Под стеклянными сводами цеха стоял приглушенный грохот. Лена задержалась в проеме двери, чтобы осмотреться и вжиться в непривычную обстановку. Выждав несколько минут, она завернула в сторону лестницы, но ее остановил окрик:
— Поберегись!
Лена отскочила в сторону, и мимо нее проехал автокар, которым управляла девушка в красной косынке. «Вот бы и мне так», — подумала Лена.
— А, новенькая, — раздалось сзади.
Лена обернулась и увидела начальника цеха, который накануне принимал ее с Алексеем Алексеевичем на «верхотуре» — в своем кабинете под самой крышей.
— Уже оформилась? — спросил он, отходя от конвейера.
— Да, Матвей Сергеевич.
— Значит, можно и за дело браться?
— Непременно.
— Тогда идем.
Он повел ее серединой цеха, между внушительными квадратными опорами, удерживавшими крышу. Они подошли к худощавой девушке в очках и брезентовой спецовке.
— Принимай, Наташа, новенькую. Вчера я тебе о ней говорил, — и добавил, обращаясь к Лене: — Товарищ Скворцова — сменный мастер.
— Хорошо, — сказала Наташа Скворцова, сильно «окая». — Пойдем к бригадиру, — и сразу же двинулась на другую половину цеха.
Лена пошла следом.
— В конторе бы где-нибудь вам сидеть, — бросила она Лене, приостанавливаясь. — А у нас дело рабочее.
Лена не стала спорить со сменным мастером.
Бригадир в коричневой спецовке с прожженными полами отчитывал рыжеватого паренька:
— Еще раз повторится, переведем в уборщики…
— Да нет же, нет.
— Ну, иди.
— К тебе в бригаду, Игорь, ученица, — сказала мастер. — На прихвате будет…
— Добро, — сразу же согласился Игорь и, обращаясь к Лене, сказал: — Вам, барышня, спецовочку надо получить. Иначе ваша голубая блузочка станет черной… И потом на голову косынку… Искры у нас тут сыпятся, — глянул бригадир в сторону, где над железными столиками склонились газосварщики, — Кроме того, парней в цехе много, а им работать надо… — сказал он, протягивая Лене широкую твердую руку. — Газосварщики у нас со стажем!..
Лена пожала протянутую руку и, помолчав, добавила:
— У меня никакого стажа…
— Не беда, — сказал Игорь. — Идите в кладовую, получите очки, спецовку, подгоните ее по росту, — вот вам задание на сегодня. А завтра — начнем счет стажу.
Новенькая… Это пугало и льстило. Ей было непривычно и боязно от сознания, что она ничего не знает и не умеет. Но и приятно, что все внимательны к ней, а она беззаботно стоит себе, откинув назад голову, повязанную ярко-красной косынкой, шурша зеленоватым неподатливым брезентом. На любой ее вопрос ребята отвечают наперебой и с удовольствием.
— Эта деталька называется штуцером, — втолковывал ей напарник Володя, вертя в руках кусок водопроводной трубы с резьбой на конце.
— А если резьба длинная, то это уже сгон, — подсказал кто-то.
— Значит, сгон, — повторила Лена и, наклоняясь, потрогала ржавую трубу. — И что же я должна буду делать с этой «деталькой»? — подражая Володе, спросила она.
— Будем собирать водопроводные узлы, — ответил Володя. — Конечно, это не детальки для спутника, но, как говорит наш Матвей Сергеевич, без воды и спутники — ни туды и ни сюды, — пошутил он, но тут же стал серьезным: — Чтобы штуцеры не выпадали, их надо прихватывать…
— Прихватывать? — свела брови Лена, — Чем же?
Володя молча взял горелку, от которой тянулись два шланга, и поднес зажженную спичку к изогнутому наконечнику. Раздался хлопок — голубовато-желтое пламя замерцало, забилось и только коснулось стыка труб, как вокруг поднялась метелица золотистых искр.
Потоки ослепительного света били в глаза, и Лена, закрыв их рукой, сделала шаг назад. «Надо надеть очки», — подумала, дотрагиваясь рукой до своего кармана. Но Володя уже отвел горелку в сторону.
