В приемной миловидная девушка вежливо сказала: — Прокурор занят в выездной сессии областного суда.
— Но мне его необходимо видеть, — настойчиво повторил свою просьбу Аркадий, — и притом очень срочно, по весьма важному делу.
— Можете зайти к заместителю, он будет через полчаса, — посоветовала секретарь.
— Спасибо, — поблагодарил Аркадий, — но мне нужен Андреев…
На улице он задумался: «Куда же теперь?» Ясно было, что тянуть дальше нельзя: в тюрьме невинный человек, а преступник на свободе… «Где-то здесь живет Алексей Алексеевич, — вспомнил Аркадий, — Что, если пойти к нему», — и он быстро, почти бегом направился к телефонной будке.
Узнав в справочном бюро номер телефона, Аркадий позвонил на квартиру. Пока раздавались длинные гудки, он с испугом подумал: «Зачем спешу? Ведь завтра утром можно…» — и хотел положить трубку, но уже раздался чей-то неразборчивый голос.
— Алексей Алексеевич дома?
— К тебе, Алешенька, — произнес женский голос.
— Говорит Гаев, — торопливо сказал в трубку Аркадий, чувствуя, как на лбу выступают капельки пота, хотя мороз разрисовал стекла будки легкими узорами. — Мне нужно поговорить, просто необходимо…
— Так в чём же дело, заходи, — радушно пригласил адвокат. — Второй подъезд, квартира номер тридцать один.
Дверь открыл Алексей Алексеевич и посторонился, чтобы дать пройти гостю. Адвокат был в темно-синем вязаном свитере с белой полоской на воротнике. «До сих пор не бросает спорта», — отметил про себя Аркадий, снял ботинки и в одних носках вошел в комнату, посередине которой лежал недорогой серенький коврик. Он стал на него и с опаской взглянул на низкий потолок— люстра доходила ему почти до носа. Это заметил хозяин квартиры и весело засмеялся:
— Тут габариты для ниже среднего роста, а такому молодцу, как ты, и не развернуться…
— Тесновато, — согласился Аркадий и сел на маленький диванчик. — Квартиры-малолитражки все такие…
— Это у тебя, Гаев, дом, говорят, о пяти комнатах?
— Лучше бы его не было.
Алексей Алексеевич быстро глянул на гостя, но от продолжения разговора уклонился:
— Извини, я выйду на минуту.
Аркадий достал сигарету, нервно помял ее в пальцах. «И зачем только я пришел к нему? — расстроенно подумал, пряча сигарету. — Вообразит еще, что хочу с его помощью уйти от ответственности». Он шагнул к двери.
В коридорчике было темно, и Аркадий никак не мог найти свою шапку, шаря руками на вешалке.
— Я попросил маму ужин приготовить, — сказал Алексей Алексеевич и, включив свет, развел от неожиданности руки. — Ты куда, Гаев?
Аркадий виновато склонил голову, глянул исподлобья, не зная, как объяснить свое поведение.
— Пришел поговорить и вдруг уходишь. А ну, раздевайся, я не люблю, чтобы от меня удирали гости.
«А, ладно, — махнул рукой Аркадий. — Глупо уходить! Глупо!» Он молча стянул с себя пальто и с тоской в голосе произнес:
— Не гость, а преступник я… — и с нарастающим волнением продолжал: — Был у прокурора, но его нет, где-то на суде. А мне невозможно молчать дальше.
Адвокат пересел со стула на диван, тронул Аркадия за руку:
— Ты можешь все по порядку?
— Могу. Никакого нападения грабителей на Лену не было. Это я ее толкнул со ступеньки!
— Вот как! — воскликнул Алексей Алексеевич.
— Я пришел хлопотать не за себя, а за советом, как мне поступить, куда пойти и рассказать обо всем…
Лицо у него было исхудалое, глаза ввалились, и он весь как-то странно подергивался. Алексей Алексеевич видел, как жалок и беспомощен Гаев.
— Успокойся. Мы же договорились: все по порядку.
