлившись при приближении.

Анатоль растерянно улыбнулся и наклонил газету так, что та топорщилась у него надо лбом, не закрывая периферийного зрения. Он сконфуженно поморщился.

– Я опоздал, да?

– Да, – сказала Фиби. – Ты очень опоздал.

Анатоль не нашел что ответить. После секундных раздумий он опустил руку с газетой и предложил ее Фиби. Она покачала головой, поставила сумку на землю и яростно, сердито обняла его, отставив букет с цветами в сторону.

– Ты так не шути, – сказал Анатоль, неловко похлопывая Фиби по спине. – На секунду я подумал, что схожу с ума. Подумал, что превращаюсь в отца.

Фиби почувствовала, как размякший, мокрый газетный лист шлепает ее по шее. Она выпустила Анатоля из объятий, взяла у него газету и сложила ее под мышкой. Потом подняла сумку и протянула ему. Коричневая кожа под дождем начала превращаться в леопардовый принт.

– Тогда у тебя хотя бы было оправдание за опоздания.

Анатоль вздохнул и взял у нее сумку.

– Я не виноват, что опоздал, – сказал он, кивая на цветы. – Их мне тоже взять?

– Нет, – опасливо отступила Фиби. – Поломаешь.

Анатоль обошел машину сзади.

– Там утки переходили дорогу. Ты хотела, чтобы я переехал уток? – Он внимательно, примирительно посмотрел на часы. – Твой поезд пришел вовремя?

– На две минуты раньше. А ты опоздал на пятнадцать минут. Уток, похоже, было много.

– Поезда все время опаздывают. Одному из нас всегда приходится ждать.

– Да, – громко сказала Фиби, которой внезапно показалось смешным собственное негодование. Она пару раз ударила по виниловой крыше кабриолета, и во все стороны полетели брызги. – И это должен быть ты, Анатоль. У тебя есть машина. Тебе есть где укрыться. Ты можешь сидеть в комфорте и читать газету.

– Нет. Это хуже. – Анатоль закинул ее сумку в багажник. – Внутри припаркованной машины – как в чистилище. Ты как будто в клетке заперт. Я бы лучше постоял под дождем.

– Ой, правда?

Фиби открыла пассажирскую дверь и проскользнула внутрь, положив газету на пол у своих ног и поставив цветы между колен. Она подумывала запереться изнутри, чтобы преподать Анатолю урок, но не смогла принудить себя к такой жестокости. Он захлопнул багажник и присоединился к ней в машине.

– Извини, – сказал Анатоль, залезая внутрь и стараясь перекричать дождь. – Но мне пришлось утром ехать в магазин. У меня закончилось практически все. Я пытался не зависать. – Он показал на пространство между их сиденьями. Оно все было завалено пакетами из магазина, и сквозь натянутый белый пластик виднелись продукты. – И вообще, я до сих пор скорблю.

– И какое отношение скорбь имеет к опозданиям?

– Ну. Это хороший вопрос. – Анатоль стал напряженно размышлять над ответом. – Это не именно скорбь. Это дела, Фиби. Они нескончаемы. Скорбь – это иголка в стоге дел. Нужно столько всего разобрать, столько вещей выкинуть. Этим я и занимался все утро. Вот почему я немножечко опоздал. – Анатоль кивнул на ближайшую лилию. – Хочешь, я их тоже закину к покупкам?

Он дернул ручной газ на себя.

Фиби отодвинула от него букет.

– Нет, не надо. Испортятся. Я везла их вертикально всю дорогу. Это как игра в школе, когда тебе дают пачку с мукой и заставляют делать вид, что это ребенок. – Фиби коснулась одного из лепестков и размазала дождевую каплю большим пальцем. – А они все плачут.

– Они похожи на тебя. – Анатоль достал из кармана ключи и завел двигатель. – Дома для них есть идеальная ваза. По размеру как раз подходит, чтобы утопить ребенка.

Фиби встряхнула цветы.

– Я привезла их для Гуса. Они отправятся к нему на могилу.

– Для Гуса? – Анатоль как будто разочаровался. – Но зачем? У него мало цветов было на похоронах?

– Да. Но они, наверное, уже завяли?

Анатоль пожал плечами.

– Не знаю. Я там не был.

– Это по пути, разве нет?

– Ты хочешь заехать сейчас?

– Ну да. А почему нет?

– Ну. Там дождь.

– Это займет всего минутку.

Но Анатоль покачал головой.

– Там еще даже надгробного камня нет. Вся могила – это просто горка грязи. Ты, конечно, можешь воткнуть цветы прямо в землю, чтобы они стояли вертикально. Но долго они так не проживут. Не при такой погоде.

– Это не имеет значения. Важен сам жест.