— Вот так и будем работать, — сказал он, сдвигая защитные очки на лоб. — Вы мне будете подавать узлы, а я — прихватывать их…
В эту ночь Лена плохо спала, беспрестанно думая об одном и том же — о встрече с матерью Алексея. Можно, конечно, было и не ехать на аэродром. Но они рассудили, что лучше встретить мать вместе. О знакомстве с девушкой, которая стала его невестой, Алексей Алексеевич матери ничего не сообщал.
Рано утром Лена пришла из своего общежития к Алексею Алексеевичу и занялась приборкой. Ей хотелось привести квартиру в такой вид, чтобы матери понравилось. Но работа не ладилась, и Лена приходила в отчаяние от своей, как ей казалось, неспособности добиться идеальной чистоты и порядка.
— Ну почему ты, Леша, повесил пижаму на стул? — укоризненно говорила она.
— Лена, дорогая, я всегда свою пижаму вешаю на стул, — весело отвечал он, довольный ее упреком и той хозяйственной стрункой, которая проявлялась у нее на каждом шагу.
В комнате Алексея она переставила кровать к другой степе, письменный стол перекочевал к окну, появились две розовые шапочки торшера. Алексей Алексеевич был рад этим переменам, так как они исходили от Лены.
Самолет приземлился вовремя, минута в минуту, и теперь катился, нацеливаясь своим тупым носом на группу людей, столпившихся за железной оградкой перед летным полем. Лена держала влажные стебельки гладиолусов и не спускала глаз с гудящей машины.
Алексей Алексеевич пытался что-то объяснить ей, но она из-за шума мотора не разбирала его слов и не старалась их понять: не слова были важны, а то, что случится через несколько минут после того, как замрет это рогатое, располневшее чудовище на маленьких колесиках и из его утробы заспешат по лестнице люди… Среди них будет мать Алексея… Как-то она воспримет появление их вдвоем? Может быть, спросит, холодно глядя на Лену: «А кто это?». Что ей ответить? Лучше промолчать. Пусть сын объясняется… Лена ведь просила его не спешить с «титулами» жениха и невесты, дождаться матери. Но Алексей Алексеевич и слышать об этом не хотел и все твердил: «Мать у меня добрая, она все поймет…» Может, так и случится… И тогда кончатся мытарства бездомной девчонки, и она станет жить, как все настоящие люди…
Наконец самолет замер, летчик выключил мотор, и над крыльями обозначилась темная крестовина пропеллеров.
Лена обернулась к Алексею Алексеевичу, робко предложила:
— Может быть, лучше ты сам?..
Он некоторое время не отвечал, пристально вглядываясь в спускающихся по трапу пассажиров, и затем как-то уж слишком серьезно произнес:
— Я «сам» — это значит с тобой, а ты «сама» — это значит со мной…
— Да, Лешенька!.. Да!..
— Мама! — вдруг воскликнул Алексей и, увлекая Лену за собой, устремился вперед. Лена, отставая, искала глазами ту, которую ждала и боялась.
И вдруг мелькнул китайский зонтик, и Алексей, обнимая мать, прижался щекой к ее седеющим волосам. Они на мгновение замерли: высокий нескладный парень и маленькая худенькая женщина. Лена не решалась приблизиться к ним. Однако Алексей не забыл о ней и обернулся назад, приглашая взглядом подойти. Лена столкнулась с каким-то мужчиной, извинилась и, приподняв букет цветов, протянула его будущей свекрови.
— Это вам, — сказала она и замолчала: «Надо было по имени отчеству — Зинаида Михайловна…»
— Лена, моя невеста, — пришел на помощь Алексей Алексеевич. — Ты ведь хотела, мама…
— Славная, — тихо произнесла Зинаида Михайловна, привлекла к себе Лену и поцеловала в зардевшуюся щеку.
На площади перед аэропортом их ждало такси. Мать села спереди и, как только машина тронулась с места, повернулась к Лене.
— Вы, наверное, учитесь?
— Нет, работаю.
— Кем же?
— Слесарем-прихватчиком.
Зинаида Михайловна вопросительно улыбнулась:
— Ты шутница, Лена.
