Наконец-то она избавилась от своего рюкзака, все время напоминавшего тюремную камеру, заменив его изящным чемоданчиком, правда, на это ушло десять рублей, и если к ним добавить еще стоимость билета, то выходило, что она потратила почти третью часть получки. Лена вспомнила об этом, уже сидя в вагоне, когда другие заботы отступили на задний план; пока она в поезде, не так боязно, что задержат. Хотя все еще может случиться: Лене казалось, что кто-то следит за ней. Она обратила на это внимание в тот день, когда была в прокуратуре. Незнакомый мужчина в зеленой шляпе отделился от группы людей, ожидающих трамвай, и пошел по другой стороне улицы.
Тогда она лишь случайно глянула на незнакомца и, наверное, забыла бы о нем, если бы он снова не попался ей на глаза в магазине, а затем — на вокзале. Он стал за ней в очередь в кассу и тоже купил куда-то, куда именно, она не расслышала, билет. Вполне возможно, что человек в зеленой шляпе не ведает о ней ни сном ни духом, и ее подозрения — плод собственной фантазии… Так оно, видимо, и есть, иначе ее уже успели бы арестовать, пока она слонялась по вокзалу, ожидая посадки в поезд, да и сейчас это не поздно сделать.
До отправления оставались считанные минуты, но вагон будто прирос к рельсам, и никакая сила не в состоянии сдвинуть его с места. Но вот он мягко дернулся, на мгновение замер, словно раздумывая, в какую сторону ему надо. И сердце Лены тоже замерло: вдруг на этом все и кончится и опять потянутся минуты, полные тоскливого ожидания.
Поглощенная своей тревогой, она и не заметила, как мимо окна проплыли белое здание вокзала и люди, машущие руками. Поезд все убыстрял ход, и Лена опять вернулась к мысли о деньгах, которых у нее оставалось совсем немного. «Ладно, как-нибудь перебьюсь, — успокаивала она себя. — А потом будет видно». Что именно будет потом, когда кончатся деньги, она не представляла, ей не хотелось думать об этом. И она стала смотреть в окно.
Небо и земля были хмурыми, тяжелыми. На их фоне резко мелькали белые столбы электропередачи. «Летят, как последние деньки моей свободы», — подумала Лена.
Потом устало приклонилась к прохладной перегородке и, закрыв глаза, с удовольствием ощутила плавное покачивание вагона, размеренный и глухой стук колес. «Все — в — порядке, все — в — порядке», — отрывисто твердили они. Далее не верится, что еще совсем недавно она мучилась от безысходности. А как было бы просто: сесть в купейный вагон, откинуться вот так к перегородке и закрыть глаза…
За дверью послышался какой-то шум, и она с грохотом отодвинулась. «За мной», — как-то безразлично подумала Лена, открывая глаза. В купе в сопровождении проводника вошел крупный мужчина с красным лицом и лысиной на голове. Он внимательно глянул на Лену и неожиданно произнес:
— Разрешите, прекраснейшая…
Лене стало весело: ее попутчик ничуть не походил на «Зеленую шляпу». Она приветливо кивнула головой
Выражение лица его было кроткое, выпуклые голубые глаза излучали доброту. «Чего ради ссориться, — подумала она, — он всего-навсего пассажир, такой же, как и я».
Григорий Борисович — так звали пассажира — оказался веселым и остроумным попутчиком. Он весь был начинен анекдотами и рассказывал их мастерски, по любому поводу Лена звонко смеялась, показывая свои ровные, сверкающие белизной зубы.
Его предложение вместе поужинать приняла без возражений. В вагоне-ресторане они заняли отдельный столик. Когда подошла официантка, Григорий Борисович взял бутылку минеральной воды, стал читать вслух:
— Калий, магний, железо, хлор… — и, возвращая бутылку официантке, торопливо произнес: — Заберите, заберите!
— Свежая, только что получили, — сказала официантка.
— Ерша не пью, — расплылся он в улыбке.
— Очередной анекдот, — заметила Лена смеясь.
— А вы знаете, что такое ерш? — обратился Григорий Борисович к официантке. — Жидкая рыба. Вот вы нам и принесите этой самой рыбы: бутылочку коньячку и шампанского.
