День выдался морозным, сыпал тихий снежок, изрядно выбеливший крыши домов, и люди бодро бежали в разных направлениях. Лене никуда не надо было спешить, и она стояла на месте, держа в руке чемоданчик и притопывая ногами. Вдруг ее внимание привлек подъехавший к вокзалу автобус и пассажиры около него. Она подошла ближе, оказалось, что это экскурсия, направляющаяся на Пискаревское кладбище.
— То самое, где похоронены жертвы Отечественной войны, — пояснил молодой парень без фуражки.
— Возьмите меня с собой, — попросилась Лена.
— Нельзя, — отказал пожилой руководитель группы туристов, поднимаясь в машину.
— Отчего же нельзя? — удивился парень без фуражки. — У нас свободные места, — и, не дождавшись ответа, взял Лену под руку.
Руководитель недовольно глянул на незнакомку, и Лена, предупреждая его, сказала:
— У меня мама здесь умерла в блокаду… И я только что с поезда…
Парень без фуражки пригласил ее сесть рядом с собой, но Лена, задвинув чемоданчик под заднее кресло, присела тут же, поджав под себя ноги и засунув обе руки в рукава: ей хотелось хоть немного согреться.
Ехали быстро. Экскурсовод, женщина с серыми живыми глазами, защитница города, рассказывала об улицах и площадях, домах и музеях, памятниках и людях, их создавших.
Между тем машина подъехала ко входу на кладбище. Экскурсия задержалась у павильонов, в которых разместился музей, а Лена, подхватив свой чемоданчик, торопливо прошла вперед, мимо мерцающего пламени в бронзовой горловине, и с замиранием сердца увидела огромные братские могилы, разделенные широкой аллеей с квадратами увядших цветов посредине, вдали, на красноватом пьедестале, — темную скульптуру женщины. Объятая вся каким-то безотчетным страхом, Лена спустилась вниз и, осторожно ступая на бетонные, припорошенные снегом плиты, направилась к первым могилам. «1942 год».
— Не здесь…
Она пошла дальше. 1943… Еще дальше… 1944… Лена стала как вкопанная:
— Мамочка, дорогая мамочка! — Лена упала на колени, прижимаясь лбом к холодному мрамору.
Плечи ее вздрагивали от рыданий, и она не могла успокоиться, Лена беспомощно распласталась на мраморной плите и лежала так, обхватив ее руками, ничего не чувствуя и не понимая.
И будто сквозь сон она услышала ласковые слова: «Деточка, да неужто можно так? Простудишься!» Лена чуть пошевелилась и снова замерла — ей чудится голос матери. «Довольно убиваться! Вставай…» и на плечо девушки легла чья-то рука.
— Вставай, деточка, вставай, — требовал голос, и Лена подчинилась ему, медленно поднялась на колени.
— Кто у тебя тут?
— Мама…
— Ах ты, моя бедняжка!
Она повернула голову и увидела рядом с собой женщину в меховой шапке и очках. С трудом поднявшись на ноги, Лена стала отряхиваться от снега.
— Ноги, наверное, совсем задубели?
— В пальцах вроде мурашки бегают.
— Раз бегают — все наладится, — ободряюще заметила женщина и взяла чемодан Лены.
— Я сама, тетечка…
— Иди уж…
— У вас тут тоже кто-то есть?
— Здесь лежит мой муж, еще с сорок второго…
И они, ступая на серые квадратные плиты, густо усыпанные снегом, медленно пошли рядом. А скорбная мелодия все плыла и плыла над кладбищем.
Они вошли в один из павильонов, стали в сторонке. Мимо шли экскурсанты, притихшие и задумчивые. Тот парень, что ввел Лену в автобус, пристально посмотрел на нее, словно хотел навсегда запомнить эту девушку с заплаканными глазами и сбившейся косынкой на золотистых волосах.
— Откуда будешь? — спросила женщина в меховой шапке.
Лена на мгновение задержала взгляд на сильно увеличенных стеклами очков глазах женщины и, решив, что бояться нечего, назвала город, из которого бежала.
— И к кому приехала?
Лена потупила голову: разве все расскажешь? Неправда же ей надоела.
— У тебя, наверное, родственники в Ленинграде?
— Откуда! Никого не знаю.