Аркадий качнулся и, сбиваясь, начал вспоминать с
того самого первого дня, когда он увидел в цехе Лену Озерскую…
Алексей Алексеевич сидел прямо, приподняв правое плечо, — так всегда слушал показания подсудимых. Но здесь были не просто показания, а исповедь отчаявшегося человека. Любовь вела его по своим лабиринтам и закоулкам, он слепо шел, пока не попал в тупик. И теперь хочет выйти из этого тупика с его, Алексея Алексеевича, помощью. Может быть, это ему и удастся. Есть люди, которым везет. Причем не мужеством и упорством они достигают своей цели, а чем-то другим, теми же исповедями, а то и слезами…
Алексей Алексеевич понимал, что не надо идти на уступки и размягчаться, но уже ничего с собой поделать не мог. Он узнал главное: Гаев столкнул Лену не умышленно, как он сказал вначале, а скорее всего по неосторожности. Куда уж тут обвинять этого человека — лежачего не бьют. Но правду, какой бы горькой она ни была, ему высказать надо.
Алексей Алексеевич пододвинулся поближе к гостю, так, что их колени соприкоснулись, и мягко произнес:
— Вот что я тебе должен сказать, Гаев, — он, немного помолчав, пригнул мизинец на левой руке. — Оставаться бригадиром ты не имеешь морального права. И поэтому из бригадиров уйди сам. — Алексей Алексеевич пригнул безымянный палец. — В партию тебя не примут: не выдержал ты кандидатский стаж.
— И судить меня будут, — добавил Аркадий и уронил голову.
Алексей Алексеевич разнял руки, откинулся на спинку дивана.
— Есть такая форма вины — неосторожность. Человек, хотя и не предвидит наступления тяжких последствий, но по обстоятельствам должен их предвидеть. Ну, как бы это тебе попроще объяснить? Пытаясь освободиться от Лены, ты, вольно или невольно, но столкнул ее на ступеньки лестницы. Уверен, ты этого не хотел. Но ты должен был предвидеть, что она может упасть. Вы-то стояли не на ровном месте.
— На самом краю лестницы… Но разве я мог знать, что Лена упадет и получит такой ушиб?
— А твое бегство с места происшествия? Ведь ты бросил девушку на произвол судьбы… И если бы не дружинники… Словом, — продолжал Алексей Алексеевич, — о случае на лестнице напиши прокурору подробно, во всех деталях… Чем скорее, тем лучше. Вот, пожалуй, и все.
Время было позднее, но Аркадий, молчаливый и подавленный, уходить не собирался. Втайне надеялся получить еще один совет — о том, как быть с Леной… Но адвокат не мог дать такого совета. Он сам нуждался в нем.
Происшествие на лестнице не на шутку встревожило прокурора Андреева: очень было похоже на месть валютчиков, например, Зеленой шляпы, личность которой никак не удается установить… Лена на днях должна была выехать в Москву на очную ставку с главарем валютчиков — Крамером, Григорием Борисовичем, как он отрекомендовался ей в поезде. И вот все сорвалось — девушка попала в больницу в тяжелейшем состоянии. Как тут было не предположить о злонамеренном покушении на ее жизнь. На ноги был поднят весь уголовный розыск города, и его усилия принесли неожиданный результат: нападение на Озерскую совершил подросток Тишкин, не имеющий никакого отношения к валютчикам. Но и эта, казавшаяся вполне достоверной, версия продержалась недолго. Заявление Гаева опровергло ее. Прокурор чувствовал, что в мелко исписанных листках правда.
Надо было во всем разбираться самому, положиться только на следователя он не мог. Тем более, что Рыжов еще совсем юнец, и его сумел обхитрить подросток. Если бы Гаев не сознался по своей доброй воле, не миновать конфуза… Андреев снял трубку, набрал номер. Он уже дважды опрашивал Петра Петровича, но тот был на операции и не мог подойти к телефону. Наконец хирург взял трубку.
— Как здоровье Лены Озерской? — спросил прокурор.
