Хотя с тех пор, как ушла Лена, минуло больше месяца, Алексей Алексеевич не мог успокоиться. Он снова и снова возвращался к случившемуся.
В тот день он задержался в школе-интернате — после лекции было много вопросов — и, освободившись, поспешил домой. Ему не терпелось поскорее узнать, как там у них — матери и ее будущей невестки. Наверное, хлопочут на кухне и ждут не дождутся его прихода.
Он взбежал на третий этаж и нажал блестящую пуговицу звонка.
За дверью послышались знакомые шаги матери, щелкнула задвижка.
— Лена ушла, — глухо сказала мать, пропуская его в коридор.
— Как это ушла? — спросил Алексей Алексеевич, забывая закрыть за собой дверь.
— Совсем ушла.
Понять это было невозможно: только что, часа полтора тому назад, она была здесь и вдруг — совсем ушла.
— Мама! Что вы говорите?
— Алешенька, прости меня. Я всему виной: уж очень напрямик я все высказала ей. Разве я думала, что дело примет такой оборот?
— Надо было…
— Конечно, надо. Но теперь уже поздно.
Алексей Алексеевич выскочил на улицу, чтобы найти Лену, убедить ее, вернуть… Он метался по городу до глубокой ночи, ездил в общежитие, на завод, побывал на вокзалах — железнодорожном и автобусных, в аэропорту, в парках, но она как в воду канула. Он вернулся домой ни с чем, и они с матерью провели бессонную ночь.
— Ну разве вы подходите друг другу? — говорила мать. — У Лены только красота, но образование, воспитание?!.
— Но разве, мама, мы не могли помочь ей? — возразил Алексей Алексеевич.
Зинаида Михайловна ничего не ответила. Ей было обидно, что не смогла в трудную минуту найти правильное решение. Ведь умеют же люди думать одно, а говорить и поступать совсем иначе. У нее не вышло: сказала девушке то, что думала. И теперь получалось, что выхода нет, что сын совершил непоправимую ошибку, такую же, как когда-то она сама…
Случилось это еще в ее студенческие годы. Маленькая, худенькая девушка сидела в укромном уголке парка, углубившись в книгу. Краем глаза она заметила, как какой-то долговязый моряк медленно прохаживается по аллее, то и дело бросая взгляды в ее сторону. Девушке хотелось встать и уйти, но она продолжала читать. Моряк тем временем подошел к ней и, слегка картавя, спросил:
— Зубрите?
— А вы, между прочим, мешаете, — холодно ответила она. — У меня экзамены.
— Извините.
И он, ничего больше не сказав, быстро удалился. Девушке стало почему-то грустно, и пропала охота штудировать учебник.
Даже теперь, спустя более четверти века, Зинаида Михайловна не могла объяснить, как получилось, что неизвестный парень, в общем-то ничем особенным не примечательный, разве что картавил он как-то по-особенному, сразу же ни с того ни с сего смутил ее душу. И когда она выходила из парка, моряк встретил ее и уже на правах знакомого вызвался проводить до общежития. Она молча согласилась.
Ей понадобилось около двух недель, чтобы сдать последние экзамены в институте и зарегистрировать брак с Алексеем Журбой — так звали моряка.
Они счастливо прожили всего лишь один месяц, и моряк ушел в плавание. Зинаида Михайловна работала в больнице, ждала писем и ребенка. Но писем не было, муж словно в воду канул. И вот, наконец, он подал о себе весть — горькую и безрадостную. Письмо было длинное, путанное и глупое, и все в нем сводилось к тому, что он, Алексей Журба, не создан для семейной жизни… Зинаида Михайловна тщательно разорвала исписанные листки и конверт со штампом далекого города и выбросила в мусорную корзину.
Больше она не видела этого человека. Жила одна с сыном. Но вот настал день, когда сын спросил: «Где мой отец?» Зинаида Михайловна ждала этого вопроса и готовилась к нему. Но все больше склонялась к мысли, что открывать правды сыну нельзя. Кто знает, может быть, его отца уже нет в живых: заболел тропической лихорадкой или другой болезнью и умер где-нибудь на морской дороге в Индийском океане. Так она и сказала сыну: умер и похоронен в море.
Зинаида Михайловна чувствовала, что настала расплата. Почему она не рассказала Алеше обо всем? Может быть, ее урок пошел бы ему на пользу? А теперь уже поздно.
