Немногим больше суток тому назад в Ленинграде мороз рисовал зазоры на окнах и разрумянивал лица прохожих, а тут, на юге, его и в помине не было. В степи шумела весна, и о зиме напоминали лишь почерневшие островки снега в балках, влажный ветер раскачивал туго провисшие электрические провода и летел дальше, к синим островерхим терриконам, разбросанным по всему горизонту.
Варвара Ивановна жадно смотрела в окно, не переставая удивляться, и тут уже Лена стала ее экскурсоводом.
— Скоро подъедем к шахтам, — оживленно говорила она, — а потом пойдут и заводы, больше металлургические и химические. Наш мехзавод по сравнению с ними — крохотулька. И все равно я его люблю… Но вряд ли возьмут меня туда опять, — и глаза ее погасли, стали печальными.
— Не будем загадывать наперед, — заметила Варвара Ивановна и снова, прильнув к окну, спросила: — Эти терриконы, они что же, из камней выложены?
— Из породы, мама. Породу вывозят из шахты наверх и ссыпают в одну кучу. Проходят годы, и появляются целые пирамиды.
— А разве нельзя эту самую породу оставлять в шахте?
— Вот уж этого не знаю. Но, видно, не всегда можно.
Пока они неторопливо вели беседу, поезд подходил к конечной цели путешествия. Лена, завидев знакомое со шпилем здание вокзала, поспешно взяла оба чемодана, свой и Варвары Ивановны, и устремилась в тамбур.
— Да не спеши так, успеешь, — сдерживала ее Варвара Ивановна, еле поспевавшая за девушкой.
Выйдя из вагона, они направились к трамваю. Лена, по-прежнему несшая оба чемодана, расстегнула пальто, подаренное ей в Ленинграде, но все равно ей было жарко от волнения.
— Воздух у вас какой-то дымный, — говорила Варвара Ивановна. — И пахнет вроде бы сожженной резиной.
— Это с коксохима потянуло, — определила Лена.
Спустя минут сорок две женщины вошли в приемную прокурора, и Варвара Ивановна первая обратилась к секретарю:
— Нам к прокурору попасть бы…
— Прокурор не принимает, — сказала девушка, подняв ресницы и осматривая Лену, которую она узнала. — Можете пройти к заместителю, — и кивнула головой на дальнюю дверь справа, обитую дерматином.
— Мы приехали из Ленинграда. И нам необходимо видеть прокурора, — твердо сказала Варвара Ивановна, ставя свой чемодан к стенке.
— Хорошо. Я сейчас доложу.
Секретарь скрылась за двумя дверями, а Лена, сжав руки в кулачки, замерла в напряжении. «Сейчас все решится, — билось у нее в сознании, — все решится…». Она не мигая смотрела на черную дверь с красной табличкой и ждала… Кто-то вошел в приемную и о чем-то спросил Варвару Ивановну, а та ответила, но Лена, кроме звука голосов, ничего не слышала: ее занимала лишь одна дверь, которая почему-то долго не открывалась.
— Ты успокойся, — сказала ей Варвара Ивановна. — А то на тебе лица-то нет…
И в это время дверь открылась. За секретарем вышел сам прокурор Андреев и, окинув взглядом людей в приемной, спросил:
— Это кто же здесь из Ленинграда?
— Да я вот приехала, — пролепетала Лена, становясь рядом с Варварой Ивановной, — тетя со мной…
— Прошу, — приветливо пригласил прокурор, пошире раскрывая дверь.
Варвара Ивановна прошла в кабинет, а Лена стояла в нерешительности. Живо вспомнила разговор, который состоялся в этом кабинете не так давно, и ей стало стыдно.
— Я побуду здесь, — глухо сказала она.
Прокурор внимательно посмотрел в ее исхудавшее лицо и не настаивал на своем приглашении.
— Хорошо. Побудьте здесь, — он указал глазами на ряд стульев у стены, зашел в кабинет и закрыл обе двери.
Варвара Ивановна уже сидела у маленького столика, расстегнула верхние пуговицы пальто и сдвинула пуховый платок на затылок. Прокурор отодвинул в сторону кипу бумаг и приготовился слушать, предвидя долгий разговор.
