Никто не неволил его, и решение было принято после долгих раздумий, но вот тревожит душу какая-то непонятная боль, когда начинаешь обдумывать все по порядку.
Раньше Аркадий Гаев не знал сомнений. Все было просто: у него есть Вика. Что же еще надо? Лишь однажды он очутился на танцах в городском саду. Вика была на дежурстве, и он от нечего делать решил пройтись.
Гремела музыка, мелькали пары, улыбались глаза. Аркадий смотрел на танцующих снисходительно. Он чувствовал, что здесь лишний, и собирался уйти. Но в стороне, у самой ограды, заметил девушку в окружении парней. Они стояли, точно телохранители, а она, сверкая роскошной золотой прической, смотрела на всех скучающим взглядом. «Значит, не один я такой здесь», — подумал Аркадий и подошел поближе к обособленной группе. Он некоторое время наблюдал и за девушкой, и за парнями. Никто из них не танцевал. В чем же дело? И Аркадий, не отдавая себе отчета, шагнул к парням, плечом решительно отстранил одного из них и пригласил девушку на танец. Она внимательно посмотрела на него и протянула руку…
Он надолго запомнил эту протянутую руку. И совсем неважно, что произошло потом. После танца один из телохранителей зло бросил:
— Эта девушка больше не танцует!
Аркадий не удостоил его ответом и отошел. Но, как только заиграла музыка, он опять направился к незнакомке. Она улыбнулась ему.
— Хорошего понемногу…
Он с ненавистью глянул на торжествующих парней. Но сдержался: не затевать же драку. Аркадий стоял неподалеку до тех пор, пока не закончились танцы. Девушка изредка бросала на него взгляды. Он отвечал ей тем же.
Домой вернулся расстроенный и злой. Сгоряча решил, что завтра же пойдет снова на танцы. Но на другой день, встретив Вику, понял, что незачем гоняться за незнакомкой. Разве мог Аркадий тогда знать, что та девчонка или, как он ее мысленно окрестил, «Золотоволосая», появится у них в цехе. И именно в тот самый момент, когда он на пороге новой, семейной жизни.
Ну и что ж? Пусть она светит роскошным золотом волос, пусть сводит с ума ребят, вроде тех, что ревниво сторожили ее на танцплощадке. Он не будет в числе ее воздыхателей. У него хватит силы воли, чтобы не обращать внимания на заносчивую девчонку. Работает без году неделю, а уж ног под собой не чувствует. Впрочем, он сумел дать ей, что называется, поворот от ворот: мол, никакого нет желания продолжать разговор… Сказал, и очки на глаза… Но даже сквозь темные стекла он увидел, как у нее сразу затуманились от обиды глаза…
Будет ли он счастлив? А как же иначе! Его невеста — не первая встречная. Он знает ее с самого детства и помнит все до мельчайших подробностей: пушистую елочку, всю в разноцветных игрушках, и снежинку, будто ненароком залетевшую в комнату и упавшую на голубую шапочку худенькой чернявой девочки с серыми глазами. Девочку звали мудрено — Виквея, а он дал ей свое имя — Снежинка, так оно и прижилось к ней по сей день…
— О чем размечтался, милок?
Вздрогнув, Аркадий обернулся, позади стоял Матвей Сергеевич и хитро щурился. И такое вот лицо сегодня не у него одного: все в цехе щурятся и улыбаются, поравнявшись с его столом.
— О профсоюзном собрании, — ухмыляясь, ответил Аркадий и прикрутил горелку.
— Можно и на собрании посоветоваться, как профсоюзную свадьбу закатить.
— Собрание провести не мешало бы, — сказал Аркадий, — но с другой повесткой: о сокращении ОТК…
Матвей Сергеевич вдруг рассердился:
— Вам бы шуметь всей бригадой да предлагать, а расхлебываться за брак кому? Мне. Это что? — ткнул пальцем Матвей Сергеевич в фиолетовый косой шов. — Брачок.