— Не надо страдать, Алешенька, — сказала она, желая хоть как-нибудь утешить сына. — Ты найдешь себе другую девушку.
— Нет, мама. Мне нужна только Лена и никто другой.
«Боже мой, он настоит на своем…» — с ужасом подумала Зинаида Михайловна.
Рано утром Алексей Алексеевич первым делом позвонил в общежитие. Ему ответила Лена, и сразу стало легче: раз она никуда не уехала, значит, еще не все потеряно. Немного выдержки с его стороны, и они снова найдут общий язык. «Время поможет нам выйти из тупика», — обнадежил себя Алексей Алексеевич.
Но время принесло новые и неожиданные осложнения. Как-то ему позвонил прокурор Андреев и попросил зайти. Алексей Алексеевич был мало знаком с прокурором и встречался с ним только в суде как со своим «процессуальным противником». Особых столкновений между ними не было, каждый исполнял свои обязанности в рамках закона: прокурор обвинял, он защищал, а суд, выслушав того и другого, принимал решение. И лишь по делу Озерской у них получилось резкое расхождение. «Разве можно, товарищ прокурор, обвинять, не имея в своем распоряжении неопровержимых улик?» — спрашивал его Алексей Алексеевич.
Теперь такие улики у прокурора налицо. Алексей Алексеевич склонил голову, призадумался: ведь он был не только адвокатом Лены Озерской, а ее женихом…
Андреев вряд ли знает об этом, да и знал бы, что изменится? Он вызвал его не за тем, чтобы порадовать. У него своя цель, прокурорская: ни одно преступление не должно оставаться без наказания. Алексей Алексеевич молчал. На душе было горько, положение казалось безвыходным.
— Так что же будем делать? — спросил Андреев.
Алексей Алексеевич взглянул на прокурора: ни тени торжества, одна озабоченность на лице. «Отчего бы эго, — удивился адвокат, — наверное, он еще что-то преподнесет мне?».
— Порядок отмены оправдательного приговора вам известен, — хмуро ответил он. — По сему действуйте, Ромам Маркович! Ваша взяла.
Андреев недовольно поморщился:
— Я хочу поговорить с вами серьезно, а вы…
— Лена для меня очень много значит…
— Знаю.
— Откуда?
— Беседовал с ней.
— И осуждаете меня?
— Не в этом сейчас дело. Озерская бросила работу и куда-то уехала. Странно, что вы об этом ничего не знаете.
Алексей Алексеевич нервно дернул плечом: новость ошеломила его, и он совершенно не представлял, как это все могло случиться. Несколько дней тому назад он был на заводе, говорил с Матвеем Сергеевичем о Лене… И вдруг — бросила работу!
— Вы хотя бы знаете, где она родилась? — сердито спросил Андреев, откидываясь на спинку стула.
Алексей Алексеевич устало провел рукой по вспотевшему лбу и, вспоминая свой разговор с Леной, ответил:
— В Ленинграде, в блокаду. Была увезена в тыл прямо в пеленках… И, естественно, о родителях ничего не знает.
— Да-а… трудно отгадать, куда она уехала, очень трудно…
— Скорее всего, куда глаза глядят.
— А что, если об этом спросить в общежитии, в цехе? Можно бы дать такое поручение следователю, но вам, мне кажется, это лучше сделать: больше гарантий на успех.
— Я постараюсь, — пообещал адвокат.
Троллейбус переполнен — рабочие ехали на завод, среди них — и знакомые Алексея Алексеевича как бывшего газосварщика, а потом секретаря комсомольской организации. Сам собой завязался разговор. Кто-то поинтересовался:
— А что дали Козарю?
— Это дело суд еще не рассматривал, — ответил Алексей Алексеевич, вспомнив, что у него есть поручение на защиту Козаря.
— Подлец!
— Такому место в тюрьме!
Адвокат слушал негодующие реплики и думал: «Ну, как я буду защищать хулигана? Отказаться надо… Но как отказаться, если моя обязанность — защищать?..»
— Что ему будет? — спросила худенькая девчонка в спецовке.
