Еще, наверное, не было и семи часов, но туман, смешанный с заводским дымом, ускорил приход ночи, глухой и темной, какие бывают зимней снежной порой. Сырые грязные капельки влаги оседали на лице, попадали за воротник, и Аркадий, кутаясь в плащ, устало шагал по тускло поблескивающей полоске асфальта. Справа чернели стволы деревьев, похожие на людей, и, внезапно выступая, пугали.
Аркадий инстинктивно жмется к слабому свету в окнах, который хотя и не виден, но ощущается светлыми пятнами на черной, бесконечной стене тумана. И рассеять эту мглу нечем, да, наверное, и не надо: все, что должно было совершиться, совершилось. Он сказал ребятам: «Никаких встреч больше не будет, ни во время работы, ни на «стыках» смен, ни после. Одним словом — конец». И он, Аркадий Гаев, сдержит свое слово, и пойдет у него жизнь ровная и тихая. Да и как можно иначе, ведь будет ребенок — де-воч-ка! Глазки у нее будут голубые. Хотя почему голубые? У него серые, у Вики черные. Но у Лены… «Фу ты, при чем здесь она!» — подумал Аркадий и зашагал быстрее.
Широкая лестница круто уходила в туман. Бетонные ступеньки тускло блестели от влаги. На площадке, разделявшей лестницу на два марша, в неярком матовом свете фонаря кто-то маячил. «Наверное, влюбленный», — решил Аркадий и взял влево. Но темный силуэт качнулся и бросился наперерез по ступенькам, дробно стуча каблучками. Аркадий замер как вкопанный: к нему поднималась Лена. «Зачем она это делает, — лихорадочно думал он. — Ведь все кончено. Навсегда!»
Она остановилась ступенькой ниже, задыхаясь. На ней был темный платок, и из-под него выбились пряди волос, мокрые и растрепанные. Он упрямо нагнул голову, готовясь молча пройти мимо, но она схватила его за руку.
— Ты куда? Трус!..
Аркадий весь выпрямился, но Лена не отпускала его, повисая на плече. И он с какой-то необъяснимой злостью дернулся всем корпусом, чтобы оторваться от нее. И вдруг почувствовал неожиданную легкость в плече. Еще не понимая в чем дело, он услышал надрывный крик:
— А-а-ай!..
Этот крик оглушил его, он донесся откуда-то снизу, из черной глубины. И тут же по ступенькам застучали шаги, раздались голоса, много голосов. Аркадий несколько мгновений стоял, не зная, что ему делать, потом чей-то голос, громкий и отчетливый: «Ее хотели ограбить» вернул ему сознание, и он со всех ног бросился в сторону от лестницы, к темным зарослям кустарника.
— Держи его! Держи!
Аркадий, не раздумывая, перемахнул через кустарник, ткнулся коленями во что-то липкое и тут же подхватился, побежал по крутому откосу, скользя и падая. А с лестницы неслось:
— Стой! Стой!
Домой он пришел поздно с таким расчетом, чтобы не встретиться с Лукерьей Анисимовной: она обычно в половине одиннадцатого принималась молиться в своей боковушке, и это длилось не меньше получаса, а затем ложилась спать.
Аркадий осторожно открыл калитку и зашел в кухню.
В печке чуть тлел антрацит, на плите стояла кастрюлька с ужином. Аркадий зажег свет и зажмурился, радуясь теплу и тишине. Там, на лестнице, задержись он, был бы долгий нервный разговор, слезы и упреки. Здесь все мирно и обыденно, здесь ничего этого не будет.
Аркадий не спеша разделся, долго и тщательно очищал от грязи пальто и костюм, пытаясь не думать о случившемся. Ужинать не хотелось, и он босиком, осторожно ступая, прокрался мимо боковушки, вошел в спальню, сдернул бордовое, расписанное яркими цветами покрывало и улегся в кровать. Но сна не было. Мысли одолевали, непонятные и кошмарные. Вначале ему казалось, что за ним вот-вот придут и заберут в штаб дружины. «Ну и ничего страшного, — успокаивал он себя. — Заберут и отпустят, ведь не станет же Лена клеветать на меня».
Потом он решил, что она ничего не сказала об их встрече. Не такая Лена дура, чтобы тут же и признаться. Она в тюрьме следователю не призналась. Вполне возможно, что она не стала возражать против версии дружинников о грабителях: так проще было уйти от расспросов. Лена умница, а вот он испугался и побежал.