Брезентовой рукавицей Аркадий выдернул из зажима заготовку и отбросил ее в сторону. Заготовка слабо зашипела, попав в лужицу воды на цементном полу, и стала иссиня-черной. Матвей Сергеевич несколько секунд недовольно смотрел на испорченное колено, потом подошел к газосварщику и, хлопнув его по плечу, примирительно сказал:
— Бывает, — взялся за подбородок и добавил: — Учитывая твое состояние, милок, так сказать, переходной период…
«И ничего ты не знаешь, Матвей Сергеевич, — подумал Аркадий, — Ничего…» А если узнает, то что изменится? Лишний раз мораль прочтет, когда все ясно и так: свадьба нужна. Снежинка будет с ним всегда, везде. И тогда позабудется и Золотоволосая, и сегодняшний день, заполненный думами, которые ничуть не помогают работать. А жить они тем более не помогут.
Аркадий снял очки, встал и решительно напомнил:
— Так не забудьте, Матвей Сергеевич, в воскресенье в два часа…
Матвей Сергеевич больше не щурился, смотрел поверх головы Аркадия вдаль, в дымный сумрак под пожелтевшей стеклянной крышей: может быть, вспомнил свою свадьбу.
— Был у меня дружок Федя, — задумчиво сказал Матвей Сергеевич. — Влюбились мы с ним в формовщицу Настю и считай лет пять ходили вместе, друг без друга ни на шаг. Неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы не война… Настя погибла во время бомбежки прямо в своем цехе, а Федя — в Берлине…
— И все же вы женились…
— Женился, — вздохнул Матвей Сергеевич и, натянув на лоб серую кепку, торопливо направился мимо шеренги сварщиков, осыпаемый холодным пучком искр.
«Женятся даже без любви, — облегченно подумал Аркадий, натягивая рукавицы, — а мне сомневаться просто грешно…»
Аркадий хорошо запомнил слова отца, часто повторявшего, что он даже в качестве свидетеля никогда в суде не был. Его отец Иван Прокофьевич — человек с чистой совестью. Он более тридцати лет простоял у мартена, и если бы можно было собрать всю сталь, сваренную им, получилась бы целая огненная река. Теперь отец на пенсии, мудрый и рассудительный, он тоже — за женитьбу, хотя кое-что ему и не нравится: сваха — набожная Лукерья Анисимовна, которая хочет взять к себе в дом зятя. Но, поразмыслив, отец и с этим согласился. Все-таки мать у Аркадия не родная, мачеха, и с невесткой могут быть нелады; принимал он в расчет еще и то, что в доме есть два подростка — сыновья от второй жены. Поэтому не перечил переходу Аркадия на жительство в другой дом, который, кстати, был не так уж далеко — наискось через улицу…
Иван Прокофьевич возлагал на сына большие надежды. Но надежды не оправдались: инженером не стал. Учился Аркадий с прохладцей, подленивался, кое-как закончил десять классов и в институт даже не пытался поступать: знал, что не поступит. Отец звал его на завод, к мартену, но сын рассудил иначе и сдал документы в техническое училище.
— Буду сварщиком, — сказал он отцу, и тот не возражал, так как уважал рабочие профессии. По окончании училища Аркадий попал на завод и с жаром принялся за дело. Особенных подвигов он не совершал, работал честно и прилежно, достиг самого высокого — пятого разряда. Недавно его назначили звеньевым, и он стал правой рукой бригадира.
Все шло у Аркадия Гаева ровно и гладко, единственное, что не ладилось, так это учеба. Бригада газосварщиков уже около двух лет была коммунистической, и. повышение образования каждого ее члена стало законом. Аркадий пробовал поступить в вечерний техникум, но у него ничего не вышло: провалился на первом же экзамене.
Собственно, он ничего другого и не ждал, потому что к экзаменам почти не готовился. В бригаде к случившемуся отнеслись снисходительно, далее посочувствовали. И Аркадий дал слово, что на следующий учебный год снова будет штурмовать вечернее отделение… «Возьму отпуск перед экзаменами, — решил он про себя, — и как следует позанимаюсь».