— Совсем неважное, — напрямик ответил Петр Петрович и, помолчав секунду, объяснил: — Ей было лучше, но потом внезапно наступило ухудшение.
— В чем же причина?
— У нее побывали бригадир с завода Гаев и его жена. По-моему, они-то и повлияли отрицательно на больную.
— Но я тоже хочу навестить ее.
— Исключено, Роман Маркович.
— Когда же будет можно?
— Я вам тогда позвоню.
Положив трубку, прокурор стал думать о том, что делать дальше. Вызвать и допросить Гаева? Но это уже должен сделать Рыжов. Из заявления Гаева было видно, что он не хотел зла Озерской. Допустим, Гаев говорит правду: он не толкнул Озерскую, а лишь отстранился от нее. Предположим, здесь простая случайность. Но Гаев видел, как упала Озерская. Этого он сам не отрицает. Почему же тогда убежал?
В уголовном кодексе есть статья об ответственности за оставление человека в беспомощном состоянии. Прокурор смутно помнил эту статью еще с институтской скамьи, на практике ему не приходилось ее применять. Он подошел к столу, из стопки книг, аккуратно уложенных рядом с письменным прибором, выбрал одну в темно-синей обложке. Полистав кодекс, нашел нужную, 111-ю статью и принялся читать вслух:
— «Неоказание помощи лицу, находящемуся в опасном для жизни положении… исправительные работы на срок до шести месяцев или общественное порицание». Слабовато. Совсем слабо. Женщина лежит на ступеньках с проломленной головой, а тот, кто может помочь, трусливо удирает во все лопатки.
Прокурор положил на место кодекс, опять подошел к окну.
Грязный снег и промерзлые стволы акаций навевали тоску. Андреев меланхолически постучал пальцами по оконному переплету, затем подошел к телефону, набрал номер.
— Товарищ Рыжов? Вы можете зайти ко мне с делом?.. — он запнулся, не зная, как назвать это дело. — Ну, с тем, по которому проходит потерпевшая Озерская… Буду ждать.
Прокурор опустил телефонную трубку на рычаг. Может быть, Рыжову не под силу это дело и его передать Хмаре?
Но сможет ли он быть объективным? Еще недавно ему не терпелось взять ее под стражу, и если бы не Варвара Ивановна… Впрочем, будь Озерская под стражей, голова осталась бы у нее целой. Андреев поймал себя на мысли, что именно так сказал бы Хмара. Озерскую незачем было брать под стражу. И то, что случилось с ней, вряд ли нужно связывать с ее прошлым.
Дверь открылась, и в кабинет вошел лейтенант милиции. Ловко щелкнул каблуками и, поднеся руку к козырьку фуражки, бойко доложил:
— По вашему приказанию, товарищ младший советник юстиции…
— Очень хорошо, что явились, — перебил прокурор и, кивнув на стул, сказал: — Садитесь и рассказывайте.
Рыжов, щелкнув замками коричневого из толстой кожи портфеля, достал дело — стопку не подшитых бумаг в обложке — и, взвесив их на руке, положил перед прокурором.
— Тут пока еще очень мало, — поспешно предупредил лейтенант, будто боялся, что прокурор станет читать материалы следствия.
Андреев придвинул к себе материалы дела и, не открывая их, спросил:
— Что вам мешает выяснить больше?
— Я не могу допросить потерпевшую.
— Зачем?
— На лестнице было двое. Если верить Гаеву, то все произошло совсем случайно.
— Допустим, потерпевшая подтвердит его показания?
— Тогда я просто не знаю как быть… Наверное, уголовное преследование придется прекратить.
— А если бы потерпевшая в результате этого случая погибла?
— Зачем все так усложнять?
— Озерская в тяжелейшем состоянии. Я только что звонил в больницу.
Рыжов снял фуражку, положил ее себе на колени и, усиленно моргая черными, будто подведенными, ресницами сказал:
— Понимаю, товарищ младший советник… И постараюсь докопаться до сути.