— Фамилия моя — Спиридонова, — начала Варвара Ивановна и, достав из внутреннего кармана пальто паспорт, подала его прокурору. — Родилась в Ленинграде, муж мой работал на Путиловском и погиб во время блокады. Шел со смены домой и попал под артобстрел… И осталась я с мальчонкой одна. Как мы выжили — долго рассказывать. Скажу только, что если бы не Маша, моя сестра, не сидела бы я сейчас перед вами. Впрочем, сказ тут не обо мне. И если я и начала про себя, так для того, чтобы вы знали, Роман Маркович, какая сестра была у меня.
— Что же случилось с вашей сестрой? — заинтересованно спросил прокурор.
— Умерла во время родов Машенька… И дочка-то у нее раньше времени родилась — семимесячная… Я племянницу не сумела разыскать, зато она меня нашла, спасибо ей… Да и женщине одной, нашей ленинградке, тоже спасибо, это она ее полумертвую на Пискаревском заприметила. Небось слышали про кладбище-то это?
Прокурор помедлил с ответом и, зачем-то пододвинув кипу бумаг к себе, негромко произнес:
— Я видел, как маленький экскаватор рыл там траншеи, а потом в них хоронили ленинградцев, военных и гражданских… А засыпать траншеи не было сил от голода даже у нас, солдат.
— Значит, и вам довелось побывать в блокаду?
— Довелось, Варвара Ивановна…
— Тогда и понять вам, стало быть, легче, почему мне пришлось приехать.
— Как не понять…
— Дочь-то Маши ждет под дверью вашего слова.
— Трудно с Леной, Варвара Ивановна. Непослушная она.
— Верно, непослушная и сбежала. Но почему? Это ведь тоже надо взять во внимание.
— Разумеется, что надо.
Варвара Ивановна подробно рассказала о болезни Лены и даже не забыла упомянуть об участковом, который здорово их напугал, явившись прямо на квартиру.
Андреев слушал, изредка перебивая и не сводя глаз с открытого лица собеседницы, на котором залегли глубокие морщины. Перед ним была настоящая ленинградка — правдивая и душевная женщина. Еще до войны он впервые приехал в город на Неве, чтобы поступить в юридический институт. Толпы людей, машины, трамваи и огромные здания ошеломили его, и он не знал куда идти. Какой-то пожилой мужчина подошел к нему, взял за руку и усадил в трамвай, подробно рассказал, как и куда ехать. Эта отзывчивость незнакомого человека тронула до глубины души и запомнилась на всю жизнь. Институт закончить не удалось: началась война, и он стал зенитчиком. Всю блокаду Андреев был в осажденном городе, видел мужество ленинградцев, их нечеловеческие страдания. И теперь перед ним сидела одна их тех женщин, которые целиком отдавали себя людям…
— Побоялась я отпустить девчонку. Запутается, думаю, пропадет. И решила поехать с ней, — говорила Варвара Ивановна. — И почему бы мне и не поехать: пенсионерка я, кроме домашних дел, никаких забот. — Она аккуратно вытерла платочком вспотевший лоб и, будто рассуждая сама с собою, продолжала: — Да неужто я могла усидеть дома, когда судьба несмышленого ребенка повисла на волоске… Хотите верьте, хотите нет, но Леночка мне роднее дочери. Только вот как вы-то посмотрите на нее.
— Как человек — сочувствую ей. Но как прокурор — обязан довести дело до конца… Оправдательный приговор в отношении Лены Озерской отменен областным судом, и дело передано на доследование.
— Стало быть, снова будет суд, — уточнила Варвара Ивановна и натянула на голову платок. — Раз уж иначе нельзя, пойдем готовиться с Леночкой…
Андреев, перехватив взгляд женщины, встал из-за стола, сел рядом с ней.
— Напрасно вы считаете, Варвара Ивановна, что прокурор и суд не захотят помочь человеку, сбившемуся с пути… Но все дело в том, как поведет себя Озерская, захочет ли она понять и свою вину, и то, что от нее ждут полного исправления?
— А вы спросите ее, Роман Маркович.
— Это можно, — согласился Андреев и, заняв место за столом, нажал кнопку звонка.
Вошедшей секретарше он сказал, чтобы она пригласила Лену Озерскую.
Лена несмело переступила порог знакомого кабинета и, опустив голову, осталась стоять у двери.
— Садитесь, — предложил ей прокурор.
— Я постою, — отказалась она, осматривая кабинет.
Здесь все осталось, как прежде, лишь за окном переплетались голые ветки деревьев, ничуть не задерживая потока весеннего света.
