Варвара Ивановна назидательно посоветовала: «Ты все выскажи прокурору, как мне говорила-то, — сразу полегчает». Но Лена считала, что всего нельзя да и не нужно рассказывать. Зачем вспоминать эту историю с Григорием Борисовичем? О ней ничего не знала ее тетка и прокурор не узнает. Григорий Борисович и его приятели, наверное, уже попались, иначе они не оставили бы ее в покое. И кроме того, не известно, как может истолковать прокурор ее новое «приключение»: вдруг он увидит в нем еще одну ее вину…
Переступив порог кабинета, Лена по выражению лица прокурора поняла, что ему не до нее. Он был чем-то озабочен, на столе лежали в беспорядке исписанные листы бумаги. Она робко заговорила о своем «соучастии в краже», но он рассеянно перебил ее.
— Хорошо, хорошо. Вы идите к Егору Лукичу, он оформит протокол… Лена возражать не стала и с некоторой обидой вышла из кабинета. Хмара как будто ждал ее и сразу же приступил к допросу. Она рассказала ему все подробно, ничего не утаивая. Давая протокол на подпись, следователь удовлетворенно заметил:
— Давно бы так, гражданочка Озерская.
Она не знала, что с ней будет дальше, возможно, ее задержат, как после того первого допроса, когда не призналась. Но Хмара буднично распорядился:
— Можете быть свободны. Когда надо будет, снова вызовем.
«Кажется, пока все обошлось», — обрадовалась Лена и как можно скорее распрощалась со следователем. Но, выйдя на улицу, она вдруг остановилась: прямо перед ней был человек в зеленой шляпе, тот самый, что преследовал ее… Он стоял к ней боком и о чем-то разговаривал с шофером, сидевшим в кабине грузовой машины. «Меня поджидает, — ужаснулась Лена и бросилась обратно в здание прокуратуры. Она вбежала в приемную и, не обращая внимания на протесты секретаря, решительно вошла в кабинет прокурора.
— Я не могу уйти отсюда, — скороговоркой произнесла она, вся дрожа. — Там у крыльца — Зеленая шляпа…
Андреев, что-то писавший перед этим, удивленно поднял голову, ожидая дальнейших объяснений. Но Лена ничего не объясняла и, бестолково указывая рукой в сторону окна, повторяла:
— Задержите его… задержите!
Андреев понял, что в самом деле случилось что-то серьезное… Он встал со своего кресла и подошел к окну.
— Он караулит меня, я не могу выйти…
— Кто?
— Человек в зеленой шляпе. Видите, он стоит у машины…
— Вижу. Но это наш завхоз.
— Никакой он не завхоз, он валютчик…
— Вы что-нибудь знаете о нем?
— Знаю, Роман Маркович. Только задержите его, пожалуйста…
Андреев внимательно посмотрел на девушку, и какая-то догадка промелькнула у него на лице. Но он ничего не сказал и вышел.
— Присядьте, Озерская, — мягко предложил он, возвратившись в кабинет. — Вы очень бледны… А вот и наш Николай Федотович…
И тут вошел завхоз, держа зеленую шляпу в руке.
— Этот? — спросил прокурор, обращаясь к Лене.
Лена чуть отступила к столу, разглядывая завхоза. Минуты две все молчали. «Тот был ниже ростом и полнее, — вспоминала девушка. — И потом, лицо у него было какое-то слишком темное, а у этого светлее.»
— Похоже, что я ошиблась… Простите, Роман Маркович, мне надо идти, — пролепетала она, бочком обходя завхоза.
— Э, нет, — остановил ее прокурор взмахом руки. — Теперь-то вы должны мне все рассказать, — и не без сожаления глянул на недописанную справку — это была все та же справка, которую он начал писать в день первого посещения Варвары Ивановны и Лены и все никак не мог закончить — что-нибудь да мешало.
Завхоз ушел, и ничто не препятствовало Лене начать свой рассказ, но она молчала: а вдруг прокурор не поверит ей и посчитает, что она и с валютчиками связана. Тем более, если кто-нибудь из них, тот же Григорий Борисович, захочет ей отомстить.