Одним словом, и в учебе у Аркадия Гаева намечался сдвиг с мертвой точки. «Что ни говори, а хорошо, когда везде полный порядок», — с удовольствием подумал он. И то, что он женится, тоже порядок, но уже с другой, бытовой стороны. И, само собой разумеется, семья у него будет крепкой, дружной, на зависть всем… Он любит Снежинку, потому и спешит к ней. Когда она рядом с ним, пропадают все сомнения, стоит только заглянуть в ее спокойно мерцающие глаза и, кажется, будто в них медленно кружатся голубоватые снежинки, а ее гладкие темные волосы, собранные кверху «шалашиком» и заколотые белой пряжкой, напоминают что-то новогоднее, торжественное… И так хочется поцеловать ее. Снежинка не очень-то одобряет такие его порывы, краснеет и оглядывается по сторонам: не видит ли кто-нибудь… «Скромная, милая, чудная…», — думал он о невесте, подходя к дому на высоком фундаменте с большими окнами и добротной крышей. Летом дом утопал в зелени, но сейчас выделялся лишь темно-коричневый забор, заново окрашенный к ноябрьским праздникам, а за ним виднелись вишневые деревья с облетевшей листвой.
Он привычно толкнул калитку, и в ответ раздался громкий лай, загремела цепь, и к забору кинулась собака. Калитка была уже заперта, и Аркадий забарабанил пальцами по шершавым дощечкам. В ответ собака подняла злобный лай.
— Космос! Наместо! — крикнул Аркадий.
Космос сразу же перестал лаять, узнав хозяина.
— Кто там? — раздался голос Лукерьи Анисимовны с крыльца.
— Я, откройте…
— Сейчас, зятек мой, сейчас…
Лязгнул засов, и калитка отворилась. Аркадий нагнул голову, чтобы не удариться о верхнюю перекладину, и зашел во двор. Космос, огромный и черный, натягивая проволоку, рвался к вошедшему, радостно взвизгивая. Аркадий ласково потрепал собаку за широкие короткие уши, погладил по лоснящейся спине.
— Ну, довольно, довольно, — укооризненно покачала головой Лукерья Анисимовна.
— Мы не часто видимся, — сказал Аркадий, обнимая собаку.
— О невесте чего не спрашиваешь?
— Ее разве нет дома?
— Ждала тебя и, не дождавшись, пошла за подвенечным платьем к портнихе.
— Я встречу ее.
— Не надо, чай не маленькая, не заблудится.
Аркадий отстранил от себя Космоса, направился в дом. В комнатах было душно, пахло ладаном. Аркадий снял плащ, повесил в прихожей. Лукерья Анисимовна прошла в зал, остановилась у стола, застланого белой скатертью.
— Садись, — предложила она, указав на стул напротив себя.
Аркадий сел и, глядя на желтые узловатые руки будущей тещи, приготовился слушать.
— Скажи мне, — неторопливо начала Лукерья Анисимовна. — Кого собираешься приглашать на свадьбу?
— А я уже пригласил, — ответил Аркадий и поднял голову.
Лукерья Анисимовна недовольно поджала сухие губы.
— Кого же?
— Всю бригаду.
— Я говорю о гостях. Сказано — молодо-зелено, — Лукерья Анисимовна покачала головой, повязанной темным платком, а потом решительно опустила руку на скатерть: — Сделаем, значит, так: позовешь начальника цеха, мастеров, ну, и Вильчицкого можешь… Он парень вроде бы дельный, глядишь, не сегодня-завтра инженером станет…
Аркадий слегка нахмурился, пододвинулся со стулом ближе к столу и, наклоняясь вперед всем корпусом, сказал:
— Правильно: Вильчицкий оканчивает институт и скоро перейдет на другую работу, и место бригадира освобождается. Кого вы думаете, мама, поставят на его место?