В тот ее приход Андреев выглядел бодрее, а сейчас загар сошел с его лица, и оно казалось усталым и серым, и даже золотистые звезды в петлицах как-то потускнели. Зато взгляд был все тот же — обжигающе-колючий. «Я прошу приговорить подсудимую Озерскую к двум годам лишения свободы», — вспомнила она слова из его речи на суде и, вздрогнув, отвела глаза.
— В гостях хорошо, а дома лучше, — не меняя выражения лица, сказал Андреев. — Почему же вы сбежали, Озерская? Бросили завод, друзей? А?
— Я больше не буду, — тихо сказала Лена, чувствуя себя маленькой и беззащитной девочкой; так она говорила раньше в детском доме, а потом повторяла свои прежние проделки. — Если мне поверите, я буду честно работать и жить, — произнесла она заранее приготовленную фразу.
— Жить так, чтобы всегда была совесть чистой, — мягко уточнил прокурор. — Но надо раскаяться и обо всем рассказать следователю…
Это она уже слышала не раз, но не понимала, чего от нее хотят. Связи с ворами она давно порвала и хотела бы побыстрее забыть постыдное прошлое, но ей не дают его забыть… Опять следователь будет копаться в ее деле.
— Я не могу, мне не дают жить с чистой совестью! — выкрикнула Лена, и глаза ее наполнились слезами.
— Кто вам мешает? — спросил прокурор.
— Вы! Вы! Вы! — выкрикнула она несколько раз и разрыдалась громко, с надрывом.
Варвара Ивановна поднялась, кинулась к племяннице и, усадив ее на диван, принялась успокаивать:
— Уймись, дочка… Не плачь.
Прокурор встал, заходил по кабинету. Ему вспомнился вчерашний разговор со своим школьным товарищем, инженером-строителем. Товарищ спросил его о том обычном, о чем спрашивают друг друга при встрече: «Ну как дела?» В ответ он пожаловался, что работа у него трудная, от которой нервы сдают, и сердце стало шалить. Товарищ удивился такому ответу и даже пошутил: «По-моему, легче работы не бывает: поставил печать, расписался и — пожалуйте в КПЗ…» А вот Озерская и в КПЗ побывала, и опять ее туда очень даже легко можно определить, и она это понимает, но ничего не боится и обвиняет его смело в глаза, хотя сама обвиняемая… Почему она так ведет себя? Разве он делает что-нибудь не по закону? Ее связь с шайкой Шумного доказана, они воровали, она сбывала ворованное, была их пособницей — совершила преступление. А всякое преступление влечет за собой наказание — это как дважды два понятно… И ему в самом деле ничего не стоит поставить печать и расписаться… Судебная машина закрутится полным ходом, и никто не упрекнет его, что он был не прав, особенно если учесть, что она скрывалась от суда и следствия…
— Все-таки объясните, почему я вам мешаю? — спросил Андреев Лену, когда она затихла.
— Я хотела жить честно, — начала она прерывистым голосом, — и выбросила из головы все дурное. У меня была работа, я мечтала об учебе… Я счастлива была. И вот появляетесь вы, опять тянете в прокуратуру на допрос… Зачем? Разве вам мало того, что я отсидела три месяца?.. Вы, желая доказать свою правоту, опять топчете меня в грязь, опозорили на весь завод. Я убежала от позора, — и, помолчав немного, добавила, — и от вас тоже…
— Но вы вернулись…
— А что оставалось делать? Всю жизнь быть в бегах? И потом я нашла тетю, — она глянула на Варвару Ивановну, и глаза ее стали ласковыми. — И теперь мне ничего не страшно. Даже тюрьма.
— Заблуждаешься, дочка, — строго возразила Варвара Ивановна. — Хуже да позорнее тюрьмы я ничего не ведаю… Не о ней надо думать, а о том, что дальше-то делать, — и, обращаясь к прокурору, добавила: — Вы уж простите, Роман Маркович, девчонку. Она тут много лишнего наговорила…
— Нам еще не то говорят, — заметил прокурор.
«Надо будет все заново обдумать хорошенько», — решил про себя Андреев. На глаза ему попалась недоделанная работа — справка о предупреждении правонарушений среди несовершеннолетних, которую отодвинул в сторону с приходом посетительниц. И вот так уже несколько дней отодвигает: много дел срочных либо непредвиденных, вроде сегодняшнего…
— Что ж, устраивайтесь, — сказал прокурор с улыбкой.