Двигатель все еще работал, но Анатоль снял руки с руля.

– Может, сходишь одна? Можешь дойти от дома сегодня днем.

– В дождь? А ты не хочешь пойти со мной? Я подумала, будет здорово сделать это вместе.

– Нет.

– Но почему нет?

– У меня день рождения, Фиби. Какой день рождения начинается с похода на кладбище?

– Твой день рождения завтра, Анатоль. Ты что, вообще ни разу туда не ходил?

– Нет. Не ходил. Это вгоняет меня в депрессию.

– Извини. Я не думала… – Фиби уставилась на ближайшую розу. Она была как мраморная. – Может, если мы пойдем вместе, будет не так плохо?

– Не понимаю, что это изменит. Я хочу двигаться дальше, Фиби. Он умер пять недель назад.

В одном из рукавов Фиби была маленькая дырочка. Она поковыряла ее пальцем и испугалась за шерсть.

– Ладно. Но я все равно расстроена, что не положу их на могилу. Я их столько сюда везла. Я как будто отвернулась от него.

Анатоль включил задний ход.

– Его здесь нет, Фиби. Он даже об этом не узнает.

– Неважно. Ты мне должен за то, что опоздал.

– А ты просто так не отстанешь, да? – Анатоль оглянулся через плечо и нажал на педаль. Низенький кабриолет начал сдавать назад. – Ладно, отвезу тебя. Но останусь в машине.

Штатный художник

Майя первая приехала домой к Анатолю, в самом начале одиннадцатого, утром в субботу. Ее блестящий серебристый хетчбэк «Ниссан-Микра» вполз по гравийной дорожке и долго шарахался взад-вперед, пока она решала, где припарковаться. В итоге встала под нависающим участком живой изгороди – шел проливной дождь.

Дом выглядел огромным на фоне серого неба: бывший дом приходского священника георгианской эпохи, выстроенный из красного кирпича, в три этажа высотой и достаточно широкий, чтобы спереди помещался ряд из пяти окон в белых рамах, ниже – еще четыре окна более поздней эпохи, а на верхнем этаже – еще два эркерных окна. Шиферная крыша врезалась в небо, а потоки воды стекали из водосточных желобов и, словно оголенные провода, белели в окнах. Вся подъездная дорожка была в лужах грязи.

Майя выбралась из машины и натянула оранжевую вязаную шапку. На ней было бежевое полупальто поверх свободного серого платья и пара уггов. Она хмуро посмотрела на нависающие облака, вытянула руку и поймала капельки дождя в ладонь. Ее движения были неторопливыми, даже когда она мокла; единственной ее реакцией на непогоду была недовольная складка, пролегшая над бровью. Майя обошла машину и достала винтажный белый чемодан с кожаными ремнями на заклепках. Отнесла его к дому, поставила перед дверями и в процессе заметила ярко-желтую записку, застрявшую в медном почтовом ящике. Этот флюоресцентный фрагмент выглядел как современная деталь, по ошибке оставленная декораторами на площадке исторического фильма и разоблачающая подделку. Майя достала листочек из щели и уселась на чемодан.

«Уехал забирать Фиби, – прочла она. – Скоро вернусь. Анатоль. P. S. Дверь не заперта».

Майя надеялась на более пылкое послание, но теперь она по крайней мере поняла, почему на дорожке не стояло машин и почему дом выглядел как мертвый – или как минимум с похмелья.

– Ау? – позвала она.

Ответа не последовало.

Майя открыла переднюю дверь и втащила чемодан в коридор. Свернула направо и прошла на кухню. Это было длинное помещение с окнами по обе стороны и углублением для духовки в центре. Часть столешницы рядом с дверью выдавалась вперед, образуя что-то типа шведского стола или барной стойки. Майя подошла к ней, уперлась локтями и заглянула вглубь комнаты.

– Кто-нибудь дома? – тихо проговорила она, уже зная ответ.

Майя росла пятым и младшим ребенком в семье, так что для нее пустой дом был поводом для праздника. Она по-прежнему держала в руках желтую бумажку. Майя скатала ее в шарик и повернулась к высокому холодильнику с морозилкой, который стоял справа, в нескольких шагах от нее. Там оказалась пара приятных блюд, но ее ничего особо не соблазнило. Она запустила ноготь в сливочное масло и облизала его. Потом уложила шарик из кислотно-желтой бумаги среди картофелин в нижнем ящике, мгновенно создав произведение искусства. Но записка казалась какой-то потерянной в загруженном холодильнике, так что она снова взяла ее в кулак и ушла с кухни.