— Не знаю, ангел мой…
— А я знаю — звеньевого, Аркадия Гаева.
— Вот по сему, значит, начальство и нужно пригласить…
— Что же скажут тогда обо мне газосварщики, бригадиром которых я собираюсь быть?
— Хитер ты, зятюшка, — довольно проговорила Лукерья Анисимовна, и на ее суховатом, жестком лице промелькнула улыбка. — Положим, придут и те и другие, чем потчевать будешь?
— Об этом не беспокойтесь: деньги у меня есть, и профсоюз выделил…
— Ну тогда зови кого хочешь, — сдалась Лукерья Анисимовна и, разгладив желтыми скрюченными пальцами скатерть, встала: — Наверно, проголодался?
— Спасибо, я сыт, — отказался Аркадий.
Пока они разговаривали, пришла Вика и, увидев в прихожей плащ Аркадия, влетела в комнату с радостным возгласом:
— Как хорошо, что ты здесь! Я тебе что-то покажу…
— Что же? — поинтересовался Аркадий.
— Одну минуточку, — сказала Вика и скрылась в своей комнате.
— Можно было бы и потом, — проворчала Лукерья Анисимовна, встала и нехотя пошла к дочке.
Аркадий долго ждал. Наконец появилась Вика — в легком белом платье, с фатой, накинутой на черные волосы. Глаза ее сияли, и казалось, что в их бездонной глубине плавают крохотные снежинки, точь-в-точь, как в тот далекий вечер у новогодней елки…
— Ну как? — спросила она, поворачиваясь кругом. — Нравится?
Аркадий вместо ответа обнял свою Снежинку.
— Боже ж мой! — воскликнула она. — Помнешь!
— Да и пятно своими пальцами можешь припечатать, — недовольно заметила Лукерья Анисимовна.
Аркадий сразу же отпустил Снежинку и угрюмо сказал:
— Мне пора к старикам.
— Поужинаешь, а потом пойдешь, — сказала Вика и, увидев, что он нахмурился, спросила: — Ты что, обиделся?
Аркадий не ответил и сделал шаг к выходу, но Вика взяла его за руку и, виновато опустив глаза, тихо сказала:
— Я не хочу, чтобы ты уходил…
— Может быть, ему надо, зачем же задерживаешь? — вмешалась Лукерья Анисимовна.
— Останься, Аркадий, поужинаем, — упрашивала Вика.
— Ну что ты пристала к парню…
— Мама, — строго оборвала Вика, — лучше подогрейте нам ужин.
Лукерья Анисимовна сердито глянула на дочь и удалилась на кухню.
— Так-то вернее, — сказала Вика и, привстав на носки, поцеловала Аркадия в щеку. — Ты уже не сердишься?
— Я вообще не сердился…
— И неправда: глаза тебя выдают.
— Твоя мама уж слишком во все вмешивается.
— Аркадик, дорогой, не осуждай ее. Ведь она хочет только одного — нашего счастья и, конечно, опекает нас. Для нее мы — дети.
— Ух ты, ребенок, — Аркадий притянул к себе Вику.
— Я вот старалась для тебя: сшила платье, прическу сделала, а ты ничего этого не заметил, а взял да и смял своими ручищами.
— Ха-ха-ха, — рассмеялся Аркадий и снова обнял Вику.
— Пусти, Аркадий, у меня все косточки трещат! Медведь ты, и ласки твои медвежьи. Говоришь, что я Снежинка, а сам мнешь меня, как резиновую куклу.
Аркадий глянул ей в глаза, в них стояли слезы.
— Прости, дорогая, — виновато сказал он, опуская руки. — Это все оттого, что я тебя крепко люблю.
Вика не знала отца, и мать для нее была всем: кормилицей, другом и наставником, без ее совета она и шага не сделала. Мать не любила длинных речей, всегда говорила коротко и приучила дочь понимать себя с полуслова.