— Ладно, — нарушил молчание Андреев. — Я вам помогу: не вы ли аноним, что позвонил в милицию?
— Я.
— Да, вы, Озерская, явились к нам как нельзя более кстати… — удовлетворенно сказал Андреев и достал авторучку, чтобы записать показания свидетельницы.
И вот она идет по улице и не боится людского взгляда и разных там зеленых шляп. Давно бы следовало выложить все начистоту. Но разве она знала, что так лучше и для себя, и для людей. У нее были советчики, которые твердили одно и то же: «Молчи, не сознавайся, и ничего тебе не будет». А на поверку, что же вышло? Один обман, на котором не проживешь».
Она не спеша шла вниз по улице, навстречу людскому потоку, весело улыбаясь. И ей отвечали тем же, так, по крайней мере, ей казалось.
Еще издали она заметила стройную фигуру Аркадия Гаева, который нес в обеих руках сетки с покупками. Несколько часов тому назад, до допроса, она отвернулась бы, сделав вид, что не замечает его, и прошла бы мимо. Но сейчас она любила всех. Аркадий не заметил ее в толпе. И Лена первая окликнула его.
— Привет, начальничек!
От неожиданности он стал как вкопанный. Аркадий нес в двух сетках картофель, лук и еще что-то и, глянув на свои увесистые узлы, под тяжестью которых напряглись, мышцы рук, с обидой в голосе спросил:
— Почему вы, Лена, так всегда меня называете?
— Вы же самый маленький начальник — звеньевой, ниже нет.
— Не в этом дело, Лена. Что-то другое у вас на уме, и вы каждый раз дразните меня.
«А ведь он прав, — подумала она. — Что-то другое. Что же?»
Этого Лена не знала. Это само собой получается. Вот и сегодня, после исповеди у Хмары, она прямо на улице затронула семейного человека, которому домой пора, а он стоит как вкопанный и чего-то ждет. И надо бы ему сказать, чтобы уходил. Но она ничего не говорит.
— На работу? — спросил он, чтобы прекратить неловкое молчание.
— Я сегодня по повестке, только что от прокурора.
— И как же у вас там дела?
— Вроде бы нормально: во всем призналась, — сказала Лена и удивилась, как легко дались ей эти слова. Когда-то при одной мысли, что Аркадий и ребята узнают о ее преступлении, она потеряла голову и без оглядки бежала с завода, а сейчас…
— Что же дальше?
— Прокурор сказал: идите и работайте.
— Их не поймешь: то в тюрьму сажают, то на работу устраивают.
— Я, кажется, понимаю: меня приняли на завод, чтобы вытрясти всю мою дурь. И вот вы, мой начальничек, этим должны заняться…
Он моментально взял обе сетки в правую руку, а левой поймал девушку за плечо и энергично потряс.
— Помогает? Если нет, то можно и покрепче…
Весело захохотав, Лена сбросила с плеча его тяжелую пятерню, отскочила в сторону и пригрозила пальцем:
— Э, малый, рукоприкладства не терплю.
— Ха-ха-ха, — засмеялся он.
— Хватит, Аркадий, — посерьезнела Лена. — Иначе нас в дружину отведут. И потом, вам домой надо, а то запоздаете — теща по головке не погладит.
— Мы с тещей мирно сосуществуем.
— Молодец. Вы добились почти невозможного.
— Ничего невозможного нет, просто реальный подход к жизни…
— Не столько к жизни, сколько к теще.
— И то верно.
Они опять замолчали. Намек Лены на то, что пора домой, не возымел действия, и она сказала ему прямо:
— Хватит испытывать здесь свою силу, держа покупки. Идите домой.
— Почему-то не хочется… Я простоял бы с вами вот так, до самой зари.
— Идите, идите. И не оглядывайтесь. Заря вам уже не потребуется. — И она, насмешливо глянув ему в глаза, шагнула в сторону и, смешавшись с людским потоком, исчезла.