И Лена в ответ тоже улыбалась. «Молодость, — подумал он. — Она куда сильнее тоски и неприятностей», — и, посмотрев на строгую Варвару Ивановну, погасил улыбку.
Пропуск лежал в кармане, но она не решалась его предъявить — он наверняка был просрочен и потом не хотелось обманывать. И Лена обратилась к охраннице на проходной, женщине в темно-синей шинели, подпоясанной кожаным ремнем.
— Мне нужно пройти к Матвею Сергеевичу, — сказала она, подавая охраннице свой паспорт.
— Зачем? — спросила охранница, глянув в паспорт, а затем на девушку.
— Я работала в трубозаготовительном цехе и хочу туда снова.
— Матвей Сергеевич болен, — сказала подобревшим голосом охранница, возвращая паспорт. — Тебе, девушка, в отдел кадров надо.
Делать было нечего, и Лена пошла в отдел кадров.
Там она узнала о том, что уже давно не было для нее новостью — о своем увольнении с работы. Но вот как вернуться в цех снова, ей не сказали. Инспектор, крашеная блондинка, с крупными серьгами в ушах, не без досады оторвалась от своих бумаг и обидно отчитала:
— Девушка, у нас не проходной двор: вы же сами оставили работу, а теперь проситесь обратно…
Лена ничего не ответила и вышла. Несколько минут она постояла у двери отдела кадров, потом медленно направилась к выходу. Ей встречались рабочие, но никто не попадался из знакомых. «Пойти самой к ребятам, — подумала она. — Нет, нельзя: стыдно… Другое дело, если бы меня приняли… Поеду посоветуюсь с Варварой Ивановной». И, решив так, Лена вышла из здания заводоуправления. В проходной охранница в темно-синей шинели сама затронула ее:
— Уже справилась?
— Да, — отмахнулась Лена, проходя мимо женщины, ей не хотелось ни с кем разговаривать.
— Вижу, неудача у тебя, — не отставала охранница.
— Разве у них добьешься, что к чему.
— А ты Алексея Алексеевича знаешь?
Лена машинально остановилась, чем-то горячим обдало ее.
— Он у нас на заводе. Советую обратиться: все растолкует. Он, кажись, в трубозаготовительном цехе беседу проводит.
Лена продолжала стоять перед охранницей, не зная как быть: уйти или дождаться его. Здесь, на заводе, ее судьба, ее будущее. Это ей внушил сам Алексей Алексеевич. Так почему же она должна трусливо удирать? Она виновата и обязана первой сделать шаг к примирению. Пусть он не простит ее, но в помощи не откажет.
— Я подожду его здесь, — сказала она и отошла в сторону, чтобы не мешать людям, которые шли через проходную.
И пока они ждали, охранница рассказала, как ушел от нее муж и как Алексей Алексеевич посоветовал обратиться в Народный суд и даже собственноручно заявление составил о взыскании алиментов.
— И вызвали моего непутевого на суд, поставили перед народом да как взгрели… — оживленно говорила охранница. — И что вы думаете? Прибежал домой. Стал теперь ниже травы, тише воды.
Лена слушала, а сама, не отрываясь, смотрела через широкое окно на заводской двор. Там то по одному, то группами шли рабочие, а его все не было.
И вдруг из-за угла склада показалась знакомая высокая фигура с приподнятым правым плечом. Охранница что-то еще говорила, но Лена, не дослушав ее, бросилась из проходной и побежала по асфальтированной дорожке навстречу Алексею Алексеевичу.
Увидев ее, бегущую, он пошел быстрее, и они встретились на самой середине дорожки.
— Алеша… Алешенька, — Лена задохнулась от бега и волнения и, прижав руку к сердцу, замерла на месте. Она увидела его разлохмаченные брови, но разгладить их, как это она делала раньше, теперь не смела…
Алексей Алексеевич молча смотрел в ее похудевшее лицо и не мог произнести ни слова. Он не терял надежды увидеть ее и ждал, надеясь, что она даст о себе знать. Но так вот внезапно очутиться лицом к лицу. Он стоял растерянный, боясь сказать что-нибудь такое, что снова оттолкнет ее. И она тоже забыла, о чем нужно спросить и что сказать: слишком много накопилось на сердце за время их разлуки…
— Значит, вернулась, — нарушил наконец он молчание.
— Хочу опять на завод, — сказала Лена. — Но, видно, не возьмут.
— Не беспокойся, будешь работать, — уверенно пообещал он.