В доме Анатоля на втором этаже было пять гостевых спален. Майя вывалила содержимое своего чемодана на кровать в комнате, где обычно спала и которую, следовательно, считала своей. По чистому совпадению эта спальня была самой большой из всех и единственной со своей ванной. Среди одежды Майя отыскала компактный фотоаппарат. Он был серебристо-черный, с дюймовой линзой. Майя водрузила его на одну из подушек.

Над кроватью висела картина с отсечением головы Иоанна Крестителя; Майя повесила пальто на край рамы; потом вытащила пачку сигарет из одного кармана. У окна стоял маленький круглый столик, а под ним – два мягких стула. Майя выудила из горы пожитков черную туфлю на ремешке и поставила на стол. Желтый листок бумаги по-прежнему был у нее. Она развернула его, расправила большим пальцем, насколько могла, и слегка придавила к заднику туфли, соорудив неглубокую импровизированную пепельницу.

Курить в доме было строго запрещено – по крайней мере, раньше, когда Гус был жив, – но окна Майи выходили на подъездную дорожку, так что она бы увидела, если бы кто-то подъехал. Но пока снаружи не было никаких признаков движения. Стряхивая пепел с сигареты, Майя еще раз взглянула на записку. Анатоль писал, что поехал забирать Фиби со станции. Но Майя не встретила их по дороге сюда. Его винтажный кабриолет было сложно не заметить: обычно за ним всегда тянулось облако черного дыма. Так что либо он отправился за ней, когда Майя еще была далеко, а поезд Фиби опоздал, либо они поехали еще по каким-то делам после того, как он ее забрал, но Анатоль забыл упомянуть об этом в записке. В любом случае он мог вернуться еще нескоро.

Майя в нерешительности побарабанила пальцами по столу. Рассеянно пожевала конец сигареты. А потом взяла камеру с подушки и вышла из комнаты.

Спальня и ванная Гуса находились в мансарде. У Анатоля была аналогичная пара комнат в противоположной стороне этажа; в две эти половины вели разные лестницы, а также их разделяла пара резервуаров с водой.

Майя стояла в дверях и осматривала комнату Гуса. В прошедшие пять недель из нее вынесли практически все вещи. Большую часть мебели тоже убрали. Осталась лишь огромная двуспальная кровать с кованым каркасом под белым матрасом, ожидающим, когда его снимут. Пятнадцатидюймовая статуэтка Бибендума, маскота Мишлена, придерживала дверь. Она датировалась началом двадцатого века, но была в хорошем состоянии. Майя присела, вытащила сигарету изо рта и сфотографировала складчатую фигурку. Из-за вспышки его кожа приобрела текстуру меренги. Майя отодвинула фигурку и обнаружила склад мертвых насекомых за дверью. Она снова присела и сделала фотографию этой кучи. Очевидно, в комнате не убирались после того, как освободили; у плинтусов валялись толстые комья пыли. Наверное, все эти годы они спокойно дремали за шкафами и под столами. А теперь свободно скользили по лакированному полу.

Майя фотографировала все, что находила. Она прошла вдоль стены к краю кровати и обнаружила пятно от пролитой чашки чая, обрамляющее отчетливые очертания пропавшего прикроватного столика. Но под кроватью слой грязи был самый толстый. Ошметки пыли, прилипшие к ножкам кровати, выглядели как клоки шерсти, выдранные из шкуры животного; в промежутках между половицами валялись стриженые ногти. Постельное белье наверху украшала паутина из волос. Майя прошла в смежную ванную и выплюнула сигарету в унитаз. Спустила воду, вернулась и легла на пол рядом с кроватью. У нее возникло мерзкое желание забраться под нее – хотя бы ради удовольствия залезть потом в ванную и наблюдать, как вода смывает с ее тела всю собранную грязь. Она представила, как катышки мышиного дерьма слетают с ее волос, словно маленькие торпеды… Но удовлетворилась только фотографиями.

Майя перевернулась на бок и навела камеру. Затвор щелкнул, вспышка сработала, и в этот момент послышался тихий стук в дверь.

– Майя? – сказал Дин. – Что ты делаешь?

Безопасность превыше всего

Три часа в машине показались Дину невыносимыми. Он преодолевал этот путь уже в пятый раз за столько же недель: в ночь смерти Гуса он отвез Анатоля из Лондона в Уилтшир и остался на весь вечер, чтобы Анатолю не пришлось ночевать в доме одному. На следующий день он вернулся в Лондон. А потом поехал к Анатолю на похороны. Но ни одна из этих поездок не была настолько паршивой, как эта, накануне дня рождения. Дороги были забиты, а дождь лил как из ведра; Дину пришлось вести машину, крепко вцепившись в руль, выпучив глаза и расставив локти, чтобы видеть машины перед собой.