Ради нее одной собрался весь цех, даже Матвей Сергеевич пришел, хотя был на больничном. В президиуме кроме заводских были прокурор Андреев, Варвара Ивановна и секретарь райкома комсомола. Где-то в зале сидел Алексей Алексеевич. Она видела лишь немногих, но на нее смотрели все, и от этого было не по себе: лицо точно огнем пылало, а в голове путались мысли. «Отсидела бы год — там освобождают по половине срока — и не терпела бы такого позора.»
Лена встретилась взглядом с Варварой Ивановной, та была какой-то другой, не спокойной, как обычно, а слишком сосредоточенной, и в ее глазах стояла тревога. «Женщина переживает за меня, а я, непутевая, думаю, что лучше уж отсидеть бы», — мысленно ругала себя девушка. На нее глянул прокурор Андреев, улыбнулся серыми глазами, успокаивая.
— Слово предоставляется следователю, — начал председатель собрания, и Лена, вздрогнув, опустила голову.
В зале стало так тихо, что слышно было, как кто-то протяжно вздохнул. Из переднего ряда встал следователь Хмара, по узенькой лесенке поднялся на сцену и подошел к трибуне. Лена отчетливо улавливала, как шелестят бумаги, которые докладчик раскладывает перед собой, и, сжавшись в комок, ждала. Хмара между тем не спешил: откашлялся, обвел глазами забитый до отказа зал клуба и, пригладив свой светлый хохолок на голове, бесстрастно сказал:
— Мне поручено подробно доложить здесь о гражданке Озерской Елене Сергеевне.
«Неужели нельзя без подробностей? — удивилась Лена, но тут же ответила сама себе: — Видно, нельзя.» Она еще ниже наклонила голову.
Следователь Хмара говорил монотонно и длинно. Он не забыл даже про такие мелочи, как цена каждой похищенной и проданной кофты и доля, которую получила Озерская…
И только следователь закончил, как Лена решительно встала и, не дожидаясь разрешения председателя, громко выпалила:
— Все правильно здесь доложил следователь, и еще от себя могу сказать, что не только четыре ворованных кофты я продала, а и другие вещи, которые перед этим давал мне Шумный. Но я не знала, что вещи — краденые… — она внезапно замолчала; что-то перехватило в горле. Лена беспомощно глянула на президиум, заметила испуганное лицо бригадира Игоря Вильчицкого и недоумевающий взгляд представителя райкома комсомола.
— И что же дальше, — мягко спросил председатель собрания, рабочий с моложавым лицом и совершенно седой головой. — Почему вы стали на такой путь?
В горле отпустило, но она уже не могла сказать: «Не достойна ваших порук — не хочу позорить завод». Не могла потому, что глядела на доброе, взволнованное лицо Варвары Ивановны, и в ее глазах читала свой ответ: «Проси людей простить, и они простят».
— Дурная была я, — жалостливо произнесла Лена и, громко вздохнув, добавила: — У меня ведь не было ни отца, ни матери, ни родственников…
— Безнадзорность, значит, — довольный ее ответом, вставил слово председатель и, помедлив, продолжал: — Теперь мы будем смотреть за тобой всем цехом.
— Спасибо, но у меня сейчас есть тетя, она рядом с вами…
Председатель посмотрел на Варвару Ивановну, но ничего ей не сказал и опять обратился к Лене:
— Что еще вы хотели бы объяснить собранию?
— Я все сказала.
— Все-то, да не все, — вдруг вмешалась в разговор Варвара Ивановна. — А как жить-то думаешь? — и строго, даже колюче, точно прокурор тогда в суде, посмотрела ей в лицо.
— Я буду жить, как моя мама, защитница Ленинграда, как ты, тетя.
В зале зашептались, зашумели, а Варвара Ивановна нахмурилась — не все ведь знали, что она и есть тетя, приехавшая из Ленинграда.