Она благодарно улыбнулась ему, вспоминая, что и в первый раз он устроил ее на завод и что они тогда были очень счастливы, может быть, и сейчас будет все так же…
— Я вот в гостях у ребят, — сказал он, показывая широкие в масляных пятнах ладони. — Немного поупражнялся в газосварке, чтоб не забылось… Иду матери позвонить.
И только он напомнил о своей матери, свет у Лены в глазах погас. «Ничего у нас уже не будет, ничего…» — горько подумала она и с назидательной иронией заметила:
— Маму надо слушаться…
Он не уловил перемену в ее настроении, думая о том, как воспримет мать весть о возвращении Лены. Во всяком случае, не обрадуется… Лена тоже замолчала.
— Ну что же мы стоим, — нашелся он. — Пошли в цех, к ребятам.
— Да, да, пошли.
В цехе был обеденный перерыв. Лена задержалась у входа. Ей хотелось спрятаться за грохотом и гулом, чтобы ее видело как можно меньше людей, а тут — тишина, отдых.
— Может быть, обождем немножко? — сказала она, тронув за рукав Алексея Алексеевича. — Мне как-то боязно…
— Идем, идем, — подбадривал он ее.
Здесь все было, как прежде: груды труб, синеватый дымный столб под стеклянной крышей и станки, выстроившиеся рядами. Еще издали она увидела железные столы с решетками и сварщиков, которые, развернув свои свертки с едой, подкреплялись. Среди них узнала Аркадия Гаева. Лене снова захотелось уйти. Но Аркадий первым почувствовал их приближение (его стол был крайним) и, повернувшись всем корпусом на круглом стуле, так и замер от неожиданности, держа в правой руке кусок хлеба, а в левой — колбасу.
— К нам гости! — воскликнул он, почему-то краснея. — Мы вот завтракаем…
— Здоровье нужно беречь, — прежним, давним тоном, каким разговаривала с ним всегда, произнесла Лена.
И ей вдруг показалось, что никуда она не уезжала, что только вчера ушла отсюда — так все было знакомо и обыденно.
— Ура! — вдруг раздалось из-за колонн и, ловко лавируя между грудами заготовок, показался Ланченко. — Сама Лена!.. Вот здорово!
— Володя! — обрадовалась Лена, сделав шаг ему навстречу.
И когда он подошел, Лена кончиками пальцев взяла его за подбородок и, покачивая головой, расстроенно упрекнула:
— Опять под глазом!
Кругом весело засмеялись, но Володя ничуть не смутился.
— Это боевой синяк, — выпятил он грудь. — И получен во время охраны общественного порядка!
К ним подошел бригадир Игорь Вильчицкий и, как во время первого знакомства, когда она впервые пришла сюда, крепко пожал ей руку.
— Вернулась, — коротко сказал он, и в глазах его было одобрение, даже радость: он тоже надеялся, что девушка одумается и не променяет рабочей жизни на другую, сомнительную…
У Лены отлегло от сердца: она думала, что ее встретят в штыки, отругают как следует. Но ничего такого не случилось. Ребята больше шутили. Их особенно интересовало, как выразился Володя, ее «временное отсутствие». Лена не могла сказать ничего определенного: неудобно было.
— Так получилось, — коротко отвечала она, — ошибка вышла.
— За такие ошибки надо ответ держать, — сердито сказал чернявый сварщик. Он недавно перешел в бригаду из другой смены, и Лена его не знала.
— Я готова! — она подняла голову, обвела всех глазами, — Хоть сейчас…
— Не будем подменять администрацию, — шутливо вмешался Володя. — Все в свое время…
Дальше разговор пошел спокойнее. Аркадий Гаев показал рукой на гору заготовок, которая высилась за столами сварщиков и, сдерживая улыбку, как можно строже сказал:
— Эти заготовки накопились в ожидании вас, товарищ Озерская. Сейчас вам придется засучить рукава, чтобы наверстать упущенное.
Перерыв кончился. Пора было начинать работу, но сварщики не торопились. Шутки шутками, а им хотелось услышать из уст самой беглянки о том, что с ней приключилось. Однако появление сменного мастера Наташи Скворцовой заставило их разойтись по своим рабочим местам.
— А вы, товарищ Озерская, в цехе посторонняя, и вам делать здесь нечего, — сухо предупредила она.
— Это я привел в цех Лену, — объяснил Алексей Алексеевич.
Скворцова недоуменно вздернула плечами, словно говоря, что, мол, не к чему возиться с этой девчонкой… Затем, круто повернувшись, направилась на другую половину цеха.