Он придирчиво и долго перечитывал меню, выбирая самое лучшее. Когда официантка ушла, Лена сказала:
— По-моему, вы перестарались, заказывая обед: слишком уж много всего.
— Ради вас старался, прекраснейшая…
— Это совсем зря.
— Как знать…
— Что вы имеете в виду?
— Надеюсь, мы станем добрыми друзьями.
— Хм… Опять что-то не совсем понятно.
— Ничего непонятного: есть друзья и есть враги… Это у каждого человека. И вы — не исключение.
Лена нахмурилась: неужели он что-то знает? Но тут же отбросила свои подозрения: Григорий Борисович смотрел ей в лицо кротким немигающим взглядом, в котором не было даже простого любопытства.
После вкусного ужина с коньяком и шампанским Лену стало клонить в сон, а ее попутчик все никак не мог выговориться, он льстил девушке, превознося ее красоту, сыпал анекдотами и рассказывал разные истории, которые с ним будто бы случались.
— Приезжаю я в Сочи, прекраснейшая, и вдруг…
— Давайте-ка спать, — бесцеремонно перебила его Лена. — Поздно уже.
Она заснула мгновенно: лишь прикоснулась головой к подушке, и когда проснулась, то сразу не поняла, где находится. Было очень тихо, и где-то совсем рядом переговаривались люди. Лена приоткрыла глаза. Поезд стоял на какой-то станции, в купе было прохладно. «Наверное, скоро Москва», — подумала она, натягивая на себя упавшее одеяло и поджимая ноги. В это время дверь в купе открылась, и Лена не увидела, а почувствовала, как вошел попутчик.
— Не пора ли вставать? — полушепотом произнес он, наклоняясь к ее изголовью.
«Конечно, пора, но зачем? — тоскливо шевельнулось в сознании девушки, — чтобы опять напиться с этим лысым дяденькой?..»
— Вы только посмотрите, какие яблоки я принес: чистейшие антоновские, таких у нас на юге и в помине нет.
— Я страшно люблю яблоки…
— О, пожалуйста, прекраснейшая, — и он протянул ей желто-прозрачное яблоко, его тонкий аромат разлился по купе, и Лена, еще вчера решившая ничего больше не принимать от своего попутчика, быстро высвободила руку из-под одеяла, взяла яблоко.
— Ешьте, — сказал Григорий Борисович и вышел.
Лена положила яблоко на столик. Пора было вставать. Она оделась и выглянула в коридор? У окна стоял Григорий Борисович в сером костюме, его рыжие брови были опущены книзу, и это придавало лицу печальное выражение.
— С добрым утром, прекраснейшая… — он ловко подхватил ее руку и поцеловал. Лена недовольно повела головой, но ничего не сказала. «Ладно, — подумала она. — Вечером будем на месте и разойдемся, как в море корабли: он в свою академию, я…»
Лена посторонилась, пропуская Григория Борисовича в купе, и, стараясь больше не думать о том, что ее ждет, села, откинулась к вздрагивающей перегородке. «Все в по-ряд-ке будет, все в по-…»
— Если хотите, Лена, — сказал Григорий Борисович, отвлекая ее от перестука колес, — я введу вас в такой круг, что жизнь вам покажется сказкой…
— Да ну? — усмехнулась она. — И кто же там будет?
— Джентльмены, а вы среди них — леди…
— Все равно как за границей?
— Я, между прочим, бывал там.
— Вот как? — удивилась Лена. — Вы мне что-нибудь расскажете о загранице?..
— Об этом не расскажешь, это нужно увидеть…
— Очень интересно?
— Восхитительно!
— А я вот читала о трущобах, кажется, в Италии…
— Идите-ка вы лучше умываться, — прервал Григорий Борисович. — Когда-нибудь мы потолкуем об этих вещах… Сейчас же время завтракать.
Однако им не пришлось поговорить о заграничных впечатлениях Григория Борисовича. После завтрака попутчик ушел в соседнее купе играть в домино, а Лена, довольная, что осталась одна, забралась с ногами на полку и, не отрываясь, смотрела на размокшие поля и оголенные деревья, продрогшие на холодном осеннем ветру.