— Но у покойной они должны быть?
— Возможно. Но меня увезли в тыл трехмесячной, и я больше никогда здесь не была.
— Ну, а где мать работала, знаешь?
— Будто на «Скороходе».
— Я знаю одну женщину с этой фабрики. Если хочешь, можем съездить к ней. Это не так далеко.
— Спасибо… Но затруднять вас…
— Пустяки! Едем! — Женщина решительно двинулась из павильона, и Лене ничего не оставалось, как последовать за ней.
Регина Ефимовна — так звали новую попутчицу Лены, — пока они ехали автобусом, рассказала, что она учительница, живет вдвоем с матерью, сегодня у нее выходной и свободное время есть. Так почему же не помочь девушке в незнакомом городе?
Знакомая Регины Ефимовны оказалась дома. Это была полная седая женщина, с трудом передвигавшаяся по комнате: у нее болели ноги. Матери Лены она не знала, но посоветовала навестить еще одну пенсионерку — Сопрыкину. Та работала на фабрике председателем женсовета и, возможно, сможет им чем-нибудь помочь.
Сопрыкина, как сказала ее дочь, ушла по каким-то общественным делам.
Ехать к Регине Ефимовне домой было далеко, на другой конец города, а оставить Лену одну она не хотела, и они решили ждать. Ждали долго, прогуливаясь по широкому проспекту, потом зашли в столовую, пообедали.
«Свет не без добрых людей, — думала Лена, — как-нибудь устроюсь и буду жить не хуже других».
Около дома, где жила Сопрыкина, их встретила немолодая женщина. Она остановилась, вгляделась в лицо Лены.
— Вы товарищ Сопрыкина? — спросила Регина Ефимовна.
— Да.
— Мы к вам.
Сопрыкина хорошо знала мать Лены. И теперь, увидев ее дочь, обрадовалась:
— Слава богу, жива девочка! А ведь не думали мы, что выживет — слишком слабое было дитя, даже отправить не решались. Но выхода не было… Вот обрадуется Варвара Ивановна…
— Кто такая Варвара Ивановна? — спросила Лена.
— А ты не знаешь? — удивилась Сопрыкина, — да это же сестра твоей мамы, твоя тетя.
— Где живет моя тетя? — спросила Лена.
— Вот этого я не знаю, девочка. Но ты не огорчайся! Найдем…
В тот же день Лена была у тети.
Варвара Ивановна жила с сыном, невесткой и внуком в старом, довоенном доме. Вся семья занимала две комнаты в общей квартире.
— В спальне у нас молодежь, — говорила Варвара Ивановна, показывая племяннице свое жилище, — а я в зале, на диван-кровати.
— Я буду стеснять вас.
— Зазря так говоришь: со мной спать ляжешь.
В комнате было уютно, чистенько, мебель новая, над диваном ковер в причудливых узорах — Лена задумалась, вспомнив на мгновенье кто она…
— Хватит печалиться-то, — сказала Варвара Ивановна, посмотрев на ее хмурое лицо, — тебе еще жить да жить… Уж чай готов, пойдем попьем…
Чай они пили на кухне. И Лена узнала от Варвары Ивановны, что ее сын работает на заводе токарем, невестка — участковым врачом, внук Славик, которому уже исполнилось шесть лет, ходил в детский сад. Словом, все были при деле, а на долю Варвары Ивановны достались заботы по дому. О себе Лена рассказывала скупо: ее прошедшая жизнь укладывалась в одном слове — детдом, а для настоящей вообще не было слов…
— Слесарь я, тетя, на мехзаводе… — сбивчиво говорила Лена. — Отпуск мне дали, взяла я да и поехала сюда, маму проведать… Расскажите, тетечка, о ней, какая она была?
— Точь-в-точь, как ты… Волосы, правда, темнее у нее были…
Варвара Ивановна рассказывала долго, то и дело поглядывая на Лену добрыми глазами. Порою ей казалось, что перед ней Маша, сестра, и тогда слезы сами катились из глаз… Много пережито, еще больше выстрадано. И как награда за все — эта голубоглазая девушка, тихая и покорная. Теперь она останется навсегда с ними, пойдет учиться в институт, а там и замуж…
Лена молчала, она не хотела вот так сразу развеять мечты своей тетки. Ей и самой в эти минуты представлялось, что она ниоткуда не убегала и прокурор ее не ищет…
— Кто мой отец? — спохватилась вдруг Лена, краснея от того, что впервые подумала об отце.