— Нет, что вы, я серьезно. Это такое название — прихватчик. В самом же деле работа нехитрая…
Алексей Алексеевич предостерегающе толкнул Лену локтем, но было уже поздно. Мать, быстро глянув на шофера, отвернулась и замолчала.
В квартире было прохладно, тихо и уютно, на кухне жужжал холодильник. Зинаида Михайловна окинула взглядом свою комнату, где ничто вроде бы и не изменилось. Но наметанный женский глаз уловил перемену даже в мелочах: кровать была прибрана уж очень тщательно, ковровая дорожка постлана по-новому, чуть наискось, а на трюмо иначе расставлены бутылочки и флакончики. Все это выглядело аккуратно и красиво — тут сомнений не возникало у Зинаиды Михайловны. Но сам факт вторжения в ее обитель пришелся не совсем по душе.
— У нас обед, мама, во! — сказал Алексей и поднял большой палец кверху. — И приготовила его Леночка…
Ресницы Зинаиды Михайловны вздрогнули: откуда этот жест у сына? Конечно, от нее, этой невесть откуда взявшейся девчонки…
— Обедайте, — сдержанно ответила Зинаида Михайловна. — Мне не хочется…
— Мама, ты сердишься?
— Голова болит, Леша. Я лучше полежу.
Он легонько поцеловал мать в щеку и мягко сказал:
— Ладно, мама, отдыхай. Пообедаем позже. А я ненадолго отлучусь — у меня беседа в школе-интернате.
— Хорошо, сынок.
«Вот и уладилось», — обрадованно подумал Алексей Алексеевич и, не скрывая своего приподнятого настроения, появился на кухне перед Леной.
— Значит, так…
— Все слышала, — перебила его Лена, нервно сжимая пальцы рук, — Я тоже ухожу…
— Куда?
— К себе, в общежитие…
— Тебе ехать не меньше получаса в один конец… А я минут за сорок проведу беседу, и будем обедать.
— Вдвоем с мамой вам будет удобнее.
— Втроем еще удобнее.
— Ты, Леша, какой-то легкомысленный сегодня…
— Все влюбленные легкомысленны, — засмеялся Алексей Алексеевич. — Словом, договорились: ты остаешься, а я бегу, — и, не слушая больше возражений, умчался.
Лена осталась сидеть в той же позе — наклонившись вперед, подавленная и грустная. «Конечно, уйти мне нельзя, — думала она. — Надо подождать еще, поговорить… Может быть, и в самом деле женщина плохо себя чувствует. В самолете, говорят, укачивает». Сидеть стало невмоготу, и Лена принялась ходить по тесной кухне, настороженно прислушиваясь к тому, что происходит в комнате Зинаиды Михайловны. Но там было тихо.
Наконец Лена не выдержала и приоткрыла дверь.
— Вы спите? — шепотом спросила она.
— Заходи, — не сразу разрешила Зинаида Михайловна.
Лена вошла в комнату и увидела, что мать Алексея лежит на кровати, закинув руки за голову, и на ней бордовый с цветочками халат — тот самый…
— Как ваша голова, Зинаида Михайловна? — спросила она.
— Садись, — вместо ответа предложила Зинаида Михайловна, отодвигаясь и уступая ей место.
Лена осторожно села на край кровати.
— Как вы познакомились?
— Он меня от тюрьмы избавил.
— От тюрьмы! — ахнула Зинаида Михайловна, привставая с подушек. — Боже мой!
— Но я оправданная. Начисто.
Зинаида Михайловна схватилась за сердце и, тяжело дыша, повторила:
— Начисто…
— Вам плохо?
Ответа не последовало, и Лена не знала что делать. Она испугалась: «Зачем нужен был этот разговор?», — и бросилась в кухню. Набрав стакан воды, она вернулась в комнату. Но Зинаиде Михайловне уже стало лучше.
— За что тебя судили? — спросила она слабым голосом.
Лена наклонилась к Зинаиде Михайловне, с мольбой глянула в ее глаза:
— Не надо…
— Дело твое, Лена. Но раз ты что-то умалчиваешь, значит, не доверяешь мне. Так мы с тобой вряд ли сблизимся…
«Конечно, не сблизимся, — мысленно согласилась Лена. — Нужно открыться, другого выхода нет… Ведь она мать Алеши… А кому, как не ей, сказать всю правду?»
