Поведение Аркадия на собрании удивило и огорчило. Лена не могла понять, почему он так внезапно перестроился и у него не хватило духа сказать правду об их отношениях. «Мы изредка встречались, — лепетал он. — Но ничего серьезного между нами не было, просто поговорим и разойдемся. Теперь я понимаю, что поступал легкомысленно…» Как можно было так клеветать на самого себя! Ведь знала же она, что никакого легкомыслия с его стороны нет, что он любит ее. И она его любит не меньше. Почему же они должны скрывать это? Собрание для того и собирали, чтобы выяснить правду, а он струсил, пошел на попятную. Со стороны смотреть — оно вроде бы и правильно: человек осознал вину, дал слово исправиться… Но она-то знает, что на самом деле он смалодушничал, не решился сказать правду, и ничего, кроме вреда, ждать от такого собрания не приходится.
Эти мысли заставили Лену пойти после собрания не домой, а на лестницу, чтобы встретить Аркадия и попытаться, может быть, в последний раз выяснить: что же случилось?..
По ее расчетам, Аркадий еще не успел пройти здесь: она раньше ушла с завода, а он, наверняка, задержится.
Сырой холодный туман сковывал тело, и время тянулось мучительно медленно. Но Лена не могла уйти, слишком серьезный предстоял разговор. Она должна высказать Аркадию все что думает, а он волен поступить, как ему заблагорассудится. И она поймет его. Люди должны понимать друг друга. Так считает и Варвара Ивановна. «Конечно, лучшего мужа для тебя, доченька, чем Алексей Алексеевич, не сыскать, — писала она. — Но ничего не поделаешь, если полюбила другого… Тут уж деваться некуда. Может он, Аркадий этот, семью-то и не бросит, все-таки там жизнь уже налажена, да и жена любит его, как ты пишешь. И не нужно его наталкивать на развод. А тебе, дочь моя родная, придется нелегко, если любовь у тебя настоящая».
Слова эти глубоко запали в душу, помогли сказать на собрании правду. И никто не поднялся и не осудил ее: ребята поняли, кто из них двоих оказался неискренним…
Лена ходила по площадке и все время смотрела туда, где должна быть улица, скрытая в непроницаемом тумане, из которого изредка возникали темные фигуры людей, заставляя ее жаться к лестничным перилам. Но когда вниз по лестнице прошли четыре парня с красными повязками, страх улетучился: дружинники в обиду не дадут. И только их фигуры исчезли в черной мгле, как Лена услышала знакомые шаги, медленные и отчетливые, и поспешно приблизилась к фонарю, чтобы лучше было видно.
Аркадий появился на верхней площадке, глянул вперед и, не замечая девушки, пошел наискось к противоположной стороне лестницы. «Он не хочет со мной встречаться, — с отчаянием подумала Лена. — Да что же это такое?» — и она побежала вверх по ступенькам. Он стал как вкопанный и снизу показался огромным и враждебным. Она ждет целый час, вся продрогла и вымокла, а ему до этого нет никакого дела! Злость и обида захлестнули ее, она назвала его трусом. И, видя, что Аркадий все-таки уйдет, вцепилась в окаменевшее плечо своими слабыми озябшими руками…
Сознание вернулось только в больнице и с ним разламывающая голову боль и тусклый свет в окне. Больше ничего не было. Так длилось день или два — этого она не помнила, — потом сквозь тупую ломоту в висках появился немой вопрос: «Где я?» Прошло еще несколько часов, пока она смогла задать этот вопрос незнакомой женщине в белом халате.
— Все хорошо, — ответила сиделка. — Тебе сделали операцию.
Слова сиделки были не совсем понятны: «Что значит — операцию?» Спросить еще раз Лена не успела и снова забылась беспокойным сном, а проснулась — внезапно представила тот страшный миг: она летит куда-то, в бездну головой вниз; руки беспомощно ловят воздух и не находят опоры. И Лена, вскрикнув что-то нечленораздельное и вся дрожа, вцепилась руками в матрац. Больную с трудом успокоили, сделали укол, и она затихла. Но только на время. Когда лекарство перестало действовать, ей опять вспомнилось случившееся. «Почему Аркадий оттолкнул? — мучилась она в догадках. — Два дня назад он клялся в вечной любви. Обманывал? Не может быть! Струсил? Вероятнее всего… Или, возможно, ее слова, брошенные со злостью там, на лестнице, задели, оскорбили его? И как это она не сдержалась!»
Обвинив себя, Лена успокоилась. Новое утро принесло новые мысли. Сначала к ней пришел посетитель — молодой черноокий парень, достал из кармана, поднес к ее глазам маленькие часики и спросил:
— Узнаете?
— Мои часы.