— Не надо, племянница, так возвышать-то меня, — сказала Варвара Ивановна, поднимаясь за столом президиума. — Все, кто остался в блокаде, по мере своих сил защищали родной город. Сейчас я для тебя буду вместо матери… Вот мы стоим перед людьми, и пусть они об этом знают.
— Теперь все ясно, — заметил председатель. — Садитесь, товарищ Озерская. Кто желает выступить?
Лена осторожно присела в переднем пустом ряду, ей стало как будто легче. Она высказала самое важное, которое было в душе давно, но отчетливо представилось ей здесь, на собрании…
Председатель дал слово Матвею Сергеевичу: начальника цеха рабочие уважали, а Лена его просто боготворила. «Как он решит, так и будет», — заметила она про себя, ни на минуту не сомневаясь, что ничего плохого о ней начальник цеха не скажет. И Лена не ошиблась. Матвей Сергеевич, часто покашливая и по привычке щурясь, похвалил ее за хорошую работу, заверил прокурора, что коллектив цеха сделает из нее, Лены Озерской, достойного и честного человека…
Потом выступили бригадир Игорь Вильчицкий, два газосварщика, не успевшие еще снять свои брезентовые спецовки, девушка-крановщица. Говорили они примерно то же, что и их начальник: просили передать Лену на перевоспитание. Но вот на сцену поднялась Наташа Скворцова.
— Я не согласна с предыдущими товарищами, — звонко сказала она. — Гражданка Озерская не ребенок, а взрослая женщина. Я регулярно читаю газеты, и там пишут, что на поруки надо брать людей случайно оступившихся, которые поняли свою вину и раскаялись. Разве можно это сказать о гражданке Озерской? Она сознательно пошла на преступление и должна отвечать по закону.
И как рукой сняло тишину, зал взорвался голосами, кто-то выкрикнул:
— Правильно!
У Лены все смешалось в голове, и она плохо понимала, что происходило дальше. На трибуне, будто на киноэкране, менялись ораторы. Говорили горячо, размахивая руками, опровергая Скворцову, соглашаясь со Скворцовой. Прокурор Андреев был последним. Он, как и Матвей Сергеевич, высказался за поруки…
И вот председатель, охрипший и довольный, что такое бурное собрание благополучно приблизилось к высшей кульминационной точке — голосованию, озирает лес рук, которые «за».
— Абсолютное большинство, — отметил председатель, хотел что-то сказать, но шум голосов заглушил его слова, все встали и двинулись к выходу.
И лишь одна Лена продолжала сидеть. Она не знала, можно ли ей сейчас идти и куда, может быть, ее должен сопровождать какой-нибудь поручитель.
— Все кончилось, — раздался сзади голос Володи Ланченко, — с чем тебя и поздравляю, Ленка. — Он ловко обогнул ряд скамеек и встал перед ней.
— Спасибо, Володя… Но, может быть, я должна дать подписку?
— Подписку, говоришь? — переспросил подошедший Матвей Сергеевич, сощурив глаза, и они превратились в две темные щелочки. — Такая подписка уже дана. Всем цехом.
После собрания Матвей Сергеевич пригласил в гости Варвару Ивановну, Лену, Алексея Алексеевича и ребят из бригады сварщиков. Жил он недалеко от завода, вдвоем с женой, и когда был здоров, больше находился в цехе, чем дома. Но теперь, оставаясь один в квартире (его жена работала учительницей), он испытывал невыносимую боль: думалось о смерти, в груди что-то давило, дышалось тяжело, с шумом. И потому он с радостью встречал всех, кто приходил проведать: в кругу друзей забывалась болезнь, и он чувствовал себя прежним — здоровым и нужным людям.
Алексей Алексеевич и Лена, сидя рядышком на диване, испытывали неловкость оттого, что не удосужились побывать раньше у своего начальника цеха, который помог им, и снова, уже больной, пришел в клуб, чтобы вступиться, по сути дела, за них обоих.
— Сейчас кофеек поспеет, — сказал Матвей Сергеевич, обращаясь к гостям, заполнившим просторную комнату, — а пока занимайтесь кто во что горазд: вот шахматы, домино.