Обедать попутчик пригласил в ресторан. От вина она категорически отказалась, и Григорий Борисович сам выпил стопку коньяку и с аппетитом стал закусывать, старательно пережевывая холодную буженину. Лена, наоборот, ничего не ела: не было аппетита.
— Вы чем-то озабочены? — спросил Григорий Борисович, переставая жевать, его голубые глаза под опущенными бровями смотрели с участливой добротой.
— Голова какая-то тяжелая, — Лена наморщила лоб. У нее действительно давило в висках. — Наверное, укачало в поезде.
— Скоро приедем, отдохнете.
Лена промолчала — не хотелось лишний раз говорить неправду.
— А все-таки, куда вы едете?
Григорий Борисович вчера задавал этот вопрос, тогда она не ответила, но теперь можно: ответ был подсказан.
— Хочу отдохнуть, Москву посмотреть.
— Я хорошо знаю Москву и могу вам кое-что показать.
Москва встретила мелким дождем, который нудно сыпал сквозь плотную толщу электрического света над перроном; видно было, как днем, и Лена не могла избавиться от своего попутчика. На привокзальной площади Григорий Борисович взял ее за руку и предложил:
— Едем в гостиницу.
Она совсем не знала куда ехать.
— Я останусь здесь.
Однако не такой был человек Григорий Борисович, чтобы бросить свою попутчицу. Он решительно взял ее чемодан и, прижав свою модную папку под мышкой, размашистым шагом направился к свободному такси. Лена помедлила несколько секунд и бросилась догонять попутчика.
В гостинице на столе администратора стояла табличка: «Мест нет». Лена с тревогой подумала: «Придется возвращаться на вокзал», — и поискала Григория Борисовича среди толпившихся у стола людей. Но он куда-то исчез. Лена удобно уселась в мягкое кресло, закрыла глаза. На нее снова, как в вагоне, снизошли удивительное спокойствие и бездумная легкость, и она радовалась этому новому, успокаивающему чувству: пока оно будет с ней — ничего не страшно, даже «закрытая»…
— Вы спите, прекраснейшая? — раздался над нею вкрадчивый голос попутчика.
— Нет, но не против заснуть.
— Это не трудно сделать. Давайте ваш паспорт, и через пять минут я оформлю номер.
— Отдельный?
— Конечно.
Лена, нарочито изобразив испуг на лице, схватилась руками за карманы своего плаща.
— У меня с собой нет паспорта.
— Вы посмотрите в чемодане.
— Я еще в поезде смотрела и не нашла…
— Хм… — озадаченно произнес Григорий Борисович, весь наливаясь румянцем. — Не волнуйтесь, прекраснейшая, что-нибудь придумаем… — и снова куда-то убежал.
Лена опять уселась в кресло. Ее внимание привлекли тоненькие дождевые струйки, ползущие по оконным стеклам. «Бр-р», — поежилась она, представляя, как эти холодные струйки проникнут ей за воротник, стоит ей только очутиться на улице. И она не без боязни подумала, что у Григория Борисовича может ничего не получиться… Но тут же, увидев, как он широко шагает через вестибюль, успокоилась.
— Все в порядке, — доложил он. — Идемте в номер.