Сон начинал туманить голову, но новая мысль отогнала его: почему Лена закричала? Хотела, чтобы он не уходил или это был крик перед опасностью? Холодный пот прошиб Аркадия. Перед глазами, как наяву, представилось недавно пережитое: раскинутые в стороны руки Лены и отчаянный вопль: «А-а-ай…» Так и есть: она испугалась, лишившись опоры — его плеча, и, может быть, даже упала. Нет! Нет! Падения не было — он не слышал. Тогда почему же на лестнице поднялся переполох? Сам он создал эту шумиху, удирая со всех ног. В тот миг можно было подумать о чем угодно… Но вот сейчас все случившееся представляется иначе.
Он поступил жестоко, не поговорив с Леной. Но разве он мог поступить иначе? Судьбе было угодно покрепче привязать его к Вике, и, хочет он того или нет, оставить ее теперь немыслимо. После того ужасного случая в сквере она перенесла нервное потрясение, тяжело болела, и он дал себе слово бросить Золотоволосую… Однако не сдержал свое слово: Лена занимала все мысли, не видя ее, он не мог дышать, работать, жить. Раньше он смеялся, когда слышал разговоры о чьей-то безумной любви. «Баловство это, выдумки», — твердил он не раз. Какой же он был тогда тупица!.. Аркадий стал встречаться с Леной почти открыто и частенько поздно возвращался домой. Целая буря обрушивалась на него. Вика безутешно рыдала в боковушке, а Лукерья Анисимовна смотрела на зятя с ненавистью. Все шло к тому, что он должен был сделать свои первый шаг на новом пути. И он уже не сомневался, что сделает его, когда узнал, что Вика побывала у парторга завода.
— На собрании все решится, — сказал он Лене. — Не может быть, чтобы ребята остались глухими к нашей любви.
— Не может быть… — эхом откликнулась Лена.
Они очень ждали собрания, чтобы поговорить обо всем честно и откровенно. И вот сегодня, а может быть, уже вчера (Аркадию не хотелось смотреть на часы), рано утром Вика подошла к нему смущенная и робкая.
— У нас будет ребенок, — тихо сказала она, опустив ресницы.
И он опять дал слово, сначала Вике, а потом перед лицом всей бригады: «Никаких встреч…» Вел он себя смиренно, как раскаявшийся грешник. Зато Лена не раскаялась. «Я, — говорит, — люблю его и буду любить всегда». «Но у него семья, будет ребенок», — сказал Игорь Вильчицкий. Он, хотя и был уже начальником цеха, но по старой привычке пришел на собрание бригады.
«Если может, пусть живет с семьей», — и, гордо подняв голову, Лена направилась к выходу.
Не надо было с ней так грубо на лестнице… Может быть, она хотела сказать ему свое последнее слово, а он побоялся выслушать. Трус! Куда тут денешься…
— Ужасная ночь! Еле стою на ногах…
— Хоть чайку попей.
— Горячий? Пожалуй, можно. Вот только разденусь…
— И кто же это ее так?
— Говорят, бандиты.
Невнятный отрывистый шепот проник в сознание, отогнал сон. «О чем она? — тревожно подумал Аркадий, — Не может быть!.. — и он с силой вдавил голову в подушку, будто хотел остановить то страшное, что вот-вот должно обрушиться на него. — Да нет же! Это что-то другое, какая-нибудь сложная операция, так бывало и раньше…»
На кухне, куда перешли мать и дочь, разговор продолжался, но очень тихо, и слов разобрать нельзя было. Аркадий приподнялся, прислушался. «Как долго она возится со своим чаем… Хотя, кажется, идет», — определил он, услышав шаги в столовой, и закрыл глаза. Вика сняла тапочки, осторожно приподняла край одеяла, обдав холодом, и тихонько легла рядом.
— Ты спишь, Аркадий?
— А?.. Что?..
— Ну спи, спи! — она обхватила его руками, прижалась худеньким холодным телом. — Спасибо тебе, родной…
— О чем ты?
— Я знаю, что было на собрании.
— Откуда?
— Корнеевна, наша санитарка, рассказала. Мы ее ночью вызвали из дому.
— Что у вас там стряслось?
— Потом, родной, потом… Я ужасно хочу спать.
«Значит, ничего страшного, — облегченно подумал Аркадий. — Иначе разве бы она не рассказала». Он лежал, не шевелясь, слушая ее ровное дыхание. Она, словно ребенок, прижалась головой к его груди и тихо посапывала. «Моя Снежинка, — прошептал Аркадий, — теперь у нас жизнь пойдет гладко». Пусть его поступок труслив, даже груб, но во имя этой слабой, любящей женщины, во имя ребенка, который у них будет, он не должен был встречаться и говорить с Леной. Все кончено, теперь это поймет и она.
Он спал часа два, не больше, и ему надо было уснуть во что бы то ни стало, но непонятная тревога не давала сомкнуть глаз, нагнетала беспокойство.