Дин был нервным водителем даже в хорошую погоду, несмотря на свою работу в Агентстве транспорта; а под дождем он обливался потом. Ливень начался в тот же момент, когда он отправился в путь. Сначала это были лишь отдельные огромные капли, ленивыми вытянутыми нотами отскакивавшие от ветрового стекла через неравные промежутки времени, но когда Дин доехал до М25, шум уже не прекращался. На М13 стало еще хуже; хаос субботнего потока машин превратился в сплошное пенящееся бурление, еще и пронзительно сигналящее. Эдакая игра в паровозик, способная убить Дина мгновенно.

Он остановился на заправке недалеко от Флита, чтобы выпить чего-нибудь горячего и посидеть пару минут в тишине. Он взял с собой кофе в туалет, где длинный ряд писсуаров смотрел на шеренгу кабинок. Дин проигнорировал и те и другие и пошел прямо к раковинам. Он простоял у одной из них почти минуту, потихонечку, аккуратно отпивая по глоточку кофе, пока не почувствовал себя не в своей тарелке, – в конце концов, он тут был единственный со стаканом; чтобы чем-то себя занять, он снял с него крышку и вылил граммов двадцать-тридцать кофе в раковину. Коричневая жидкость закрутилась в фарфоровом спуске. Дин не торопясь водрузил крышку обратно.

Наконец он остался у раковин в одиночестве.

Быстрым движением он нащупал в кармане брюк ребристые бока трехфунтовых монеток, а потом повернулся к автомату с презервативами. Это был белый пластиковый ящик с налепленной сверху инструкцией. Дин сунул три монетки в автомат, потом тыкнул кнопку снизу. Сапфировая упаковка с тремя презервативами невесомо шлепнулась на поддон.

Дин взял ее и спрятал в ладони. В обычных обстоятельствах такого рода процедура не вызывала бы у него смущения – на самом деле ему даже нравилось легкое ощущение триумфа, – но все было иначе, когда это делалось из-за измены.

Ему казалось, что все на него смотрят.

Дин повернулся к зеркалу над раковиной. На нем был дорожный костюм – серые спортивные штаны, свободная джинсовая рубашка и самые практичные очки. Но карманам штанов он не доверял, так что все ценности, кроме мелочи, лежали в нагрудных карманах. В одном – ключи от машины и очки, в другом – бумажник и ключи от дома. Дин расстегнул один из карманов и пихнул презервативы в бумажник. Край пачки кольнул грудь. Он взял свой кофе и вышел из уборной.

С дальней стороны просторной парковки стояли ряды с таксофонами. Дин достал из кармана двадцатипятипенсовую монету и набрал жене Юли – сестре Фиби. Он единственный из шести друзей был женат.

– Алло? Юли? Это я, Дин.

Изначально Юли планировала уехать на праздники вместе с ним, но неделю назад решила, что у нее нет настроения. В глубине души Дин почувствовал облегчение.

– Ничего, – сказал он в трубку. – Просто захотел отдохнуть от дороги. Погода ужасная.

Огромная черная трубка заключала его голову в скобку; Дин как будто скрывался за ней. Вместе с объемным кофейным стаканчиком, который он держал почти у самого рта, они закрывали почти все его лицо.

– Ты ничего не пропустишь, Юли, обещаю. Как только произойдет что-то интересное, я уйду в другую комнату и позвоню тебе. Если кто-то скажет что-то смешное, я запишу. Если это буду я – пошлю телеграмму.

Дин вытер выступивший на бровях пот.

– Нет, я никому не скажу, – сказал он. – И Фиби не скажу. Я тоже тебя люблю.

Он повесил трубку и вернулся в машину.

Штатный художник (продолжение)

Майя резко вдохнула, посмотрев в сторону двери: она была слишком вялой, чтобы испугаться, но удивилась. Дин дошел до конца лестницы и застыл на пороге комнаты, сунув руки в карманы. Майя безвольно уронила голову на пол.

– Дин. Откуда ты узнал, что я здесь?

– Я услышал туалет снизу. – Цистерны все еще заполнялись после того, как Майя смыла сигарету. – Звучит как умирающий лебедь.

– Я не слышала, как ты приехал.

– Нет? Ну я не особо старался шуметь.

Дин прошел в ванную и занялся унитазом. Трубы мгновенно перестали реветь, и из звуков остался только барабанящий дождь.

– Пахнет, будто кто-то курил.

Майя уставилась в потолок.

– Это не я.

Дин возник в дверях ванной.

– Что ты фотографируешь?

– Тень Гуса, – таинственно проговорила Майя. – Здесь повсюду его следы. Смотри. Тут на полу обрезки его ногтей. А часть этой пыли – наверняка его мертвая кожа.