— Хорошо, мамочка, — отвечала Вика и принималась выполнять поручение, хотя порою оно ей и не нравилось. Правда, мать щадила свою худенькую, длинноногую девочку, а если и заставляла ее что-то делать, то по необходимости: учить молитвы и уроки. Молилась Вика с усердием, охотно: рядом с иконами висел в рамке увеличенный портрет ее отца. Отец глядел ласково, чуть печально. Из рассказов матери Вика знала, что он лежит где-то около древней Праги. Был он военным врачом, работал в их городе в госпитале, здесь и познакомился с матерью, а потом уже, под самый конец войны, уехал на фронт. Он прислал несколько писем и замолчал. Когда родилась Вика, его уже не было в живых. Стоя перед иконами на коленях, мать обращалась к богу, а Вика считала, что отец — это и есть бог.
Вике шел девятнадцатый год, и она уже давно не молилась с матерью. Но всякий раз, когда ей было трудно, девушка тайком заходила в боковушку и останавливалась перед портретом отца… Вика просила его помочь сдать экзамены (а их было много, этих экзаменов), умерить ее рост (она была выше своих сверстниц)… Разные были просьбы у девушки, и всем им внимал отец… И только о том, чтобы Аркадий стал ее мужем, она не просила отца — это само собой разумелось. «Наша дружба началась с того первого платья, которое твоя мачеха сшила мне», — шутила Вика. Аркадий сердился, не соглашался, твердил о новогодней елке. Может быть, и была эта елка, но она не помнила. Зато хорошо запомнила, как мать ходила делать примерки к мачехе Аркадия и брала ее с собой. Сначала ей не нравился рыжеватый мальчуган, а потом привыкла к нему, потому что он не дрался, как другие мальчишки, был смирный и показывал ей разные картинки. Так вот они и подружились. И ничего не было удивительного в том, что эта дружба привела к свадьбе.
Когда Аркадий и Вика приехали из загса, дом был полон гостей, и еще на улице их шумно стали поздравлять. Во дворе Игорь Вильчицкий открыл бутылку шампанского, молодым тут же дали бокалы, в которых вспыхивали огненные пузырьки; на мгновение все стихло, и лишь раздавался звон хрусталя. Потом кто-то закричал: «Горько!» — и опять поднялся невообразимый гам. Но вдруг на белое платье Вики упали дождевые капли, и она бегом кинулась в дом. Мужчины же, не обращая внимания на дождик, оставались во дворе, допивали шампанское, дымили сигаретами, среди них задержался и жених.
Аркадий, в черном костюме, белой рубашке и галстуке «бабочка», стоял в кругу ребят и довольно улыбался: ему приятно было их добродушное подтрунивание. Позади оставалась, пусть не всегда ровная, но понятная, полная радостей жизнь, а впереди предстояло новое, неизведанное.
Нарядные, улыбающиеся ребята крепко жали ему руку, желали счастья. «Вся бригада тут», — радостно подумал Аркадий. И вдруг тревожно вздрогнуло сердце: одного члена бригады не доставало… «Почему ее нет?.. Почему? Спросить об этом? Но зачем? Приглашены были все. И то, что она не пришла, ее дело». Аркадий нахмурился и отошел в сторону. Он не хотел думать о Золотоволосой. У него есть Снежинка — нежная, хрупкая, любимая. И ей, только ей, он посвятит себя. Аркадий подошел к Игорю Вильчицкому и, улыбаясь, предложил:
— Выпьем, друг, что ли?
На его слова обернулся начальник цеха и, щуря глаза, мягко поправил:
— Скажи лучше: посидим за столом, повеселимся…
— Пожалуй, ваше предложение, Матвей Сергеевич, более приемлемо, — засмеялся Игорь Вильчицкий.
— Бригада ведь против выпивок.
— Ну ладно, — примирительно сказал Аркадий, — я тоже за веселье на моей свадьбе.
И он уже больше не думал о Лене.