Несчастье случилось с женщиной, иначе почему бы Лукерья Анисимовна спросила: «И кто же это ее так?» «Как кто? Да я же», — чуть не крикнул он и зажал рот. Вика сонно зашевелилась, убрала руку с плеча. На кухне звякнула крышка о кастрюлю. Аркадий почувствовал, что у него нет больше сил оставаться в неведении, и, стараясь не разбудить жену, потихоньку встал с постели, нащупал в темноте тапочки и вышел на кухню. Глянул на ходики.
— Ого! Уже половина седьмого.
— Спешат малость, — обозвалась Лукерья Анисимовна, возясь около газовой плитки.
Аркадий немного постоял, потирая ладонями бугристые мышцы рук, не зная, как начать разговор. Но теща помогла.
— Вика еле живая приехала из больницы.
— Наверное, какая-нибудь сложная операция?
— Всю ночь с Петром Петровичем череп сшивали этой, как ее… Ну да твоей разлюбезной…
— Лене?!
— Тебе виднее, как ее звать. Добегалась, шлюха…
— Замолчите! — крикнул Аркадий, сжимая кулаки.
Лукерья Анисимовна подняла голову, насмешливо поджала сухие губы.
— Я, слава богу, еще с целым черепом, и молчать мне нечего. А вот твоя, как ее… в беспамятстве, и выживет ли — еще не известно…
— Вы изверг! — Аркадий угрожающе двинулся к теще.
— Чего глаза вытаращил?.. Бей! Тебе нетрудно, видно, это сделать…
Еле сдерживая себя, Аркадий вышел из кухни. «Как же теперь быть? Как быть?» — мысленно спрашивал себя и не находил ответа. Он не стал делать зарядку, лишь побрился и принял холодный душ. Затем тщательно выгладил высохшую за ночь одежду. «Никаких следов не осталось от вчерашнего происшествия, — подумал он, натягивая на себя брюки. — И, если молчать, никто не узнает…» Есть не хотелось, и Аркадий попытался уйти, не позавтракав. Но Лукерья Анисимовна остановила его.
— Садись за стол, — строго приказала она и, смягчившись, примирительно добавила: — В жизни всякое бывает, и нечего косяки подавать. Сам всю кашу заварил…
«Конечно, не надо ссориться с тещей», — молча согласился он и сел за стол.
— Я чуть свет встаю, гну спину, и все вам неладная… — обидчиво продолжала Лукерья Анисимовна. — Вот умру, тогда узнаете, каково без меня…
Очутившись на улице, Аркадий понял, что не может не пойти в больницу. Он должен увидеть Лену или хотя бы узнать о ее состоянии. Возможно, ей нужна помощь. Он все сделает, только бы она поправилась, только бы ей было хорошо…
В больницу Аркадий приехал трамваем и быстро побежал в приемное отделение, но там было сонно и тихо. Прямо перед собой он увидел окошко, заставленное дощечкой, и постучал. Никто не ответил. Наконец окошко открылось. Появилось женское лицо.
— Что вы стучите? — недовольно спросила женщина.
— Тут у вас лежит Лена Озерская. Знаете?
— Не-е…
— Ей ночью операцию сделали.
— Это которой бандиты голову провалили?..
— Да, да. Как она?
— Лежит в палате.
— Можно ее повидать?
— Спрошу дежурного врача.
Вскоре санитарка вернулась, с любопытством оглядела Аркадия и пригласила следовать за собой. Они поднялись на второй этаж. Дежурный врач — молоденькая приветливая блондинка — привстала навстречу и, вздохнув, сказала:
— Это ужасно.
Аркадий вздрогнул: где-то он уже слышал эти слова. «Ах да, Вика сегодня утром…» Потупив голову, он как можно тише, словно боялся, что его услышит жена, спросил:
— Можно к ней?
— К сожалению, нельзя. Петр Петрович строго-настрого приказал не пускать никого, даже следователя. Здесь уже были из милиции, им я тоже отказала.
— Спасибо, — перебил Аркадий словоохотливую блондинку и хотел уйти, но она продолжала рассказывать:
— Они исправно являются в больницу, а вот грабителей ловят не очень-то исправно. Однажды был у нас случай.
— Простите. Я должен уйти: мне на работу.
Находиться здесь и слушать, как ему казалось, бестолковые разговоры было невмоготу. В голове стоял туман, хотелось остаться одному, чтобы переварить заново в себе это «ужасное», которое он сотворил.
— Корнеевна, проводите товарища, — сухо распорядилась дежурный врач.
Выйдя на лестницу, он спросил у санитарки:
— У вас кто-нибудь работает в заводе?
— Дочь, — ответила она. — А что?
— Да так. Ничего.