— Я зналась с ворами…
— Боже мой! — простонала Зинаида Михайловна, и в ее глазах отразился ужас.
Лена отшатнулась, пораженная горьким открытием: правда не помогла… Уйти отсюда, как можно скорее уйти!
— Простите, — дрожащим голосом сказала она и с трудом сдерживая слезы, выбежала из комнаты.
Она пересекала улицы и переулки, не отдавая себе отчета, куда и зачем направляется; ей хотелось лишь одного: уйти как можно дальше, где нет людей… И пусть себе живут, порядочные и культурные, она и без них обойдется и когда-нибудь докажет…
Забрела в сквер, чистенький, с песчаными дорожками и со скамейками, окрашенными в разные цвета, пошла тише и, увидев на повороте аллеи свободную скамейку, устало опустилась на нее. Спешить было некуда и незачем.
— Ба, кого я вижу, — раздалось сверху. — Королева…
Лена подняла голову. Перед ней стоял Шумный в белой с поперечными полосками соколке и весело улыбался.
— Откуда ты взялся? — недовольно спросила Лена.
— Из колхоза. Был на уборке урожая два месяца.
— Значит, решил исправиться? Я рада за тебя, Шумный.
— А я за тебя нет, — недовольно произнес Шумный и сел рядом с Леной.
— Интересно, почему не рад?
— Ты забыла пословицу: «Не по Сеньке шапка».
Лена нахмурилась, помолчала.
— Шапка и в самом деле оказалась не по мне…
— Вот видишь! — обрадованно воскликнул Шумный, придвигаясь к ней поближе.
— Разве я тебе когда-нибудь врала?
— Тогда дай твою лапку, Королева, — и Шумный крепко пожал ее руку. — Паршивый адвокатишка… Мы ему можем такое устроить! Мол, использовал свое положение, увлек неопытную девушку к себе на квартиру…
— Ох и подлец же ты, Шумный!
— Согласен. Но не по отношению к тебе…
— Тут ты герой, даже на суд не явился…
— Я ведь был в колхозе… Ладно, забудем прошлое, как говорят в кино, и помозгуем о будущем…
— О нем я позабочусь сама.
— Не будь слишком гордой, Королева. Есть одно великолепное предложение.
— Я твоих предложений слушать не хочу!
— О чем ты говоришь… Сейчас барахло трудно сбывать. Сейчас модно иметь дело с валютой: доллары, фунты, франки… — он оглянулся назад, — О тебе уже шла речь с одним солидным человеком.
— Вот как!
— Да, представь себе, твое поведение на суде понравилось… Я уже несколько дней караулю тебя в общежитии.
— Нет, Шумный, больше попадаться я не хочу.
— О чем ты говоришь… Риска почти никакого. Будешь иметь дело с солидными людьми, — он опять оглянулся на кусты сирени и уточнил: — С иностранцами. При твоей-то внешности…
— Ты начинаешь заговариваться…
— Королева, ты неправильно меня поняла. Будешь заниматься тонкой коммерцией, а личное обаяние кое-что значит…
— Ничем я, Шумный, заниматься не хочу.
— Вижу, ты не в настроении: адвокат, наверное, уже думает, как бы отделаться от тебя.
— Оставь меня в покое! — Лена резко встала и быстро пошла на центральную людную аллею.
Шумный проводил ее снисходительно-насмешливым взглядом.
Лена подружилась со своим напарником. Каждый раз перед сменой он сжимал пальцы в кулак и, протягивая вперед руку, предлагал:
— А ну-ка, попробуй.
Лена ощупывала его бицепсы и удовлетворенно отмечала:
— Железо…
— То-то, — не без гордости говорил Володя, и они принимались за работу.
И еще один парень был в смене, который то и дело бросал на нее взгляды из-за своего стола, звеньевой Аркадий Гаев. Но Лена делала вид, что не замечает его: пусть он первым подойдет, как тогда на танцах… Она хорошо запомнила тот случай — ребята долго злились: весь вечер ни с кем не танцевала и вдруг пошла с каким-то первым встречным…
Спустя несколько дней звеньевой подошел, но она еще ниже опустила голову, углубившись в работу.