— Я не видела его, — тихо ответила Варвара Ивановна. — Но твоя мать говорила, что он был танкистом и погиб под Ленинградом, в бою…
Спать Варвара Ивановна уложила ее рядом с собой, и от непривычного соседства Лена поминутно просыпалась, боясь как-нибудь не побеспокоить крепко спящую женщину.
Под утро стало совсем плохо: все тело ломило, суставы ног и рук выкручивало, а голова раскалывалась на части от боли. Лена понимала, что заболела, но не собиралась никого беспокоить. «Наоборот, нужно скрыть болезнь, — лихорадочно думала она. — Как только на улице рассветет, оденусь и уйду…» Мысли путались, прерывались. Начинался бред.
— Лена, дочка! Что с тобой? — услышала она полос Варвары Ивановны.
— Ничего, тетя, мне не так уж плохо, — слабо пролепетала девушка, — Вот только рассветет и я пойду…
Варвара Ивановна забеспокоилась, положила руку на голову Лены.
— У тебя жар.
Вскоре Лену осмотрел участковый врач, невестка Варвары Ивановны, и поставила диагноз: грипп. У диван-кровати появился столик, а на нем — лекарства. Лена протестовала, говорила, что не может оставаться в доме, ибо болезнь опасна для Славика, и просила отвезти ее в больницу.
— Будет выдумывать-то, — строго остановила девушку Варвара Ивановна. — Выпей лекарства и попытайся уснуть.
Когда она проснулась, в комнате было очень светло от ослепительного белого свежего снега, укрывшего за ночь плотным слоем крыши и землю. Голова болела по-прежнему, и крутило руки, но Лена сказала Варваре Ивановне, что ей легче.
— Вот полежу денек, а завтра встану, и домой, — добавила она, — погостила немного, и хватит…
— Болезнь эта не шуточная, и ее вылежать надо неделю, а то и больше. Вон у нашего соседа, который при гриппе-то работал, осложнение на мозг дало, чуть не умер…
— Уж лучше умереть…
— Не говори глупостей.
— Ах, тетя, ничего вы не знаете, — воскликнула Лена и тихо заплакала, — я совсем запуталась…
— О чем это ты все толкуешь?
— Прокурор меня ищет…
— Бредит, определенно бредит, — подхватилась Варвара Ивановна и поспешила на кухню.
Она вернулась с мокрой тряпкой и положила ее на лоб девушке.
— Вы только позвоните в милицию, — не унималась Лена. — И за мной сразу же придут… Вот послушайте…
— Потом, когда поправишься, все и расскажешь.
— Разрешите мне, я хочу сейчас… Выслушайте меня! И мне будет легче! Уверяю вас!
— Ну, хорошо, хорошо, голуба, — согласилась Варвара Ивановна и, присев около больной, стала гладить ее золотые волосы.
Говорила Лена тихо, почти шепотом. Склоняясь над больной, Варвара Ивановна ощущала ее горячее дыхание и видела тот особенный блеск, который бывает: в глазах раскаивающегося человека: безграничное доверие и полная откровенность…
Она не хотела верить рассказу племянницы. Но и не верить было нельзя: арест, следствие, приговор, — такое не придумаешь…
— Но как тебя-то оправдали? — удивилась Варвара Ивановна.
— Меня оправдали потому, что адвокат Алексей Алексеевич…
— Да ну его, адвоката этого, — перебила Варвара Ивановна.
— Не говорите так. Алексей Алексеевич очень хороший человек, но я не послушала его…
Варвара Ивановна встревожилась, хотя вида не подала.
— Как же дальше думаешь быть-то, дочка? — спросила она.
— Чуть легче станет, пойду в милицию, и пусть сажают…
— Сажать-то тебя не за что. Спи.
Лена болела долго — грипп дал осложнение. Однако все осталось позади, и можно было распрощаться с теткой, но Варвара Ивановна почему-то тянула, удерживая, говорила:
— Лица-то на тебе нет после болезни, а ты ехать… Надо окрепнуть как следует.