Номер оказался «двойным» — две отдельные спальни, ванна, телефон, легкая современная мебель. Лена впервые видела такую изящную простоту и, не снимая плаща, осторожно осматривалась кругом, трогала полированную поверхность стола, шифоньера, кроватей, на больших окнах висели золотистые шторы, исчерченные голубыми и белыми линиями. В ее комнате стоял полумрак, пахло чем-то тонким, неуловимым, наверное, духами тех, кто жил здесь раньше. Она сняла плащ, повесила в шифоньер, причесалась у зеркала и, не зная, что делать дальше, присела на стул. В окне, словно в тумане, виднелись какие-то огромные здания, а из приоткрытой форточки тянуло приятной прохладой. «Живут же люди, — не без зависти подумала Лена. — И ничего не боятся: ни прокурора, ни милиции…»
Поздним утром она обнаружила в прихожей на столе записку: «Ушел на службу. Буду вечером часов в шесть. Хозяйничайте, как дома. Г. Б.». Под запиской лежали деньги — десять рублей. Она взяла красненькую ассигнацию, повертела в руках, не зная, что с ней делать, а потом открыла ящик стола и положила ее в дальний угол, под какие-то бумаги. Оставаться в номере не хотелось: мало ли что может быть, все-таки ее поселили здесь на сомнительных правах. К тому же хотелось познакомиться с городом, все время напоминавшем о себе приглушенным гулом, который врывался в форточку, и она, быстро собравшись, вышла на улицу. Вчера Лена не обратила внимания на гостиницу, но сейчас, днем, залюбовалась огромным зданием из сверкающих полос стекла и керамических плиток. Кругом было просторно, тянул холодный ветер, и она, поглубже спрятав руки в карманы своего старого плаща, медленно двинулась по тротуару. И вдруг совсем рядом увидела знакомое по картинам беломраморное здание университета, усеянное черными квадратиками окон и нацеленное золотистым шпилем в низкие плотные тучи. «Когда-то и я мечтала учиться в нем, да не сумела…» — и Лена отвернулась, с трудом сдерживая слезы. Там, конечно, обучаются не такие, как она, а те, кто изо всех сил грызет гранит науки. Она же этот гранит чуть попробовала своими частыми зубками и испугалась: обломаются. Конечно же, таким путь в университет заказан. И правильно. Пусть способные постигают науки, ее же вполне устраивает обыкновенная работа, для которой академий не требуется. И она будет работать.
Лена подошла к стройке, обнесенной забором. Краны, словно домохозяйки у плиты, сновали взад-вперед у серой коробки здания. «Вот бы мне здесь устроиться», — с завистью подумала Лена и впервые вспомнила о том, что у нее в паспорте жирный штамп: прописана там-то.
Новая неприятность ошеломила: рушились все расчеты, связанные с устройством на работу. Теперь этот штамп будет как бельмо на глазу: всякий может подумать о ней что угодно.
Лена почувствовала, что совсем замерзла: пальцы задеревенели и не сгибались. Выручило метро. Мягкий свет и тепло окутали ее, и она принялась рассматривать мозаичное панно на потолке и стенах, ладонью гладить серый в прожилках мрамор. «Хорошо, ах как хорошо», — шептала Лена, подставляя лицо свежему теплому ветерку, спускаясь вниз на бесшумном эскалаторе.
День она провела в метро. Красивые экспрессы из стекла и стали носили ее в разных направлениях, за широкими окнами лишь мелькали названия станций. Она побывала в «Черемушках» и на противоположном конце города — на ВДНХ, а затем очутилась на «Речном вокзале». И всюду красочные панно, изумительные скульптуры, мрамор и стекло и целое море удивительного, волшебного света, льющегося словно из недр земли.
В гостиницу Лена вернулась затемно, усталая и успокоенная. Ее ждал Григорий Борисович, нервно шагая по комнате.
— Где вы были? — спросил он, не скрывая своего недовольства.
— Каталась в метро, — ответила Лена.
— Целый день?
— Ага. Там здорово интересно.
— Наверное, ничего не ела?
— Не угадали. Пять пирожков с мясом. Они в Москве ужасно вкусные.
— Не люблю пирожков еще со студенческих лет.
— Странно, — медленно произнесла Лена, будто впервые разглядывая Григория Борисовича, стоящего к ней боком.
— Что здесь странного?
— Говорят, студенческие годы самые счастливые, самые любимые.
— Не надо, прекраснейшая, путать пирожки с годами студенческими.
— По-моему, вы путаете.
— У нас мало времени на разные разговоры. Нам нужно еще одеться — мы идем в ресторан.
— Вы, может быть, и пойдете, Григорий Борисович, а я — нет, — наотрез отказалась Лена, снимая плащ и вешая его в гардероб в стене. Потом она открыла стол и достала десятирублевую ассигнацию, — заберите, пригодится… А то раздадите все и придется вам пирожки есть.
В выпуклых глазах Григория Борисовича отразилась обида. И, заметив это, Лена помягчала.
— Не надо на меня тратиться.
— Я уже потратился, — оказал он, открывая дверь в ее комнату.