– И с чего тебе вздумалось это фотографировать?

– Я хочу превратить его смерть в искусство. Таким образом я с ней мирюсь. – Майя вытянула истончившийся волос из угла матраса и подержала его между указательным и большим пальцами. – Эти предметы переживут нас всех.

Дина это не особо убедило.

– Пока кто-нибудь не пропылесосит, – сказал он.

– Так я фотографирую утрату, – заявила Майя. – Как еще ты запечатлеешь отсутствие?

– Извини, – сказал Дин, испугавшись, что предыдущий комментарий прозвучал слишком пренебрежительно. – Ты знаешь, я не особо разбираюсь в искусстве.

Майя подняла камеру и сделал снимок Дина: его озадаченное лицо, обрамленное дверным проемом.

– Я просто развиваю идею. Это часть моей работы, Дин.

– Звучит очень интересно.

Майя присела и равнодушно покивала головой.

– Ты знаешь, что произошло? Когда Гус умер? Знаешь подробности?

Этот вопрос заставил Дина выйти из ванной; он попытался непринужденно встать в углу комнаты, но вместо этого начал метаться между стен.

– Какие, например? – спросил он.

– Например, где это случилось?

– В ванной, – тупо ответил Дин. – Это случилось в ванной комнате, Майя.

Майя поднялась на ноги и стряхнула пыль с платья.

– Это я знаю. Но в ванной нет розеток.

– Он подключился сюда, – показал Дин на розетку у кровати. – И протянул удлинитель по полу до самой ванной. Радио стояло на стене.

Майя пересекла комнату.

– На какой стене?

Дин кивнул в дальний конец ванной.

– Вот на этой. Видимо, Гус просто не понимал, насколько это опасно. Не знаю, из-за деменции или по собственному легкомыслию. – Он показал на бежевый синтетический коврик с узором и робко улыбнулся Майе. – Надо было поставить радио сюда, да? Музыка на виниле всегда звучит лучше.

– Ванная – единственное, что здесь почистили, – разочарованно сказала Майя, но все равно ее сфотографировала. – А что случилось потом?

– Я знаю только то, что рассказал Анатоль. Оно почему-то упало. Может, Гус пытался подкрутить громкость пальцами ног. Как только оно оказалось в воде – все. Он не мог выбраться. Он уже превратился в желе.

Майя закусила губу.

– А было больно?

– Надеюсь, нет. – Дин нахмурился. – Но он точно запаниковал. Сердце не бьется нормально, когда через него проходит электричество. А иногда паника сильнее боли.

– А современная техника разве не предполагает какую-то страховку от таких случаев?

– Электричество всегда опасно. И сомневаюсь, что это была современная техника. Ты видела, какой хлам хранил Гус.

Майя показала рукой на пустую спальню.

– Сейчас вот не довелось.

Дин глянул через плечо.

– Анатоль активно этим занялся. Но ты же помнишь, как здесь было раньше? Даже его зубная щетка была антиквариатом. Уверен, из конского волоса. – Дин все еще был в дорожной одежде. Он поймал свое отражение в зеркале. В левом нагрудном кармане вырисовывались очертания презервативов. Он вздрогнул, поняв это, и развернулся, выходя из комнаты. – Мне надо переодеться. Скоро приедут остальные.

Майя пошла за ним.

– Так кто нашел тело?

– Каждую пятницу сюда приходит убираться женщина. – Дин понизил голос, когда они спускались по лестнице. – Она была здесь в тот день, когда это произошло.

– И никто не подумал, что она может быть причастна?

– Уборщица? У нее нет мотива.

– А у Анатоля есть алиби?

– Он был со мной. Это было не убийство, Майя. После дознания заключили, что это, вероятнее всего, несчастный случай. И полиция согласилась. Если это был не Анатоль и не уборщица, то кто еще?

Они остановились у лестницы напротив комнаты Майи. Она кинула камеру на кровать.

– Оскорблена, что никто не подумал на меня.

Проблемы с машиной

Дорогой BMW Марсина был на автоматической коробке передач, что на момент покупки казалось верхом роскоши; но вскоре он пристрастился водить с селектором вместо рычага. На его взгляд, все водители, повстречавшиеся ему этим утром, делали что-то не так. Но Марсин вообще в последнее время видел врагов во всех – с тех пор как получил письмо. Свободной рукой он нащупал мобильный телефон, отыскав его в горе хлама на пассажирском сиденье, и прислонил к рулю: маленький осколок инопланетных технологий с коротенькой антенной и жидкокристаллическим экраном.

Взгляд Марсина прыгал с дороги на экран, пока он жал на кнопки и искал номер Анатоля в памяти телефона. Через десять секунд Марсин услышал гудки. Каким-то чудесным образом он поймал сигнал – минимальный, но достаточный.