— Вот этого от вас я и хотел, — удовлетворенно произнес прокурор и отодвинул от себя папку. — Можете идти.
Но Рыжов продолжал сидеть.
— У меня к вам еще один вопрос, — сказал он и виновато потупил глаза. — Как быть с Тишкиным?
Прокурор удивленно глянул на лейтенанта.
— И кражи отпали?
— Не-е. Они подтвердились. Но ребята с завода просят отдать Тишкина в бригаду. Мы, говорят, из него человека сделаем…
— Вот как! А Тишкин как на это смотрит?
— Он желает в трудовую колонию для несовершеннолетних. Там, говорит, веселее: строем ходят, песни поют и в футбол играют, а вечером кино либо концерт… И потом о еде никаких забот: кормят строго по часам.
— Выходит, в бригаде ему будет хуже?
— По его понятиям — да.
— Тогда пусть идет в бригаду. Там есть Володя Данченко…
— Я его знаю.
— Вот к нему и прикрепите. И, кроме того, сами возьмите личное шефство над парнем. Надеюсь, на этот раз ему не удастся провести вас?
Следователь густо покраснел.
Что привело Лену на больничную койку, какие причины? Рыжов терпеливо искал ту трудноуловимую суть, которую он пообещал прокурору найти. Допрашивал все новых и новых свидетелей. Но истина не приближалась, а тонула в хаосе предположений и домыслов, заведомо неправильных, категоричных суждений. Вика, не стесняясь, утверждала, что Озерская — женщина легкого поведения, к тому же воровка, и поэтому у нее нет ни совести, ни чести. Рыжов предупредил ее об ответственности за дачу ложных показаний, попросил говорить правду, но ничто не действовало: Вика не жалела черных красок для обрисовки соперницы.
К концу допроса она разрыдалась, и следователь с состраданием смотрел на ее большой вздрагивающий живот, негодуя в душе: «И зачем только это Озерская лезет в чужую семью»!».
Однако негодование Рыжова вскоре угасло. На заводе о Лене отзывались рабочие хорошо, искренне сожалея о несчастье, которое с ней стряслось. Ничего из злых и оскорбительных предположений Вики не подтвердилось. Володя, Вильчицкий, ребята и даже Наташа Скворцова — все считали, что между Леной и Аркадием только дружба, а Костя Пятикоп сказал более определенно: «У них любовь».
Последним следователь допросил Алексея Алексеевича, чтобы полностью восстановить все обстоятельства, которые предшествовали встрече на лестнице. Рыжов, уважая адвоката, постеснялся вызвать его в милицию и сам поехал в юридическую консультацию. Они уселись за узким письменным столиком, какие были у всех адвокатов, и лейтенант, смущаясь, задал свой основной вопрос, который был ему неясен:
— Это правда, что она была вашей невестой?
— Да, я считал ее своей невестой, — сухо ответил Алексей Алексеевич, неприятно задетый откровенным вопросом. По его мнению, это не имело отношения к делу и к тому, что случилось потом с Леной.
— Но ведь она встречалась с другим.
— По-моему, товарищ лейтенант милиции, вам и следовало бы записать в протокол об этом «другом» — о бригадире Гаеве.
— Вы считаете, что Гаев виновен?
— Умышленно причинить Лене тяжкие телесные повреждения он вряд ли хотел, а вот грубая неосторожность у Гаева налицо.
— А насчет неоказания помощи потерпевшей?
— И это тоже.
Рыжов считал, что Алексей Алексеевич, безусловно, заинтересован в исходе дела. Но его ответы были вполне объективны и целиком совпадали с мнением следователя. Правда, мнение это было неокончательное, поскольку без допроса Озерской нельзя было составить полной картины событий. И поэтому Рыжов внес в протокол только факты, сообщенные ему адвокатом. Закончив допрос основных, намеченных по плану свидетелей, лейтенант милиции отправился к прокурору.
Андреев слушал доклад лейтенанта, а сам нетерпеливо пробегал глазами протоколы допроса свидетелей.