— Что нам кофе, — скорчил недовольную мину Володя, — разрешите, я сбегаю за чем-нибудь посущественнее?
— Отставить, — распорядился Игорь Вильчицкий. — У нас дамы, — он кивнул на Варвару Ивановну и Лену, — и, кроме шампанского, ничего не будет.
— Тогда давайте играть! — предложил Володя.
— Я с удовольствием, — отозвался Аркадий Гаев, сидевший молча у стола. — Он взял шахматную доску и принялся расставлять фигуры.
— Погоди, Аркадий, — сказал Вильчицкий. — Давайте лучше попросим Матвея Сергеевича почитать письмо его друга с фронта.
Матвей Сергеевич согласился, достал из буфета темную шкатулку, поставил ее на стол.
— Здесь я храню письма Феди, — сказал хозяин, поглаживая рукой овальную крышку в ярких рисунках.
Лена смотрела на руки Матвея Сергеевича, которые бережно разбирали мелко исписанные листки.
Начальник цеха между тем надел очки и, кашлянув, стал читать хриплым взволнованным голосом:
— Пишу я тебе не в холодной землянке и не в сыром окопе, как бывало прежде, а в просторной комнате, где электрический свет и мебель в чехлах. Фрау и медхен куда-то попрятались. Не слышно ни звука. Но это затишье временное. Скоро все загрохочет вокруг, и мы двинемся на штурм главного логова врага — Берлина. А со мной ты и Настя. Все мы страстно ждем этого, наверняка, последнего боя, чтобы раз и навсегда раздавить фашистскую гадину и покончить с войной. Навсегда покончить!
Матвей, друг мой! Не знаю, свидимся ли мы? Может быть, я погибну в этом бою, ведь кто-то же должен… Не скрываю, что храню в сердце надежду уцелеть. Ведь до сих пор не брали меня ни пули, ни бомбы, ни снаряды, хотя выпущено их в мою особу немало. Совсем недавно, когда мы шли по чужой земле, в кирхе (по-ихнему это церковь) засел фашист с пулеметом и косит всех наповал. Мы его и с флангов, и в обход — ничто не помогает, четырех бойцов положил. Тогда я обращаюсь ко взводному: «Разрешите, — говорю, — мне». Он тут же соглашается и нарочно приказывает: «Давай, Федя!» И вот я перебежками, какими-то немыслимыми зигзагами, прячась за ограды и дома, продвигаюсь к кирхе. План был такой: добраться до мертвого пространства, где пулемет бессилен, и — гранатами его. По всем, как говорится, статьям мне должна быть крышка. Но пронесло, и я уничтожил фашиста. Правда, взводный считает, что у меня расчет и смекалка. Может быть. В какие только переделки я ни попадал, но за всю войну — одна царапина, по поводу которой провалялся в медсанбате что-то около месяца. Так-то, друг мой Матвей. Наверное, ты и Настя меня хранили. Неужто и на этот раз не поможете солдату? Не хмурься, Матвей. Знаю, что своею грудью защитил бы меня. Но пишу я так от волнения, в ожидании грозного часа, когда загрохочут наши пушки. Говорят, их тысячи. И какой я там ни героический воин, а сердце у меня обыкновенное, человеческое. Чует оно большую радость всей Земли — победу и хочет дожить до этой великой минуты. Ну а если не доведется— тебе, Матвей, поручаю радоваться за меня победе, жизни, цветам…
Уже сейчас мне видится мой первый день, когда иду я на завод. Кругом знакомые лица, улыбки. «Привет, Федя», — говоришь ты, встречая меня у проходной, и слова эти как песня. Мне и в самом деле хочется петь.
Видишь, Матвей, я бодр, хоть и плакался немного вначале, и ты меня жди, и все ребята тоже пусть ждут, мы еще соберемся вместе и отметим нашу победу.