— По-моему, у вас, девушка, сгон криво прихвачен, — сказал он.
— Разве? — удивилась Лена, взяла уголок и замерила. — Девяносто градусов. Тютелька в тютельку, — дерзко добавила: — Наверное, кое у кого глаз косит не в ту сторону…
— Мой глаз верный. А если уж он косит, то не зря…
— Не люблю самоуверенных косоглядов, — осадила его Лена, и звеньевой обиженно замолчал.
Они разошлись по своим рабочим местам, делая вид, будто ничего не случилось.
Постепенно жизнь Лены входила в нормальное русло. Большие неприятности оставили ее, а маленькие, вроде стычек с Аркадием Гаевым, не особенно волновали, они даже нравились. Шумный не появлялся, и она была рада этому. Остаток того памятного дня и весь вечер она проблуждала по городу, много думала и решила: будет жить одна…
Когда наутро ее позвали к телефону, она взяла трубку и сказала: «Не звоните и не приезжайте сюда, Алексей Алексеевич, я вас очень прошу». Он послушался и не приехал, и она была благодарна ему.
Однажды, возвратясь с работы, Лена увидела на столе у Софьи Глебовны, коменданта общежития, повестку. Комендант в смятении подала ей серый прямоугольник бумаги и спросила:
— Неужто за тобой еще что-то осталось?
Лена молча развернула повестку и, сдерживая дрожь, прочла вслух последнюю фразу:
— …Надлежит явиться к следователю прокуратуры в девять часов утра.
— Ты уж, пожалуйста, явись, — попросила комендант. — Я расписалась за тебя…
— Не беспокойтесь, Софья Глебовна, все будет в порядке, — довольно бодро сказала Лена и, комкая в руке повестку, тоскливо подумала: «Вот оно…».
В прокуратуру Лена направилась пешком: было свободное время, чтобы все обдумать. У перехода она задержалась, пережидая стремительно несущиеся машины, чистые и веселые, с пассажирами, которым не было никакого дела до нее. В сквере у скамейки, где встретилась недавно с Шумным, машинально подумала: «Где-то он сейчас?» И не стала гадать на этот счет: зачем он ей, принесший одни разочарования и беды… В аллеях заметна осень. Сухие листья усыпали землю, и Лена старалась не наступать на них.
Тропинка вывела к песчаной площадке с бетонной чашей фонтана: в мутной воде плавали обломки досок и разный мусор. Лена немного постояла, скрестив на груди руки, потом быстро пошла по широкой прямой аллее, упирающейся в трамвайные пути, там, за придорожными приземистыми акациями, виднелось двухэтажное здание прокуратуры.
Еще не было девяти, но Лена постучала к следователю, так как старушка вахтер сказала, что «он у себя запершись».
— Подождите немного, — услышала из-за двери, отошла чуть в сторону и села на стул.
Минут десять никто не появлялся, и в коридоре стояла настороженная тишина. «Затишье перед бурей», — думала Лена, разглядывая таблички на дверях. И слева, и спереди, и справа было написано одно и то же: «Старшие следователи». Лена с опаской глянула через плечо: «Прокурор». «Окружена со всех сторон», — горько улыбнулась она. В коридоре раздались чьи-то шаги. Лена ниже опустила голову: пусть идет себе мимо, кто бы там ни был. Но вошедший остановился прямо против нее.
— Здравствуйте, гражданка Озерская, — сказал он.
Лена подняла голову и вся похолодела: перед ней стоял прокурор Андреев, тот самый, который требовал для нее два года. На суде он был в легком сером пиджаке, без знаков различия, а сейчас в петлицах блестело по звездочке.
— Здравствуйте, товарищ майор.
— Я не майор, а младший советник юстиции, — мягко поправил ее прокурор. — Зайдемте ко мне, — предложил он, открывая дверь.
Они вошли в кабинет, небольшой и темноватый, с низким потолком; два окна выходили во двор, и все видимое из них пространство заткала золотистая листва; листья трепетали на ветру, срывались и летели, летели…
— Меня вот опять к вам.
— А вы не догадываетесь о причине? — быстро спросил прокурор, усаживаясь за письменный стол.
— Наверное, снова хотите направить меня в закрытку?