— Суд решит, — уклончиво ответил Алексей Алексеевич, — что заработал, то и получит… А вот почему на заводе не занимались им, тут надо разобраться и спросить с кого следует…
— В жизни разное бывает, — сказал молодой парень в светлой фуражке, стоявший позади адвоката. — У нас в бригаде тоже история случилась: куда-то пропала одна девчонка…
Алексей Алексеевич мигом обернулся назад и живо спросил:
— Ты, случайно, не из бригады Вильчицкого?
— Да, — кивнул парень головой. — Девчонка хорошая, но у нее что-то с прокурором… Как побывала у него, так стала темнее тучи…
— Прокуроры частенько портят людям жизнь, — заметила краснощекая женщина с кошелкой.
— Плохим, гражданочка, вполне возможно, влияют на нервы, а хорошим…
— У нас на улице один человек два месяца сидел ни за что ни про что. Потом вызвал его прокурор и говорит: извините, ошибочка вышла.
— У прокуроров, как и у всех людей, могут быть ошибки…
— Нет, уж позвольте, им не положено ошибаться: с людьми дело имеют.
Разгорелся спор. Алексей Алексеевич стал пробираться к выходу.
В общежитии о Лене никто ничего не знал, а комендант Софья Глебовна куда-то отлучилась. Алексей Алексеевич решил подождать ее. Он долго вышагивал у подъезда, обдуваемый холодным пронизывающим ветром, и наконец дождался.
— Я хотел бы поговорить о Лене Озерской, — сказал он коменданту.
Софья Глебовна надела очки и, близоруко щурясь, сквозь толстые стекла узнала адвоката.
— Заходите, пожалуйста, — пригласила она. — Я все вам расскажу.
В чистенькой маленькой комнате, куда они вошли, Алексей Алексеевич присел на стул и приготовился выслушать подробный рассказ. Но Софья Глебовна была немногословна. Она молча достала из маленького сейфа какую-то измятую бумажку и подала ее адвокату со словами:
— Вот ее записка.
Алексей Алексеевич прочел: «Простите меня, Софья Глебовна! Я полюбила вас и всех девочек и никогда бы не ушла, если бы не моя горькая судьба. Не для меня хорошая жизнь. Прощайте! Лена.»
— Такое вот положение, — сказала Софья Глебовна. — Когда уходила, никто не видел.
— Если не возражаете, я возьму с собой ее записку, — попросил Алексей Алексеевич.
— Берите, берите, — замахала руками комендант. — На что она мне.
— И еще к вам, Софья Глебовна, просьба: если Лена вдруг вернется или вам станет известно что-нибудь о ней, позвоните мне, — сказал Алексей Алексеевич уже с порога.
Слухи о его отношениях с Леной, преувеличенные и неправдоподобные, дошли до ушей начальства — заведующего юридической консультацией. И тот не преминул спросить об этом у Алексея Алексеевича.
— Не отрицаю. Я пригласил к себе домой Лену Озерскую и не вижу в этом ничего плохого.
— Очень интересно вы рассуждаете, коллега.
— Я пригласил ее потому, что ей негде было остановиться в ту ночь.
— Вы простите, но говорят совсем другое, чему я просто отказываюсь верить.
Алексей Алексеевич нервно дернул плечом.
— Не скрою, Лев Исаакович, Лена Озерская мне понравилась. И это тоже сыграло свою роль в том, что я ее пригласил. Потом она стала моей невестой. И тут, я полагаю, ничего предосудительного нет.
— Так вы считаете? — резко поднял голову заведующий. — После того как стало известно, что эта Озерская преступница?
— Да, — твердо ответил Алексей Алексеевич. — После того…
Заведующий считал Журбу серьезным адвокатом, и то, что услышал сейчас, показалось ему просто невероятным.
— Но вы понимаете, Алексей Алексеевич, как должен быть высок авторитет адвоката?
— Вполне.
— Сомневаюсь… Иначе вы не избрали бы себе такую невесту.
— Моя невеста отвергла меня.
— То есть как отвергла?
— Обыкновенно, как все женщины это делают, когда им не нравится мужчина…
— Дела-а… — протянул заведующий, — и, немного помолчав, добавил: — Но слухи, знаете, распространяются… И вы уж, пожалуйста, Алексей Алексеевич, как-то оградите свое имя.