Ах, как быстро тикают мои кировские, это те часы, что мы с тобой покупали в универмаге. Их я не сменял ни на какие трофейные… Мне пора, Матвей, иду, иду. Всего-то и осталось времени, чтобы отослать к тебе письмо. Жму твою руку, Матвей! До скорой…
16 апреля 1945 года, 3 часа 40 минут. Окрестности Берлина».
— Окрестности Берлина, — повторил Матвей Сергеевич и, держа письмо перед собой, задумчиво посмотрел на притихших гостей. Ему вдруг представилось, что здесь, среди парней, находится Федя, юный, улыбающийся.
— Он погиб? — спросил кто-то.
— Как герой, — сказал Матвей Сергеевич и закашлялся.
Он положил письмо на стол и торопливо вышел из комнаты. Вскоре он вернулся и, прищурив глаза, оглядел притихшую молодежь.
— Федя боролся и за то, чтобы мы веселились, — сказал Матвей Сергеевич. — А посему грустить не надо. Давайте послушаем музыку и потанцуем. Федя был большой охотник до танцев.
Матвей Сергеевич включил магнитофон и, отойдя в сторону, опустился на стул.
— Та-а, та-а-а, та-та-там, — подхватил Володя, мелодию. — Вы, Матвей Сергеевич, не отстаете от моды.
— Угадал ты, Володя, — добродушно крякнул начальник цеха. — У меня собрано немало записей, начиная с «Веселых ребят» и кончая вот этим «та-а, та-а-а…»
— Пластинок и бобин разных у нас два шкафа, — сказала жена Матвея Сергеевича. — А вот новую кухню все никак не можем купить.
— Не горюй, мать, купим. Вот только выйду на работу.
«Вряд ли, — подумал Аркадий Гаев. — Жаль Матвея Сергеевича… Кто же сменит старика? На заводе ходили слухи об Игоре Вильчицком».
Алексей Алексеевич и Лена не принимали участия в общем разговоре и сидели, нахохлившись, словно повздорившие.
— Вы что же приуныли? — спросила Варвара Ивановна, обращаясь к обоим. — А ну, танцевать!
Алексей Алексеевич смутился, он неважно танцевал, но встал. В это время музыка кончилась и хозяин пригласил всех к столу.
— Это, пожалуй, будет лучше, — заметил Алексей Алексеевич.
— Кому что, — сказала Лена и отпустила его руку.
Она направилась на кухню к жене Матвея Сергеевича, помогала ей накрывать стол, расставлять закуски и пирожное, кофейные чашки и блюдца, рюмки и вазы с печеньем. Потом все, человек двадцать, тесно уселись за полукруглым столом. Матвей Сергеевич, прищурясь, потрогал свой круглый подбородок и, когда стало тихо, сказал:
— Вот и прибыло в нашем рабочем полку, — и, быстро глянув на Лену, многозначительно добавил: — А в полку этом всегда шагают в ногу.
— Я буду, как все, — смущенно проговорила Лена и, подняв глаза, встретилась взглядом с Аркадием Гаевым.
«Нет, ты не похожа на всех, — говорил его взгляд. — Ты необыкновенная. Ты особенная…»
— Я, конечно, хуже вас во много раз, — глухо продолжала она, опустив голову, — но верьте мне, я постараюсь быть такой же, как и вы. Я это говорю в присутствии Варвары Ивановны, моей тети и матери. Или мне уже и поверить нельзя?
— Ладно, дочка, — ласково сказала Варвара Ивановна и поцеловала Лену в висок. — Не рви-то душу: верим мы тебе. А ты постарайся оправдать наше доверие.
Притихшая и растроганная, Лена придвинула к себе бокал с шампанским. И хотя ей не хотелось пить, она не могла отказаться: ребята смотрели на нее и ждали. И больше всех, кажется, ждал Аркадий. Лена это заметила по выражению его больших нетерпеливых глаз.
— Может быть, тебе не следует? — шепнул Алексей Алексеевич. — Ты ведь жаловалась на головную боль.
— Все мои болезни как рукой сняло, — громко сказала Лена и взяла бокал. Она и в самом деле чувствовала себя необыкновенно хорошо, как никогда раньше.