— Наоборот, будем всячески помогать вам, чтобы вы туда не попали.
— Интере-е-е-сно, — нараспев произнесла Лена, снизу вверх глядя в лицо прокурора: глаза у него были не колючие и не строгие, как на суде, а спокойные темно-серые; неужели отказался от своего мнения дать ей срок?.. — Что-то не пойму я, откуда у вас такая доброта?
— Не доброта, а искреннее желание помочь вам осознать свою вину, чтобы вы наконец раскаялись и обо всем честно рассказали…
— Меня суд оправдал! — выкрикнула Лена, срываясь с места.
— Судебная ошибка! Шумный арестован и дает против вас показания.
Ноги стали будто ватными, и Лена, боясь упасть, обессиленно опустилась на стул. Ей стало совершенно ясно, что на этот раз от тюрьмы не уйти. Не честные и хорошие люди будут с ней рядом, а те, из компании Шумного. Они, как чесотка: соприкоснувшись с ними, она заразилась. Как тут обойтись без радикального лечения, которое обычно проводится за колючей проволокой? Видно, не так уж не прав Андреев, когда требовал для нее два года лишения свободы? И все равно, пусть он даже тысячу раз прав, она не изменит своего поведения и не станет уподобляться тряпке и слюнтяю Шумному. Лена криво усмехнулась и с вызовом спросила:
— Что еще?
— Шумный заявил, что после суда адвокат Журба увлек вас в свою квартиру и там вступил с вами в интимные отношения, — жестким голосом сказал Андреев и отвел глаза в окно.
— Наглая ложь! — возмущенно крикнула Лена. — И вообще то, что было у нас с Алексеем Алексеевичем, никого не касается.
— Перемените тон, Озерская. Я ведь хочу с вами по-отечески, справедливо, как с дочерью хочу…
— Вы у своей дочери не стали бы выпытывать, с кем она спала.
— Не ради праздного любопытства я спрашиваю об этом…
— Алексей Алексеевич хотел на мне жениться…
— Жениться? — удивленно переспросил прокурор.
— Я преступница для вас, была, есть и останусь ею… Сажайте меня. Я ничего не скажу! Ни слова, — и она, уткнувшись лицом в руки, разрыдалась.
Кто-то открыл дверь в кабинет, но Андреев замахал руками, и дверь закрылась.
— Успокойтесь, — расстроенно говорил он девушке. — Я не хотел вас обидеть. Просто у меня такая служба, что надо до всего докапываться. Я хотел поговорить с вами начистоту, помочь вам хотел… И не потому, что я такой добренький: в свое время следствие не смогло разоблачить шайку Шумного, и мы ограничились лишь тем, что привлекли к ответственности вас — их жертву. Я, когда давал санкцию на ваш арест, надеялся, что вы раскаетесь и назовете своих дружков. Но вы этого не сделали. А теперь вот те, которых вы пожалели, льют на вас ушатами грязь… И если уж говорить откровенно, то у нас достаточно доказательств, чтобы поставить вопрос об отмене оправдательного приговора по вновь открывшимся обстоятельствам и привлечь вас к ответственности, независимо от того, сознаетесь вы или нет… Если вы не верите в мои добрые побуждения, отправляйтесь к следователю, который вас вызвал, и пусть все идет своим чередом.
— Но я не хочу вспоминать старое. С ним покончено, — сказала Лена и прямо посмотрела в глаза. — У меня есть работа, друзья. Зачем же вы хотите меня снова свести с Шумным?
— Наоборот. Я хочу вас развести.
— Меня — в женскую колонию, а Шумного — в мужскую… — горько улыбнулась Лена. — Теперь я уже это поняла.
— Если человека можно исправить без колонии, мы не торопимся…
— Но ведь я неисправимая и не хочу сознаться.