— Чем вы можете подтвердить?
— Володькины заклепки на ремешке.
— Какого Володьки?
— Из нашей бригады… Ланченко.
— Откуда у него мои часы? — встревоженно подумала Лена и скосила глаза в сторону: под белым халатом виднелся темно-синий мундир с блестящими медными пуговицами. — Да это же милиционер, — испугалась она.
— Где вы оставили свои часы?
— Не знаю.
— Прошу вас вспомните. Это очень важно.
Лена не отвечала.
— Кончайте, — услышала она голос Петра Петровича и облегченно вздохнула: наконец-то милиционер уйдет.
И тот сразу же встал со стула и уже в дверях сказал хирургу:
— Как только больной будет лучше, дайте мне знать.
«Зачем я нужна? — силилась понять Лена. — Откуда у него мои часы?» — и ничего не могла вспомнить: боль разрывала затылок, и в глазах мельтешили огромные черно-красные жуки.
В последние дни Лене полегчало, взволновавшие ее вопросы утратили остроту. Из разговоров в палате она поняла, что все считают, будто на нее напали грабители. «Что же, пусть считают», — безразлично подумала она про себя. К Аркадию у нее нет претензий. Но когда-нибудь он поймет, что бесследно любовь не проходит и совсем непросто забыть все, что было между ними…
— Петр Петрович, — решительно произнес Аркадий. — Мне необходимо видеть больную Озерскую. Сейчас же!
— Зачем? — спросил хирург, продолжая заполнять историю болезни и не поднимая головы.
— Я не могу сказать.
— Вот как? — он продолжал писать.
— Вопрос очень серьезный.
— Для кого?
— Для меня и для нее.
Синяя ручка остановила свой зигзагообразный бег, хирург поднял голову.
— Озерскую нельзя сейчас ничем волновать, — раздельно произнес он. — Ей может быть хуже.
— Нет, она меня ждет.
— Откуда вы знаете?
— Знаю…
Петр Петрович встал, внимательно посмотрел в усталое лицо Аркадия и неожиданно разрешил:
— Пять минут, не больше.
Сестра ввела Аркадия в просторную палату. После темноватого коридора яркий свет из окон, за которыми на солнце искрился снег, ударил ему в глаза, и он первые шаги сделал наугад между никелированными спинками коек, затем остановился, ища глазами Лену.
— Она в самом углу, — подсказала сестра.
— Я здесь, — услышал он какой-то незнакомый голос.
Аркадий приблизился к окну, повернулся влево и очутился прямо над ней. Он глянул сверху в ее припухшие глаза и зажмурился от их голубого блеска.
— Садись, — предложила она очень тихо.
Аркадий неуклюже присел на стул у койки и только
сейчас заметил марлевую чалму на голове, закрывающую Лене весь лоб, бледные впадины на щеках и заострившийся нос. Ему надо было сказать ей много, но кругом стояла немая тишина — больные прислушивались…
— Прости, Лена, — произнес он без слов, одними губами, наклоняясь над ней.
И она поняла и ответила ему так же, губами:
— Грубиян.
— Не можешь?
— Другого — нет…
— А меня?
— Да.
Они молча смотрели друг другу в глаза, но разговор, понятный лишь им одним, продолжался.
— Твой совет нужен.
— В чем?
— Сидит.
— Кто?
— Мальчик семнадцати лет.
— За что?
— Будто ограбил тебя.
— Вот как!
— У него часы нашли.
— Странно.
— Как быть?
Лена замолчала, прикрыв глаза. Сердце сильно забилось, в висках заломило. «Опять прокурор, следствие, допросы, — лихорадочно думала она. — Промолчать? Но это бессовестно», — и после паузы сказала вслух:
— Иди к Андрееву.
— Посадит.
— Глупости.
Он почувствовал, что сзади кто-то подошел, и сразу замолчал. Это была сестра.
— Пора, — сказала она.
— Еще минутку.
— Меня послал Петр Петрович.
— Иди, — разрешила Лена и еле заметно чмокнула губами, посылая воздушный поцелуй.
Он сделал то же самое.
Она чуть приоткрыла глаза и удивилась сонной тишине в палате. Все спали, даже ее неугомонная соседка, сухонькая старушка, которая всегда бодрствовала, жалуясь на бессонницу.
Лене захотелось есть, хотя раньше, кроме мучительной тошноты, она ничего другого не испытывала. Она не знала, сколько сейчас времени, и не могла определить, как давно ушел Аркадий. Можно было, конечно, позвать сестру или сиделку, они где-то недалеко, но ей не хотелось беспокоить больных, и она решила потерпеть до утра. Тем более, что почуяла непривычную бодрость, сердце стучало ровно и упруго. «Живем», — засмеялась Лена, нащупала стул и осторожно погладила его мягкую спинку.