На спинке стула висело платье из голубой шерсти, вышитое мелким бисером. Лена бросилась в комнату, бережно взяла платье обеими руками и выбежала в прихожую к зеркалу. Всего каких-нибудь пятнадцать минут понадобилось ей. Строгое вечернее платье пришлось в самый раз, словно на нее было сшито; замшевые туфли на высоком каблуке немного жали, но стоило ли на это обращать внимание… Григорий Борисович, сияя от восторга, заявил, что он не узнае́т ее, и она тоже не узнавала себя в зеркале: слишком уж была нарядной и праздничной.
Они не воспользовались лифтом, а спустились вниз по главной лестнице, устланной мягкой ковровой дорожкой. Войдя в ресторан, Лена увидела свое отражение в зеркальных стенах и гордо подняла голову: пусть посмотрят, какая она есть… И пока они шли между столиками, на них действительно были устремлены все взоры: рядом с крупным и неуклюжим Григорием Борисовичем Лена казалась сказочной феей.
Из-за столика, стоявшего недалеко от эстрады, галантно поднялся мужчина в черном костюме, с гладко зачесанными волосами.
— Прошу, — сказал он, предлагая стул Лене.
Друзья Григория Борисовича оказались веселыми, остроумными людьми и внешне выглядели очень представительно. Один из них назвался доктором наук, каких именно он не уточнил, но поседевшие виски и морщины, упрямо залегшие на выпуклом лбу, подтверждали правдоподобность его слов. Другой — Дик, что подал стул Лене, был самый молодой, лет тридцати пяти. Он сел напротив гостьи, и она поминутно встречалась с его загадочным, чуть грустным взглядом.
Ужин был обильным, коньяк крепким, табачный дым сизым облаком висел под потолком, не переставая визжал и бухал оркестр, — от всего этого Лену клонило ко сну, и она с удовольствием ушла бы, но уходить ей было некуда. Ни угла своего, ни даже собственного «я» — ничего у нее нет. После первой же рюмки она, как заводная игрушка, бездумно улыбалась и танцевала, они с Диком исполнили такой замысловатый твист, что, наверное, их выставили бы из ресторана, если бы не шумные аплодисменты публики…
Она не хотела замечать, как все смелее и нахальнее становится Дик, как его пальцы во время танца скользят по ее телу. «Черт с ним, — вяло думала Лена, — пусть забавляется…» Ее молчание Дик истолковывал по-своему и без всяких церемоний предложил ей бросить компанию и удрать из ресторана.
— У меня отдельная квартирка, — жарко шептал он, — там нам никто не помешает забыться в неземном блаженстве.
Она грубо отстранила его от себя, увидела его бледное, посеревшее лицо, набухшие синяки под глазами и как можно спокойнее сказала:
— Идите и выспитесь как следует в своей отдельной квартирке. Утром, после сна, вы почувствуете настоящее блаженство.
— Я все время буду думать о вас и не усну…
— Мой совет вам — выкинуть из головы пошлые мысли, и сразу уснете.
Больше она не танцевала: сказала, что устала и голова болит. Наконец все было выпито и съедено, оркестранты выдохлись и, к удовольствию Лены, доктор сказал:
— Пора и честь знать…
Прощались сухо, около лифта. Доктор пожелал спокойной ночи и поцеловал ей руку. Дик грустно улыбнулся и, подумав, тихо добавил:
— Простите, если что не так…
Лена молча повернулась и вошла в лифт, а Григорий Борисович продолжал о чем-то разговаривать с друзьями. Может, извинялся за нее, Лену, или договаривался о новой встрече. Но ей уже все было безразлично, хотелось лишь одного — спать. Лифтерша, будто прочитав ее мысли, напомнила троим мужчинам, что пора ехать. Григорий Борисович шагнул в кабину, отчего она вздрогнула и чуть подалась вниз, стало совсем тесно.
— Ну и дяденька, — промолвила лифтерша, нажимая черную кнопку.
Их плавно поднимало вверх, и Лене отчетливо представилось, как позади быстро углубляется колодец с черным зловещим дном и лишь тонкий пол отделяет от бездны. Топни ее попутчик ногой как следует, и полетят они вниз, во тьму… «Не топнет, — подумала она, глянув на сонные выпуклые глаза Григория Борисовича, — трезвый он человек…». И эта мысль придала ей уверенность, что Григорий Борисович не ровня Дику и ему подобным.