— Сегодня к следователю можете не ходить, даю вам сутки на размышление…
Соседка по комнате куда-то ушла, и Лена могла в одиночестве поразмыслить над предложением прокурора. Правда, нужно было сделать уборку — сегодня ее очередь, а потом на работу во вторую смену. Девушка быстро переоделась в старенькое ситцевое платьице и принялась мыть полы. Ловкие сильные руки орудовали тряпкой, оставляя влажные полукружья на четких узорных квадратах линолеума. Машинально следила она за полукружьями, машинально стирала их, выводя новые, более чистые, в которых отражались ее руки и волосы, и, не переставая, думала об одном и том же: сознаться или нет…
Допустим, возьмет она да и скажет все начистоту. Что тогда? Известно что: тряпкой она станет, которую сколько ни выжимай, а муть сочиться не перестанет: воровка… врунья… воровка. Каждый сможет ткнуть в нее пальцем, и возразить против нечего — сама ведь призналась… И ко всему этому — посадят. «Ох и хитрющий прокурор, — вслух размышляла Лена, — прикинулся добрым папашей и думает: клюну. Не на такую напал!» — и она энергично шлепнула тряпкой по сухому линолеуму. Казалось бы, решение принято, но мысли беспокойно толклись в голове, и ничем нельзя было унять эту толчею.
Лена так увлеклась домашними делами, что чуть не опоздала на завод, но молодой водитель такси подобрал ее на троллейбусной остановке, и через десять минут она входила в свой цех. Володя был уже на месте, в его руках весело гудела горелка. Увидев свою напарницу, он отодвинул горелку на край стола и согнул в локте руку.
У Лены радостно дрогнуло сердце: «Все, как прежде…». Немногим больше месяца она в цехе, а как привыкла к ребятам, да и работа у нее огненная, с фейерверком…
— Лет через пять ты, Володька, самого Юрия Власова догонишь, — произнесла Лена с нарочитой серьезностью, хлопнув парня по упругим бицепсам.
— То-то же, — крякнул Володя, улыбаясь. — У нас на сегодня, Ленок, срочный заказ — газовые узлы, — деловито сообщил он и снова взялся за горелку.
Закружились, завертелись золотой метелицей искры, и Лена, глядя на этот колючий и шумящий клубок, с надеждой подумала, что хорошо бы пустить его впереди себя, пусть бы катился, сметая с дороги все ее беды и горести.
Заученным движением она натянула на руки брезентовые рукавицы и принялась выбирать из вороха заготовок нужные ей трубы.
Работая, Лена краем глаза видела за дальним столом Аркадия Гаева. Он почему-то не обращал на нее внимания и даже ни разу не подошел. «Неужели что-нибудь знает? — с тревогой подумала, — Впрочем, узнает, рано или поздно…». И эта новая мысль опалила ее, да так жарко, что она расстегнула на груди спецовку. Лена тут же решила удостовериться в своем предположении и нарочно направилась мимо стола звеньевого, поравнявшись, первая поздоровалась. Аркадий смерил ее долгим взглядом, как можно равнодушнее ответил:
— Привет, товарищ Озерская.
— Начальничек сегодня что-то не в духе?
— Причина есть.
— Какая же?
— Это трудно объяснить.
— А вы попробуйте.
— Никакого нет желания, — сухо произнес Аркадий, надвигая на глаза очки.
«Так и есть — все знает», — похолодела Лена и, повернувшись к звеньевому спиной, медленно пошла к главному проходу.
Кругом спорилась работа, но Лене все вдруг стало ненужным и безразличным. Когда она шла в цех, то совсем не подумала, как поступит, если ребята узнают о ее прошлом.
Пока об этом знает лишь один человек, а завтра узнают все.
Сзади раздались гудки автокара, но Лена их не слышала, и какая-то женщина, объезжая ее, зло бросила:
— Раззява!
Смена наконец кончилась, и Лена восприняла это как-то по-особому печально — у нее было такое чувство, будто она навсегда расстается с цехом.
— Прощай, Володька, прощай, милый, — сказала она и поцеловала его в щеку, когда на улице им надо было расходиться в разные стороны.
Володька покраснел и смутился, но в темноте девушка этого не заметила.
— С чего вдруг прощаешься? — удивился Володя, оправившись от смущения.
— Ты очень, очень хороший парень, а таких мало на свете.
— Это я-то хороший? А кто синяки в цех приносит?
— И все равно — ты самый лучший, — Лена снова чмокнула его в щеку и, не сказав больше ни слова, ушла в темноту.
Несколько минут Володя стоял в недоумении, а потом догадался: стыков-то они сделали сегодня в два раза больше нормы.