– Алло? – ответил голос. – Это Дин.

– Это я, – сказал Марсин.

– Марсин. Ты где?

– У черта на куличках. Я звоню с мобильного. Майя уже там?

– Да. Она тут. Пока что мы дома вдвоем. Анатоль уехал забрать Фиби. Ты хочешь поговорить с Майей?

– Не особо. Но сделай одолжение, спроси, есть ли у нее сигареты.

Повесив трубку, Марсин нажал на газ. Но от чужого отвратительного вождения он скрыться не мог, как бы быстро ни ехал.

Запретная дверца

На первый взгляд, полицейская машина казалась ненастоящей. Ее яркая расцветка и мигающие голубые огни выглядели чужеродными в тихой сельской местности в пасмурный день; зрелище позади только добавляло ирреальности всей сцене. Серебристая машина, разбитая всмятку, упиралась в основание ствола дуба. Ее металлическая крыша изогнулась пиками и скатами. Фиби нигде не видела водителя. Может, он уже едет в больницу или отошел, чтобы сделать телефонный звонок. Или, может, сидит на заднем сиденье полицейской машины. Сложно было сказать. Букет цветов закрывал ей обзор.

Была суббота, одиннадцать двадцать утра. Анатоль сменил полосу и объехал аварию, постучав большим пальцем по шкале индикатора.

– Повезло же, – сказал он. – Наверное, дорогу через минуту перекроют.

– Надеюсь, никто не пострадал, – сказала Фиби.

– Им, конечно, повезло меньше. Но незнакомцы не в счет, правда?

Фиби вздохнула, но ничего не сказала; она чувствовала, что ее провоцируют. Они свернули на однополосную дорогу, ведущую в деревню Норт Хэтч, где был похоронен отец Анатоля. Проселок зарос боярышником, и его нависающие пышные цветы бились о стекла автомобиля, пока тот продирался сквозь них. Фиби представила, как вытягивает руку за окно, спасает упавшие цветы и добавляет в свой букет; ей было жалко, что они пропадают. Но шел дождь, и нежные лепестки на стекле вскоре расплющивали дворники.

– Нужно приезжать в Уилтшир чаще, – сказала она. – Даже когда вокруг серость, здесь все равно зелено. А по ночам видно звезды.

– Здесь красиво, – согласился Анатоль. – Но придется тебе поторопиться. Скоро меня здесь не будет.

– Ты о чем?

– Я должен переехать, Фиби. Об этом я и пытался тебе сказать, когда объяснял опоздание. Скорбь приносит перемены, хочешь ты этого или нет. Половину стоимости дома отца съедает налог на наследство. Я не могу себе его позволить, так что придется продавать. Акулы уже кружат. У меня есть примерно год.

– А ты не можешь взять кредит или что-то в этом духе?

– Без постоянного дохода – нет.

Машина вильнула, вписываясь в поворот. Фиби схватилась за ручку двери.

– Мне жаль, – сказала она. – Но я сомневалась, захочешь ли ты оставаться в таком большом доме один.

– Я бы хотел, – ответил Анатоль, – но смерть – это дорого. А наследство – миф.

– И что ты будешь делать? Останешься здесь, в Уилтшире?

– Если смогу найти что-нибудь поблизости. Я бы хотел продолжить бизнес отца. Это не то чтобы работа – целыми днями пялиться на антиквариат. И я больше ничего не умею.

Фиби взглянула на свои ногти: они были как зеркала. В ее глаза отразились пять лучиков света.

– А что, если мне сюда переехать? Мы могли бы работать вместе.

– Продавать антиквариат?

– Почему нет? После тридцати мне захотелось перемен. – Фиби боялась, что следующие несколько лет ей придется молча наблюдать, как ее социальная жизнь превращается в тыкву, а все друзья женятся и уезжают из столицы, оставляя ее наедине с котом, который сейчас был под присмотром соседки, и не особо любимой работой. – Я не то чтобы всегда хотела быть учительницей. Прежде всего мне хочется уехать из Лондона. Мне до смерти надоело проводить два часа в день под землей.

– Так почему ты этого не делаешь?

– Потому что одной тяжело.

Анатоль покачал головой.

– Я не пойму, ты серьезно или нет, Фиби. Ты же не хочешь, чтобы мы правда были вместе? Я не очень дисциплинированный, ты же знаешь. Я тебя с ума сведу.

– Я не знаю. Наверное, нет. – Желая сменить тему, Фиби открыла бардачок и достала пачку ирисок. – Но я не знаю, чего хочу. Просто где-нибудь осесть.

– Ты даже не водишь.