— Вы, дядечка, золото, — сказала Лена, когда они вошли в номер, и осторожно, даже нежно погладила ладонью его крупное плечо. Завтра она расскажет ему о своих бедах, и он, такой сильный и добрый, поможет… А теперь — в кровать…
Она вошла в номер и с удовольствием сбросила тесные туфли, затем быстро сняла платье и, не мешкая, юркнула под теплое одеяло. В голове слегка кружилось, все тело охватила приятная усталость. Откуда-то из темноты вихрем летели танцующие пары, голубые, оранжевые, зеленые, и она стояла на возвышении, в центре, вся в воздушном белом наряде. И из этого мелькающего круга вдруг появился высокий парень с гладко зачесанными назад блестящими волосами и протянул к ней руки. «Дик!» — крикнула она, просыпаясь. И еще не поняв, что случилось с ней, услышала скрип паркета и голос Григория Борисовича:
— Что с тобой?
— Мне снился плохой сон, — ответила Лена, натягивая на себя одеяло. — А почему вы не спите, Григорий Борисович?
— Нам надо немного потолковать.
— Это так срочно?
— Не очень. Но хотелось бы сегодня… Ты, Лена, произвела на моих друзей впечатление…
Раньше он не называл ее на «ты». Значит, что-то новое предстоит в их взаимоотношениях. Что же? Она повернула голову в сторону. Григорий Борисович уселся на стул у изголовья и в тусклом свете с улицы походил на загадочного сфинкса. Лене стало как-то жутко и тоскливо: зачем она здесь?
— Тебе больше в гостинице оставаться не следует, — продолжал Григорий Борисович. — Завтра ты переедешь в другое место.
— Почему?
— Хотя бы потому, что тебя нельзя прописать.
— У меня есть паспорт.
— Знаю. И ценю твою находчивость — не предъявлять его здесь.
Лене стало еще тоскливее, и она, словно защищаясь, подтянула колени к груди, свертываясь в клубочек. Кто же он такой, этот Григорий Борисович, если разгадал ее предосторожность?.. Но сознаться в этом она не хотела:
— Я думала, что забыла паспорт дома, но потом вспомнила, что положила его в чемодан.
«Конечно, никакой он не академик, а его дружки — тоже никакие не ученые», — машинально отметила она про себя, чувствуя, что попала в какую-то западню, из которой выбраться будет совсем не просто. И поэтому надо как можно собранней и ловче вести сейчас разговор, вынудив противника первым раскрыть свои карты.
— Говорите, произвела впечатление?
— И ты понимаешь, что не только внешностью…
— Не ошибитесь: у меня сомнительное прошлое.
— Знаю, — он придвинул стул поближе к кровати и полушепотом продолжал: — Состояла в воровской компании, продавала ворованное. Тебя поймали с поличным, но ты была тверже гранита и никого не выдала. В наши дни таких немного, и мы это особенно ценим. Теперь же ты подследственная. Разыщут — опять тюрьма. К тому же тебе просто некуда деваться.
Он раскрыл свои карты быстрее, чем она предполагала. Игра упрощалась…
— Меня порядком напугала Зеленая шляпа.
— Ты и этого болвана приметила, — захохотал он. — Молодец, ничего не скажешь… Для нас ты находка.
— Так и Шумный говорил. А потом предал меня.
Григорий Борисович поморщился, как от зубной боли: Шумный и ему не внушал особого доверия.
— Он, конечно, вел себя на следствии не лучшим образом. Но потом ему подсказали, как надо.
Значит, Шумный всерьез предлагал ей в сквере заняться «тонкой коммерцией»?
— Мне скоро за работу?
— Сейчас тебя использовать нельзя, — хрипло шептал Григорий Борисович, нависая над ней, как зловещая гора. — Нужно выждать, пока прекратят за нерозыском твое дело, а за это время мы постараемся тебя законспирировать.
— Но как это можно сделать?
— Очень просто: выйти замуж.
— Не собираюсь! — вгорячах отрезала Лена, забывая о своей игре.
— Можно фиктивно зарегистрировать брак и получить новый паспорт с московской пропиской, — подсказал Григорий Борисович, не обратив внимания на ее молчание. — Возражений не будет?