В тот день домой он вернулся раньше обычного, в такое время, когда мать приходила из больницы. Настроение у него было плохое, и он, сославшись на занятость, уединился в своей комнате. Мать проводила его долгим взглядом. Она привыкла видеть сына после работы веселым и бодрым, но после того, как от них ушла эта девчонка, Алексей изменился, стал задумчивым, каким-то скрытным. Зинаида Михайловна зашла к сыну.
— Что случилось, Алеша?
Он оторвался от газеты, улыбнулся матери: дескать, все в порядке. Но улыбка была вымученной. Мать трудно провести, тем более, что-то скрыть от нее. Она повторила свой вопрос.
— Со мной говорил Лев Исаакович. Мой поступок для него аморален…
— И ты не защитил себя?
— Пытался, мама… Но, видимо, я походе на того сапожника, что ходит без сапог. Понимаешь, моя невеста — обвиняемая.
— Вот заладил: невеста, невеста… — раздраженно сказала мать. — Если разобраться, тебе она — никто…
— Хватит, мама! — вспылил Алексей Алексеевич. — Ты уже сделала свое дело…
Зинаида Михайловна отшатнулась от сына и, не скрывая обиды, вышла из комнаты.
Из кухни доносился запах борща, но аппетита он не вызывал. «Не надо было обижать мать», — думал Алексей Алексеевич. Обижать? Он сказал ей лишь то, что есть на самом деле. Если бы не она — все могло быть
иначе. Конечно, он ни в коей мере не снимает вину с себя. Разве не одна покорность руководила им? Пусть Лена запретила ему приходить и даже звонить. Но ведь можно было как-то иначе связаться с ней. Скажем, письмо написать или, еще лучше, прибегнуть к посредничеству Матвея Сергеевича. Уж он-то, наверняка, знает, как быть в таких случаях…
Говорят, без любимой дня нельзя прожить, а он, оказывается, может…
Странно как-то все получилось, несуразно. Он спокойно сидел, ждал невесть чего и дождался: Лена уехала не известно куда. Что же теперь? Как исправить ошибку? Алексей Алексеевич долго думал и в конце концов решил, что надо еще раз съездить на завод, побывать в бригаде и там все узнать о Лене.
Алексей Алексеевич пришел в бригаду Вильчицкого. Здесь по-прежнему кипела работа. Володя Ланченко, стоя к нему спиной, поднял с пола заготовку — две трубы крест-накрест, — укрепил ее на столе, а потом полоснул по кресту пламенем, словно раскаленным кинжалом. Адвокат отвел глаза от яркого света газовой горелки и подумал: «Ему сейчас не до меня…» Но ребята заметили его и, притушив горелки, подошли, окружая со всех сторон. Для них он был не просто бывший газосварщик, а человек, с именем которого связана реконструкция завода — новые корпуса возводились руками комсомольцев, во главе которых стоял Алексей Журба. Не меньший интерес вызывала и его нынешняя профессия — адвокат.
Ребята засыпали вопросами, а ему хотелось поскорее начать разговор о Лене. Помог Володя Ланченко.
— Как вы считаете, Алексей Алексеевич, вернется Лена? — спросил он.
— А ты как думаешь?
— Вернется… запуталась она — и бежать… Я был у нашего шефа, — Володя глянул в сторону «верхотуры», — когда ему звонил следователь. Характеристику, говорит, дайте какую следует, а не хвалебную оду, которую вы нам прислали… Тут шеф сказал как отрезал: «Все, что там написано, справедливо, и менять ничего не будем», — и трубку на рычаг р-раз! А потом спрашивает меня: «Правильно, Володя?» Я отвечаю: «Так точно!»
— Вот видишь, может быть, и Лену он так же пожалел?
— Ну нет, Матвей Сергеевич плохое помнит долго, а хорошее — еще дольше… На меня, например, уже заготовлена самая что ни на есть отрицательная характеристика, но пока ее некому предъявлять: я обхожу милицию десятой дорогой.
— Напрасно обходишь.
— Вот это сказали! — сделал удивленные глаза Володя. — Что же мне — целоваться с милиционером, особенно когда я «на взводе»?
— В общем, Володя, ты хороший парень, — сказал Алексей Алексеевич, опуская руку на плечо газосварщика.
Вроде бы ничего особенного и не произошло. Короткая встреча с ребятами — и он повеселел.
Конечно же, Лена не может не вернуться.