– Нет. Я знаю. Забудь о том, что я сказала. В последнее время мне в голову лезут всякие дикие мысли. Хочешь ириску?

Пачка была наполовину забита пустыми обертками. Фиби по очереди их вытащила и скатала в кулаке в шарик.

Анатоль протянул руку.

– Развернешь мне?

Фиби отодвинула букет, так что он уперся в окно рядом с ней.

– Анатоль, – сказала она. – Тут пистолет.

Фиби смотрела на миниатюрный серебряный револьвер, лежащий в бардачке на том месте, где полминуты назад была упаковка ирисок. Она взяла его и опустила в протянутую ладонь Анатоля. Ствол едва достигал дюйма длиной, а рукоятка была как огрызок. На вид пистолету было лет сто.

– Он заряжен? – спросила Фиби.

– Надеюсь, что нет. – Анатоль аккуратно положил пистолет Фиби на бедро и снова взялся за руль. – Я забыл, что он там. Он принадлежал Гусу, я к нему никакого отношения не имею. Нашел у него в вещах.

– Но это ведь незаконно – такое хранить? Нет?

– Я не знаю. Мне так не кажется. Но ты, наверное, больше в этом понимаешь, Фиби. Ты же читаешь новости. Я только просматриваю заголовки.

– Это же огнестрельное оружие? – Фиби накрыла револьвер рукой. – Я не особо много знаю об оружии, но этот наверняка может стрелять. То есть Гус планировал избавиться от него в прошлом году?

– Да, технически это огнестрельное оружие. Но есть исключения для антиквариата – надо проверить. В противном случае все музеи пустовали бы. Это Уэмбли. Бульдог. Сделан в Бирмингеме. Американского президента убили из похожего пистолета. Это не вселяет в тебя гордость за то, что ты британка? – Анатоль улыбнулся и показал на бардачок. – Вот пули хранить незаконно. Не знаю, что с ними делать.

Фиби выглянула из-за цветов, которые продолжала держать в руках. В самой глубине бардачка лежала маленькая картонная коробочка с напечатанным изображением пуль. Рисунок был повернут к ней, а пули внутри – скорее всего, направлены ей в грудь. Фиби задумалась, не может ли тепло двигателя их воспламенить.

– А они все еще рабочие? – спросила она, елозя букетом по груди.

– Не знаю. Я планировал поехать в какое-нибудь тихое место и расстрелять их в небо, просто чтобы избавиться. Только их в коробке штук тридцать. Такая долгая стрельба может привлечь внимание. Но я не думаю, что кто-нибудь будет против, если я постреляю в лесу двумя-тремя за раз.

– Зависит от того, во что попадешь, – сказала Фиби. Она положила пистолет обратно в бардачок и осторожно его прикрыла. – Ты никогда не видел «Бэмби»?

– Нет, Фиби. Это детский фильм.

– А ты никогда не был ребенком? Ты какой-то Питер Пэн наоборот.

– Его я тоже не видел.

Это произошло незадолго до того, как они подъехали к деревеньке Норт Хэтч, меньше чем в миле от дома Анатоля, где крутые подъездные дорожки поднимались к домам, скрытым за деревьями и изгородями. Только обветшалая церковь производила какое-то впечатление. Ее было видно за несколько миль; скелеты прошлогодних листьев цвета сепии облепили ее остроконечную крышу. Анатоль припарковался через дорогу, у второй точки притяжения в деревне – маленького магазинчика, который уже скоро закрывался. В его окнах виднелись темные банки с джемом из терна. Фиби заглянула за них и увидела журналы и молоко, а также цветастую стойку с сигаретами и подставку с местными открытками.

Анатоль выключил двигатель, и Фиби вопросительно на него посмотрела.

– Ты же помнишь, где это? – спросил он.

Барабанящий дождь наполнил повисшую тишину. Фиби молча показала на полуразрушенный церковный погост. Участок поднимался вверх по холму, так что большую часть кладбища было видно с дороги. Тут не было экстравагантных могил или статуй, только скромные надгробные камни; каждый венчал историю, подошедшую к концу, заколоченную в сосновую древесину и зарытую в землю. Если взглянуть в правильном свете, то кладбище похоже на библиотеку.

– Просто иди через ворота, – сказал Анатоль.

– Ты серьезно останешься в машине?

– Там дождь, Фиби. Я не хочу мокнуть.

– Анатоль. Я хочу возложить цветы на могилу твоего отца. – Маленькая дырочка в рукаве у Фиби разрослась до такого размера, что она могла засунуть туда палец. – Я знаю, что у тебя с ним были сложные отношения, знаю, что ты тяжело переживал его болезнь, но он твой отец. А ты погоревал всего раз. Ты даже издалека не хочешь посмотреть?