Лена продолжала молчать.
— Вот и отлично, — он грузно поднялся и пошел к двери, но у выхода обернулся: — Спокойной ночи, прекраснейшая…
Она проводила взволнованным взглядом темную фигуру и, приникнув головой к подушке, замерла, прислушиваясь: хотя бы не вернулся назад! Но уловив шум льющейся воды из крана, облегченно вздохнула. Потом он прошел к себе в комнату, и все затихло. Выждав еще минут десять, Лена осторожно встала и, босиком, крадучись, вышла в прихожую. Приложив ухо к двери, она услышала богатырский храп. «Слава богу — спит», — прошептала она и вернулась к себе в комнату. Не теряя ни минуты, девушка извлекла из шкафчика чемодан, быстро уложила свои вещи.
Окинув взором уютную комнату, Лена потихоньку открыла дверь и вышла в прихожую. Григорий Борисович храпел мощно и ровно. «Все в порядке, — обрадовалась она. — Путь свободен».
И опять, как утром, улица, жгучий холод, но только уже нельзя повернуть назад, под плоскую крышу этой нарядной спичечной коробки, притушившей свои огни. «Куда деваться?» — с тоской спросила себя Лена, вся дрожа от холода. Если некуда идти, то непременно нужно вперед. Об этом она, кажется, где-то читала.
Улица была пустынна, и лишь яркие фонари лили холодный свет на белый от мороза асфальт. «Добраться бы на какой-нибудь вокзал, там хоть тепло», — с надеждой подумала Лена и, гулко стуча каблуками, побежала по тротуару. Запыхавшись, пошла шагом. Метро не работало, троллейбусы — тоже. Все спали, даже милиционеров нигде не видно, и не у кого спросить, как добраться до ближайшего вокзала. Усталость подкашивает ноги, и ей так хочется присесть и подремать. А вот и скамеечка… Но в это время послышался шум машины. Лена выбежала на асфальт, подняла руку. «Москвич» резко затормозил, открылась дверца.
— Вам куда? — спросил водитель.
— На вокзал… В Ленинград еду.
— Садитесь. Мне это не совсем по пути, но я вас довезу…
— Спасибо.
— Вы, я вижу, замерзли, — и водитель, чуть подавшись вперед, нажал на какую-то ручку. — Сейчас будет тепло.
Лена с благодарностью глянула на него. Это был средних лет мужчина в серой кепке и черном коротком пальто.
— Вы, наверное, приезжая?
— Из Донбасса, я рабочая, слесарь-прихватчик…
— Я тоже рабочий, — сказал водитель и впервые пристально посмотрел на нее. — А в Ленинград зачем же едете?
— Мама в блокаду умерла. Хочу на могиле ее побывать.
— Вот оно какое дело, — сочувственно проговорил водитель и замолчал, задумчиво всматриваясь вперед сквозь лобовое стекло.
Тепло охватило ее ноги. «Как хорошо, что встретился этот добрый человек, иначе замерзла бы от холода», — подумала она, закрывая глаза.
На вокзал Лена прибыла в самый раз — до отхода поезда оставалось немногим более десяти минут. Купив билет, она почти успокоилась, но вдруг подумала, что вот уезжает, а те, с которыми встречалась в ресторане, остаются и будут делать свою грязную коммерцию. Было очевидно, что так это оставить нельзя. Хорошо бы послать письмо прокурору Андрееву, пусть займется этими молодцами как следует. Однако где взять бумагу и конверт, если все закрыто? Писать же в пути или из Ленинграда, значит, выдать свое местонахождение. Как же быть? А не позвонить ли здешней милиции? Она, пожалуй, сработает еще оперативней… Не раздумывая больше, Лена бросилась к телефону-автомату. Зашла в кабину и набрала 02.
— У меня срочное сообщение, — скороговоркой произнесла она, закрывая микрофон рукой. — И попрошу вас, товарищ дежурный, зафиксировать это… — Сделав паузу, она назвала гостиницу и номер комнаты, в которой отсыпался «опасный валютчик», перечислила поименно его «ученых»-дружков и повесила трубку.
Медлить нельзя было ни минуты, и Лена бегом бросилась на перрон. И только она вскочила на подножку вагона, как поезд тронулся.