Аркадий снова придет, сядет у ее изголовья, и они будут разговаривать лишь взглядами. Потом она встанет на ноги, он возьмет ее за руку и выведет на улицу, где ветер качает тополя и ярко светит солнце.
Она лежала радостная и не услышала, как в палату вошла женщина в белом халате и приблизилась к койке.
— Не спите? — полушепотом спросила сестра.
— Недавно проснулась. И очень хочу есть, — улыбнулась Лена.
— Вы крепко уснули, и я не разрешила будить вас на ужин.
— Перебьюсь до завтра.
— Зачем же, вам оставили ужин. Я сейчас принесу, — сказала сестра и быстро вышла из палаты.
«Я где-то уже видела ее», — припомнила Лена, и безотчетная тревога проникла в душу. Она знала всех сестер и нянечек, а вот эту женщину вроде бы нет. Лена старалась восстановить в памяти что-то очень важное и не могла.
Через несколько минут незнакомая сестра вернулась в палату и принесла на тарелке два ломтика белого хлеба с маслом и стакан молока.
— Кушайте, — сказала она, ставя тарелку на тумбочку и садясь сама на стул. — Чай остыл, так я вам молочка принесла.
И хотя она говорила очень тихо и как-будто спокойно, черные глаза ее на бледном лице лихорадочно горели. Такие вот глаза уже однажды Лена видела. «Это же Вика!» — вздрогнула она, пораженная своим открытием, но вовремя сдержалась, больно закусив верхнюю губу.
— Кушайте.
— Спасибо. Уже не хочется.
— Я от чистого сердца, Лена…
— Не сомневаюсь.
— У меня нет зла к вам. За то горе, что вы причинили мне, бог вас уже наказал.
— Я не верю в бога.
— В кого же вы тогда верите?
— В людей.
— Вы разве не видите, как они норовят подставить ножку друг другу…
— Бывает иногда и такое.
— Из-за вас я выплакала реку слез.
— Простите меня, Вика…
— Какое может быть прощение, если вы крадете у ребенка его отца.
— У какого ребенка?
— Он у меня уже бьется под сердцем.
Лена зажмурилась, чувствуя, что она стремительно проваливается в чернильную черноту, и вдруг в бездонной глубине блеснул свет, вырывая из мрака серые холодные ступеньки.
— А-а-ай! — крикнула она.
— Что случилось? — подхватилась на кровати сухонькая старушка. — Помогите же ей, сестра.
Вика схватила флакончик с нашатырным спиртом, который стоял на тумбочке, и поднесла его к лицу больной. Придя в сознание, Лена увидела Вику, застывшую с флаконом в руке, и громко произнесла:
— Уйдите!
На пятиминутке разгорелись споры: одни откровенно осуждали Вику, другие старались смягчить ее вину.
— Медик в любом случае должен заботиться о здоровье больного, — запальчиво говорила сестра с густой челкой, недавно пришедшая в больницу. — А как поступила Гаева? Она довела тяжелобольную до обморока.
— Конечно, Вика неправа, — рассудительно заметила врач-невропатолог, полная женщина с близорукими глазами. — Но ее тоже надо понять: она печется не только о себе, сколько о своем будущем ребенке..
Вика сидела, облокотившись на матово-белый столик, в котором хранились разные лекарства, и ее худые плечи вздрагивали от еле сдерживаемых рыданий. За пятилетний срок работы в больнице ее впервые осуждали… Наверно, выговор объявят, а за что? Ведь не хотела она сделать больной плохо, просто думала обратиться к ее совести и чести. А вышло, что виновата, и все сотрудники, даже Петр Петрович, так или иначе признают ее виноватой.
— Виквея Станиславна заслуживает строгого наказания, — сказал в заключение хирург. — Но, учитывая долгую и добросовестную ее работу, ограничимся обсуждением. Что же касается больной Озерской, то без моего разрешения никому свидания с ней не давать.
Петр Петрович сел и вытирал вспотевший лоб, вспомнил, что увидеть Лену хотят многие: адвокат, который каждый день маячит в приемной, следователь из милиции, рабочие завода… Но ничего не поделаешь — пока придется всем отказывать: состояние больной тяжелое.
Хирург не преувеличивал: Лене было очень плохо. Лицо ее стало землисто-серым, глаза плотно закрыты.
— Эта ночная сестрица что-то сделала девчонке, — шептались женщины в палате.
— На поправку было пошла, сердешная, а сейчас опять…
— Это так сестрице не пройдет. У Лены есть знакомый адвокат.
— Адвокат? — громко переспросила какая-то больная. На нее зашикали, и разговор перешел на шепот.