– Мой организм всегда очень плохо реагирует на холод и сырость, ты это знаешь. Я в этом смысле как ребенок.

– Ты хочешь, чтобы я пошла к нему одна?

– Это была твоя идея, разве нет?

– Ладно. Может, ты хочешь, чтобы я что-нибудь ему сказала?

Анатоль покачал головой.

– Я уже сказал тебе, его тут нет. Ты будешь разговаривать сама с собой. Я уже достаточно насмотрелся на такое с Гусом, когда у него начала ехать крыша. Это было неприятно. Иногда мне кажется, что мертвым он стал лучше.

– Если его тут нет, тогда я не понимаю, почему ты не можешь пойти со мной. Я думала, припаркованная машина похожа на чистилище.

– Так и есть. Я открою окно.

Когда через несколько минут Фиби вернулась к машине Анатоля и открыла пассажирскую дверь, она обнаружила, что ее место заняли ириски. Она взяла пачку и кинула ее Анатолю на колени.

– Я все, – сказала она, плюхаясь в кресло.

Анатоль сидел с открытой дверью, вывалив длинные ноги на тротуар. Его лодыжки начинали мокнуть.

– Ты смогла ее найти? Даже без надгробного камня?

– Да. – Фиби вытерла руки о влажные бедра. – Это до сих пор самая свежая могила. Последняя в дальнем ряду.

– Наверное, сейчас низкий сезон для смерти. Думаю, на праздники это хорошо. – Анатоль усмехнулся и протянул руку. В его ладони лежали маленькие пули. – Я тут подумал, а почему бы нам не съездить куда-нибудь и не пострелять в воздух, как я говорил? Извести несколько штучек?

– А остальные уже не должны быть дома?

– Они могут подождать. Я оставил дверь открытой.

Фиби покачала головой.

– Мы только что проехали полицейскую машину.

– Я знаю одно уединенное место. Небольшой частный лесок. Мы пробудем там совсем недолго, так что полиция не успеет нас обнаружить.

– А что, если обнаружит? Я учительница, Анатоль! Я не имею права совершать ничего незаконного!

– По две пули каждый, Фиби.

Фиби никогда не видела пули так близко; ей они показались похожими на зародыши грибов или примитивные шахматные фигурки. Она взяла одну и внимательно рассмотрела.

– Не хочу, Анатоль, – твердо сказала она. – Тебе нужно убрать этот пистолет подальше, пока никто не пострадал. Будь это книга, то на нем бы история и закончилась – теперь, когда ты мне его показал. Ружье в первом акте обязательно должно выстрелить в третьем.

Анатоль снова усмехнулся.

– Значит, нам повезло, что это реальность, да?

Понедельник 31 мая 1999 года

Живописный маршрут (продолжение)

Но ответ на вопрос Яники был отрицательным.

Она не убила Анатоля.

Он резко вздохнул и оторвал голову от руля. Наполовину натянутый ремень затормозил его тело ровно настолько, чтобы спасти жизнь.

– Анатоль? – Яника отдернула руку от его спины, будто обожглась. Она понимала, что сейчас ее шанс убежать. Но на секунду остановилась, скованная виной. – Ты сильно ранен?

Анатоль повернулся к ней, с трудом держа глаза открытыми. Его нос был разбит. Губы рассечены. По его подбородку стекала борода из крови. Каштан склонился над поломанной машиной, отбрасывая на них тень.

– Зачем ты это сделала? – Голос Анатоля был тихий, едва слышный за захлебывающимся двигателем. – У меня же день рождения.

– Твой день рождения был вчера. И ты убийца, Анатоль. У меня не было выбора. Ты вез меня куда-то в непонятное место. Против моей воли.

– Но я не хотел сделать ничего плохого.

– Но зачем тогда лес?

Анатоль говорил, пуская кровавые пузыри.

– Не чтобы убить тебя, Яника. Чтобы признаться.

Яника повернулась к нему спиной. Она смотрела, как медленно меняется небо: облака в облаках в облаках в облаках. Вдалеке завис воздушный шар. Она сделала сознательное усилие, чтобы успокоить дыхание.

– Значит, это правда? Ты убийца?

Анатоль достал антикварный револьвер из узкого отделения в двери. Он держал его здоровой правой рукой и направлял Янике в затылок. Она его не видела.

– Да. Это правда.

Анатоль нажал на спусковой крючок. Последовал короткий, кровавый взрыв. А потом тело Яники со стуком упало.

НАЙДЕННАЯ ЗАПИСКА, ПОРВАННАЯ НА НЕСКОЛЬКО ЧАСТЕЙ

Дорогие друзья,

Я не убийца. Я хочу для всех это прояснить.

Вы не должны верить всему, что вам говорят.