Лена подолгу смотрела в зеркало: нездоровая синева пробивалась под глазами, побледневшие щеки, заострившийся не в меру нос. «Бр-р… Противная, — шептала про себя девушка, — после «закрытки» и то была лучше…». Днем она выходила на прогулку, иногда одна, а чаще с Варварой Ивановной. Они прохаживались по заснеженным улицам, проспектам, пустынным и холодным скверам. Больше говорила Варвара Ивановна, знавшая здесь каждый дом, Лена любовалась дворцами, облицованными гранитом, с восхищением смотрела на простые с виду дома, в которых жили великие люди, о них она слышала еще в школе. У Смольного они стояли долго, и Лена не могла оторвать взгляда от белых колонн, горделиво вырастающих из заснеженного сквера.
Прогулки приносили много радости, но и страха доставляли не меньше. Хотя Лена и надеялась, что ее звонок в милицию помог изобличить валютчиков, но, бывая на людных улицах, она все равно с тревогой вглядывалась во встречные лица, особенно пугали зеленые шляпы и полные рыжие мужчины. Вдруг ее узнают или, еще хуже — тайно выследят, и тогда вряд ли она отделается так легко, как в первый раз в гостинице…
Лена понимала, что надо как можно быстрее покончить со своим неопределенным положением. Она соскучилась по заводу, по ребятам, и теперь ей уже не казалось таким страшным открыться перед ними до конца. Пусть они осудят ее, пусть потребуют какого угодно наказания, она со всем согласна… Жить дальше у Варвары Ивановны становилось невмоготу, и Лена готовилась к серьезному объяснению с ней. Однако непредвиденный случай ускорил ход событий.
В один из дней в квартиру пришел участковый уполномоченный, молоденький лейтенант с розовыми щеками.
Лена сидела на диван-кровати, поджав под себя ноги, и читала вслух книгу, а Варвара Ивановна что-то штопала. Увидев милиционера, Лена вся выпрямилась, прижав к груди книгу. «За мной», — мелькнуло в ее сознании, и она медленно опустила на пол босые ноги, не попадая ими в тапочки.
— Что пожаловал к нам, Паша? — спросила Варвара Ивановна, перестав штопать.
— Да вот насчет гражданочки этой, — кивнул он в сторону Лены.
— У тебя к ней дело какое-нибудь есть?
— Прописочку надо бы оформить, Варвара Ивановна…
— Правильно говоришь, надо бы.
— Вот я и пришел напомнить об этом, а то ведь нарушаем, Варвара Ивановна.
— Завтра же, Паша, все будет сделано, как нужно.
— Нет, завтра я уезжаю, — решительно сказала Лена.
Лейтенант удивленно посмотрел на девушку, потом обернулся к Варваре Ивановне.
— Племянница, — объяснила Варвара Ивановна, — приехала в отпуск и заболела.
— Вот как, — произнес участковый, — для порядка я хотел бы взглянуть на ваши документы, гражданочка, — обратился он к Лене.
Девушка взяла свой чемоданчик, достала оттуда паспорт и, подавая его лейтенанту, тоскливо подумала: «Видно, не придется мне ехать самой, повезут по этапу».
Уполномоченный прочел паспорт, глянул на Лену, по-видимому, убеждаясь в сходстве с ее фотографией, и оказал:
— Все в порядке, товарищ Озерская, — и, прищелкнув каблуками, добавил: — Если, значит, не уедете, то надо прописку оформить. Порядок требует.
Участковый, ловко козырнув, вышел.
— Что-то теперь будет, — в волнении стиснула руки Лена.
— Все обойдется, — уверенно сказала Варвара Ивановна. — Если бы тебя искали, Паша не смолчал бы… Я его хорошо знаю, в нашем дворе поднялся на ноги. Помню, над тимуровцами верховодил…
— И все равно, тетя, мне больше у вас быть нельзя, надо ехать. Тем более надо, что чувствую я себя неплохо.
Варвара Ивановна несколько минут молчала, а потом решительно сказала:
— Раз надо, едем.
— И вы, тетя?
— Не могу же я отпустить тебя одну: ты еще не совсем оправилась…
— Но вы же сами говорили, что из Ленинграда никогда не выезжали, даже в блокаду…
— А нынче-то придется…
И они стали готовиться к отъезду.