Лене стало обидно. Она никак не могла понять, почему ее недолюбливает сменный мастер.
— Идем, Лена, — предложил Алексей Алексеевич, — надеюсь, ты скоро вернешься в цех на законном основании…
У проходной Алексей Алексеевич задержался позвонить. Лена вышла в раскрытую дверь и очутилась на улице.
Вдоль заводского забора в шеренгу стояли тополя: зеленоватые, подвижные, среди серых строений они были первыми вестниками наступающей весны. Где-то оживленно щебетали птицы, не обращая внимания на гул и скрежет, доносившиеся с завода. «Нечего мне киснуть», — думала Лена, прислушиваясь к голосам птиц. Уже одно то, что ребята встретили ее как свою, говорило о многом. Они могут пошутить над ней, могут отругать, но в бригаду примут.
Лена понимала, что от завода ее отделяет еще многое, но ей почему-то казалось: все устроится само собой и никакие защитники не нужны, даже Алексей Алексеевич…
Вот он звонит куда-то, возможно, по ее делу. А зачем? Если она хочет честно работать, то кто ей может в этом отказать? Все зависит от нее самой. В конце концов если ее не возьмут на завод, она пойдет в другое место, в третье…
Лена ускорила шаги. Она не станет ждать Алексея Алексеевича. То, что было, прошло, и возврата к нему больше не будет. Ее ждет Варвара Ивановна, ей она и расскажет обо всем, с ней и посоветуется.
После ухода женщин Андреев долго не мог приняться за справку. Работал он прокурором уже больше десяти лет и повидал немало хорошего и плохого, но приезд Варвары Ивановны был для него неожиданностью. Казалось бы, зачем уже немолодой женщине новая забота? И все-таки она, не задумываясь, вмешалась в судьбу племянницы, считая, что без поддержки девушка может погибнуть. Разве это не пример для него, прокурора? Он должен сделать все, чтобы не допустить ошибки по отношению к Озерской…
Ее упрек не выходил из головы. Конечно, на то он и прокурор, чтобы в случае надобности применять принуждение, а это еще никому не нравилось. Но есть ли такая надобность сейчас в деле Озерской? Может быть, она права, когда возмущается тем, что он готовит для нее еще один суд? А как же иначе? Ее ошибочно оправдали. Установлено, что она совершила преступление и поэтому должна быть наказана. Нужно, конечно, учесть ее явку с повинной, признание и раскаяние и просить суд об условном осуждении… Ну а если суд приговорит к реальному сроку? Правда, это вряд ли случится: судьи, как правило, с ним соглашаются. Однако случилось же: он просил два года, а суд оправдал.
Но нужен ли вообще суд? Нельзя ли прекратить дело, взяв всю ответственность на себя, как взяла эту ответственность Варвара Ивановна.
Андреев снял телефонную трубку, набрал номер:
— Товарищ Хмара? Зайдите ко мне с делом Озерской.
Вскоре вошел следователь Хмара, узкоплечий, со светлым хохолком на лысине.
— В прокуратуре только что была Озерская, — сообщил Андреев.
— И вы ее отпустили? — удивился следователь.
— Отпустил.
— Надо немедленно задержать!
— Зачем?
— Чтобы взять ее под стражу.
— На каком основании?
— У нас есть постановление о ее розыске и аресте.
— Я такого постановления не помню.
— Вот оно, — сказал Хмара, находя нужную страницу и подавая раскрытое дело прокурору. — Подписано вашим заместителем. По-видимому, вы отсутствовали.
— Это постановление надо отменить.
— Вот те раз!
— Да, Егор Лукич. И это еще не все. Видимо, придется обдумать вопрос о прекращении дела вообще.
— Вот те два!
— Да, Егор Лукич. Вы ведь знаете, что Озерскую привезла к нам ее тетя из Ленинграда?
— Слышал, Роман Маркович. Но если мы прекратим дело, то нас могут взгреть как следует… Посему надо эту Озерскую — в изолятор, а Варвара Ивановна пусть себе едет домой.
— Вот как ты рассудил, — широко раскрыл глаза Андреев. — Но Озерская тяжело болела, а эта женщина ухаживала за ней… С каким же чувством она поедет домой, если мы ее племянницу — в изолятор?
Хмара смутился, но лишь на мгновение.
— На мой взгляд, дело Озерской ясное, а мы с ним возимся скоро год. Пора его кончать.