— Таким образом, тут мы имеем случай настоящей любви, — монотонно закончил следователь.
Андреев оторвался от исписанных листков, с любопытством посмотрел на лейтенанта.
— Настоящая, говоришь?
— Так утверждают свидетели.
— Со стороны обоих?
Рыжов подпер голову рукой, уставился в тонкую переносицу прокурора. Чему только ни учили в милицейской школе: праву, философии, всевозможным служебным уставам. А вот как точно определить, где любовь, а где что-то другое, кажется, нет: не было ни такой дисциплины, ни таких учебников. Самому же еще не пришлось ее испытать. Правда, секретарь в приемной прокурора, обладательница длинных ресниц, мило улыбается ему, и от ее улыбки на сердце становится как-то томительно-грустно. Но, может быть, она всех, и его в том числе, так встречает?
— Не могу я точно сказать, товарищ младший советник юстиции.
— А кто может?
— Наверное, сама потерпевшая. Говорят, ей уже лучше.
Андреев позвонил в больницу. На этот раз ему разрешили навестить больную, и примерно через час он вошел в палату.
Лена прикрыла левый глаз простыней — над ним еще держалась нездоровая отечность — и удивленно, нараспев произнесла:
— Крестный… Неужели Аркадий еще не рассказал?..
— Хотелось бы послушать вас…
— Наклонитесь ко мне поближе, — попросила Лена.
Андреев исполнил ее желание, ощущая сильный запах йода, перемешанный с какими-то духами.
— Я запуталась, крестный, — шепотом сказала она. — И его запутала. Влюбилась по уши. А у него жена, ребенок будет… Лучше мне умереть.
— В наше время умирать от любви не годится.
— А что же остается делать?
— Вступить в брак с любимым и счастливо жить.
— На несчастье других не построишь счастья. Тот, еще не родившийся ребенок всегда будет стоять между нами. У других папы, а у него — кто? Плательщик алиментов?
— Но ведь оставляют детей и устраивают новые семьи!?
— Эх, прокурор, прокурор… — неодобрительно произнесла Лена, упуская край простыни: лицо ее было пунцово-красным. — Вам к ответу привлекать тех устроителей семей, а вы, оказывается, защищаете их…
— Правильно, — вмешалась соседка Лены, сухонькая старушка. — Нынешняя молодежь распустилась донельзя: не успеют сойтись, как уже расходятся… А милиция и суд будто и не видят что творится.
— У меня зятек дочь с тремя детьми бросил, — сказала больная, лежавшая у самого входа. — К молодой подался. И никто ему ничего.
Андреев озадаченно оглядел палату, чувствуя свой промах: иначе надо было с Леной вести разговор. И в свое оправдание не совсем уверенно произнес:
— Вы меня, товарищи женщины, не так поняли, — и, увидев, что его со вниманием слушают, продолжал: — Наше общество, конечно, борется за крепкую, здоровую семью. При решении вопроса о расторжении брака в первую очередь учитываются интересы детей. Но бывает, что муж и жена — совершенно разные люди, случайно вступившие в брак. Их совместная жизнь вряд ли пойдет на пользу детям. Поэтому какой же смысл во что бы то ни стало сохранять такие семьи?
— Оно, конечно, особого смысла нет. И все-таки там, где дети, за семью надо горой стоять.
Прокурор согласно кивнул головой и обратился к Лене:
— Мы утомили вас?
— Немножко, — улыбнулась девушка и опять попросила Андреева наклониться к ней. — Не надо его строго наказывать, — еле слышно произнесла она.
— Но и так оставить нельзя.
— Не разлучайте Аркадия с семьей… Вы должны пообещать мне это.
Андреев на мгновение задумался, и в его глазах мелькнула колючая тень, но тут же они стали ласковыми и добрыми.
— Постараюсь, — прошептал он и громко добавил: — Поправляйтесь, Лена.
— Постараюсь, — повторила она его слово и, лукаво поведя глазами, добавила: — Не забывайте меня, крестный.