Но до сознания больной, будто сквозь толстую стену, дошло это слово. Вот пришел бы он к ней, Лешенька… Но нет, не придет: обидела она его. Одна, совсем одна, и неоткуда ждать помощи. Лоб и щеки горели, и няня то и дело сменяла больной холодный компресс. Лена бредила, выкрикивая непонятные слова. Днем ей бывало легче, но она по-прежнему оставалась безучастной ко всему, почти ничего не ела. С ней пытались разговаривать — она ничего не отвечала. Тогда Петр Петрович спросил, есть ли у нее какие-нибудь желания.
— Позовите Алексея Алексеевича, — коротко произнесла она, не открывая глаз.
Лучистые морщины вокруг глаз хирурга озадаченно насупились, но он сказал:
— Мы позовем его, только ты, Лена, будь умницей.
— Буду.
Алексея Алексеевича разыскали по телефону.
— Сейчас приеду, — сказал адвокат в ответ.
В последний раз он видел Лену здоровой и бодрой, а тут перед ним была умирающая с отрешенным лицом, которая заботилась лишь об одном, чтобы он подготовил к неизбежному ее тетку — Варвару Ивановну.
— Поедем домой, — решительно предложил Алексей Алексеевич и попытался взять ее за руку, но Лена спрятала руку под одеяло.
Алексей Алексеевич горячо убеждал ее, но она будто не слышала его и не проронила ни одного слова.
В кабинете хирурга адвокат, такой смирный и послушный раньше, вдруг взорвался.
— Вы сделали ее затворницей, Петр Петрович, — потрясал он руками. — Она у вас зачахла, и я немедленно, слышите, немедленно увожу ее домой…
Петр Петрович был так удивлен перемене, происшедшей с Алексеем Алексеевичем, что даже не пытался ему возражать.
— Разве вы не видите, что она сдается без борьбы, что для нее смерть — избавление от всех страданий… Вы лечите тело, доктор, а вот о душе забыли совершенно и оградили больную от внешнего мира, где жизнь бьет ключом… Поэтому и не пытайтесь возражать, я забираю ее домой…
— Она не транспортабельна, — наконец возразил Петр Петрович. — Ей перевязки нужно делать.
— Дома сделаем! Еще лучше, чем здесь!
— Алексей Алексеевич, будьте благоразумны, успокойтесь… И поймите, что ваши предложения невыполнимы.
— Значит, все оставить так, как есть?
— Сегодня созовем консилиум…
— А я созову ребят, сюда придет весь завод.
— Целый завод, пожалуй, многовато, — улыбнулся Петр Петрович. — Но тем, с которыми она работала, кроме, конечно, бригадира Гаева, можно будет изредка приходить.
Лена, естественно, ничего не знала о состоявшемся разговоре. Но ее все-таки удивило появление в палате ребят из цеха. Первым навестил Игорь Вильчицкий. Он принес ранние весенние цветы подснежники, передал привет от сварщиков, пожелал больной быстрой поправки. Лена все слышала, отлично поняла, но глаз так и не открыла. Потом пришел Володя, грустный, подавленный, совершенно на себя не похожий. Он сидел тихо и лишь сморкался в платок. «Почему он такой? — думала Лена. — Куда девалась его веселость?»
— Расскажи мне что-нибудь, Володенька, — неожиданно попросила она.
Он вздрогнул, приподнял голову и, всхлипнув, выпалил:
— Наташа Скворцова замуж вышла.
— Да ну?
— Ходит добрая, радостная. Совсем такая, как предсказывал Матвей Сергеевич. «Выйдет Наташа замуж, — говорил он, — и мы ее не узнаем». И точно — не узнаем…
— За кого же вышла?
— В производственном отделе есть техник Черных Вася… Знаешь его?
— Не знаю.
— Так вот за него вышла.
— Передай Наташе, что я желаю ей счастья.
— Сама ей скажешь. Она собирается к тебе с мужем.
— Не может быть.
— Да! — хлопнул себя по лбу Володя. — Дядю Гришу знаешь? Ну, того старика, что на опрессовке?
— Знаю. Он мне о Насте рассказывал. Что с ним?
— «Москвич» выиграл по лотерейному билету. Говорит, ему этот билет чуть ли не насильно дали вместо сдачи в магазине. Хотел жаловаться на продавщицу. А выходит — «Москвич».
— Зачем он ему?
— Как зачем? Говорит, что старуху на рыбалку повезет…
В палате дружно рассмеялись, и Лена, поддавшись общему настроению, улыбнулась. В эти короткие мгновения общего веселья она вдруг почувствовала, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается… И, словно испугавшись своих мыслей, поджала губы и закрыла глаза.