— Вот с этим я согласен, — глаза прокурора посветлели, в них промелькнула улыбка. — Дело надо заканчивать. Но прежде дайте его мне, я посмотрю кое-что.
Открыв первую страницу дела, Андреев задумался: судебный процесс, в котором он неожиданно потерпел формальное поражение, представился так ясно, словно это происходило вчера.
«…Прокурор: — Какую кофту, подсудимая, у вас изъяли на рынке?
Озерская: — Я уже говорила, что одна женщина попросила продать. Я и продавала, но меня задержали.
Прокурор: — Возле вас никакой женщины не было. А вот Шумный оказался поблизости.
Озерская: — Не знаю такого.
Прокурор: — Кто из парней приходил к вам на квартиру?
Озерская: — Никто ко мне не приходил.
Прокурор: — Свидетель Журавлева, вам продавала что-нибудь подсудимая?
Журавлева: — Да, продавала. Как-то Ленка говорит мне: «Тетя, купите кофту». Я не прочь была купить, да тридцать рублей она запросила. Откуда же у меня, пенсионерки, такие деньги? Я и отказалась….
Прокурор: — Какого цвета была та кофта, которую продавала вам подсудимая?
Журавлева: — Кажется, зеленая.
Адвокат Журба: — Скажите, потерпевшая Селезнева, какие кофты у вас были украдены?
Селезнева: — Бордовая, две белые, моя и дочери, и сиреневая.
Адвокат Журба: — А зеленая кофта была у вас?
Селезнева: — Зеленых кофточек я вообще не ношу.
Прокурор: — Вы хорошо помните, свидетель Журавлева, что вам подсудимая предлагала кофту зеленого цвета?
Журавлева: — Не-е, гражданин прокурор, забыла я уже все…
…Адвокат Журба: — Чем вы объясните, подсудимая, показания свидетельницы Журавлевой о том, что к вам приходили какие-то парни и приносили свертки?
Озерская: — Неправду говорит она… Журавлева воровала электроэнергию, и ее оштрафовали. Она решила, что это я заявила. С тех пор мстит мне… Поэтому и парней каких-то выдумала.
Адвокат Журба: — Был такой случай, товарищ Журавлева, что вас оштрафовали за электроэнергию?
Журавлева: — Был.
Адвокат Журба: — И вы считали, что заявила Озерская?
Журавлева: — А кто же еще? Ее работа.»
Приговор был длинный, как все оправдательные приговоры, и в нем все сводилось к тому, что следствием и судом не собрано неопровержимых доказательств вины Озерской…
Дальше шло постановление о возобновлении дела по вновь открывшимся обстоятельствам, затем протоколы допросов.
«Познакомился я с Леной Озерской на рынке, — читал прокурор показания Шумного, — и предложил ей продать кое-какие вещи. Она согласилась. Я говорил ей, что вещи принадлежат моим родственникам. Дело пошло у нас хорошо, у нее какие-то особенные способности: подойдет к человеку, уговорит его в два счета, и смотришь — тот купил. Видя это, я не скупился и платил хорошо. Однажды пригласил девушку на нашу конспиративную явку — «малину». Там мы собирались, обсуждали наши планы, пили спиртное и танцевали под магнитофон. Мальчикам Лена здорово приглянулась: красивая, бойкая.
В квартире артистки Селезневой мы взяли четыре новых кофточки, два модных женских плаща, три пары туфель и шубу норковую. Три кофточки Лена реализовала, а на четвертой — попалась. Плащи, туфли и шубу мы продавать побоялись и спрятали их у Леньки Косого во дворе, в тайнике. Но после моего ареста там сделали обыск и нашли ворованные вещи. Косой выдал меня».
Трое других обвиняемых из компании Шумного показывали примерно то же самое, но в общих чертах — они мало знали о подробностях сбыта ворованного и пользовались сведениями своего главаря, на которые тот был крайне скуп. Правда, Шумный в категорической форме отрицал свою организаторскую роль. «У нас не было главаря, — заявил он следователю, — мы действовали коллегиально, так сказать, на уровне современности…» Однако его соучастники не согласились с таким утверждением. В приговоре, копия которого находилась в деле, Шумный был признан главарем и в итоге получил десять лет лишения свободы.
Шайка воров перестала существовать, но один ее пособник — Лена Озерская — еще не наказан. «Все же как тут быть?» — Андреев поднял голову и, похлопывая ладонью по исписанным листам уголовного дела, задумчиво посмотрел в окно, где слабо различались голые темные ветви акаций…
Что греха таить: если бы не приехала эта ленинградка, Лена Озерская уже находилась бы в КПЗ, и он, наверное, не занимался бы столько этим делом. Выходит, что он как прокурор становится заинтересованным в судьбе Озерской больше, чем в судьбах других обвиняемых. Разве это справедливо? Чего доброго, он из обвинителя превратится в защитника. Но всегда ли он уделял достаточно и времени, и внимания тем, «другим обвиняемым»? Взять хотя бы Шумного. Уже в третий раз он знакомится с ним. И каждый раз происходит одно и то же: санкция на арест, обвинительное заключение, суд. И при этом все правильно.
«За что же первый раз судился Шумный? — спросил себя Андреев, отрывая взгляд от окна. — Не помню… не помню…», — и он машинально нажал кнопку звонка, но никто не вошел в кабинет.
— Ого, — вслух произнес прокурор. — Без четверти семь…
Он встал из-за стола, вышел в приемную. Там уже никого не было. «Придется завтра разыскать материалы по всем делам Шумного», — решил он, возвращаясь в кабинет, куда вслед за ним с ведрами и веником зашла уборщица в черном халате и белой косынке.
— Домой пора, Роман Маркович, — почти приказала она, ставя на пол ведро с водой. — Сегодня ведь короткий день, суббота…
— Серьезно, суббота? — удивился Андреев.
— Заработались вы совсем.
— Да, тетя Дуся, работы хватает… — вздохнул Андреев и, минуту подумав, спросил: — Скажите, тетя Дуся, вы, случайно, не знаете Шумного? Того самого, что воровством промышлял.
Тетя Дуся работала в прокуратуре с самой войны, и для нее не было в диковинку, когда к ней обращались за разными справками.
— Как же, очень даже хорошо знаю. Он с нашей улицы. Дядька у него был картежник и пьяница завзятый, всю жизнь воровством промышлял и племянника научил… Тетка, та тоже далеко не ушла: на базаре целыми днями торчит.
— Говорите: дядька был, а где же он сейчас?
— Да кто же его знает, где?.. Еще в пятьдесят шестом как посадили его на двадцать пять лет, так с тех пор ни слуху ни духу… Да вы должны помнить это дело. Вы же тогда, Роман Маркович, уже прокурором были.
— Дело Диденко?.. Да?
— Оно самое. Племянник его Виталька залез в окно через форточку и впустил бандитов в дом старухи, уже не помню, как ее фамилия…
— Бандиты набросили старухе мешок на голову, и она задохнулась?
— Или задохнулась, или нарочно ее задушили, трудно сказать, как оно там было. Факт, что старухи не стало на свете, а дом ее обобрали до нитки.
— Значит, Виталька — это и есть Шумный?
— Он, а кто же еще? Тогда мальчонке лет шестнадцать было, не больше… Но этого никто во внимание не взял, и его посадили.
— Слишком серьезное было преступление.
— Так-то оно так, но ведь не помогла отсидка ему: по дяденькиным стопам пошел… И только бы сам, а то и других потянул за собой. Я как вспомню ту девчонку, что водили здесь на допрос, так сердце заходится… Слава богу, суд освободил ее.
— Опять ее судить надо, тетя Дуся, — вздохнул Андреев и прошелся по приемной.
— Что-нибудь еще натворила? — быстро спросила уборщица.
— Нет. За прошлые дела.
— Бог с тобой, Роман Маркович! Пожалеть девчонку надо.
— И я так думаю, но не знаю как.
— Ты у нас, Роман Маркович, башковитый, что-нибудь да придумаешь… — убежденно сказала тетя Дуся и нагнулась над ведром за тряпкой.
Андреев положил дело в сейф и, попрощавшись с уборщицей, вышел на улицу.
Вечер был синий, свежий, по-настоящему весенний. Дома тонули в сумерках, а вверху еще виднелось бездонное, не утратившее своей лучезарности небо; где-то журчала вода, в сквере возились недавно прилетевшие грачи, устраиваясь на ночлег.
В такой вечер не хотелось думать о хулиганах и ворах, и Андреев, медленно шагая, старался забыть о них. Но где-то далеко в сознании появились мысли о том, что Шумного проглядели, не защитили от дурного влияния, а теперь нечто подобное может случиться и с этой девчонкой, если махнуть на нее рукой…