Теперь ему была известна та беспроволочная линия, но которой получала информацию Вика.
— Вы не волнуйтесь, выходим Леночку, — сказала Корнеевна.
Аркадий хмуро глянул на нее и промолчал.
Он успел к началу смены. В цехе уже знали о случившемся, и это освободило его от объяснений. Он сообщил лишь то, что был в больнице, но к Лене не пустили. Если бы Аркадия кто-нибудь спросил, как случилось несчастье, он, наверное, без колебаний рассказал бы обо всем подробно. Но никто ни о чем не расспрашивал, все говорили о грабителях… «Не накидывать же мне самому себе петлю на шею, — рассудил наконец он. — Пусть все идет своим чередом. Спросят — расскажу».
Коля Тишкин считал, что устроился, как принц — было тепло и спокойно. Над головой железный люк, под боком горячие трубы, а вокруг бетонные стены. Вторую неделю обитал здесь Тишкин и ни о каком другом жилье не помышлял. Тут у него была полная независимость, не то, что в общежитии: когда хочешь являйся и спи, сколько душе твоей угодно, некому делать замечания. Единственно, чего он побаивался, так это слесарей, которые иногда заглядывают в яму теплотрассы. Однако приходили они редко, всегда днем, и пока ничего не ведали о своем юном квартиранте.
Тишкин знал, что когда-нибудь его «жилье» обнаружат, и тогда прощай независимость… Но он никак не мог предположить, что это случится так скоро. Ранним утром, когда сон особенно сладок, люк с грохотом приподнялся и яркий луч карманного фонарика ослепил глаза.
— Подъем! — раздалось сверху, и в яму кто-то спрыгнул.
Тишкин согнулся в комочек и открыл левый глаз, у самого своего носа он увидел хромовое голенище и красный кант.
— Понятно, — оказал Тишкин и сладко потянулся. — Вылезай, приехали…
— Встать! — скомандовал незваный гость и подтолкнул паренька под бок.
— Полегче, — огрызнулся Тишкин и нехотя поднялся на ноги. — Такой сон перебить… Можно же было в дневное время, гражданин лейтенант милиции, — отчеканил он, рассмотрев погоны.
— Ах, простите, юный бродяга, не учел…
— То-то же.
— Обыщи его, Рыжов, — приказал сверху чей-то густой бас.
— Оружие есть? — спросил лейтенант.
— Само собой: два автомата и одна бомбочка, атомная, конечно.
Руки лейтенанта принялись ощупывать старую изношенную одежду.
— Ой, щекотно!
— Какой неженка! Ага, есть: нож перочинный, гаечный ключ, связка ключей, — перечислял лейтенант, извлекая из карманов Тишкина обнаруженные вещи и подавая их наверх. — Дамские часы с кожаным ремешком.
Больше у ночлежника ничего не оказалось, и он был эвакуирован из ямы. Перед работниками милиции предстал невысокий парнишка с жесткими волосами цвета меди, круглым лицом и курносым носом, обсыпанным крупными веснушками.
— Фамилия? — спросил майор милиции, обладавший густым басом и, как понял паренек, самый главный здесь начальник.
— Тишкин Николай Николаевич, семнадцати лет без двадцати, а точнее, семнадцати дней от роду.
— Ты, видать, бойкий, — усмехнулся майор и, взяв кончиками пальцев ремешок часов, строго сказал: — Где взял?
— Нашел вчера ночью. Иду я себе по лестнице, и вижу, что-то на ступеньке блестит. Нагнулся — часы. Ну я их хап — и в карман. Не верите?
— А ключ откуда же? — майор кивнул на молоденького лейтенанта Рыжова, который обыскивал Тишкина и теперь держал в руке гаечный ключ.
— Это мой инструмент. Я работал на заводе безалкогольных напитков и прихватил с собой.
— Зачем?
— Я же сказал, мой инструмент. Не верите?
— Что касается связки ключей, то она, наверное, от твоей квартиры?
— Не угадали, гражданин майор. Ключики от погребов, чужих, конечно.
— Раз от чужих, — раздельно произнес майор и обратился к третьему, присутствовавшему при беседе рядовому милиционеру, — тогда поехали.
Коля Тишкин не очень-то опечалился, попав в камеру.
— Привет, старики, — бойко сказал он, обращаясь к подследственным, и бросил кепку на нары. — Вижу, мое насиженное местечко свободно.
— Сопляк ты, — сердито отозвался пожилой лысый мужчина. — Твое место в школе, за партой.
Тишкин не спеша снял свое изрядно потрепанное короткое пальтишко и весело ответил:
— Ваше место, папаша, тоже не здесь, а за прилавком магазина, насколько я разбираюсь в арифметике…
— За что попал?
«Противный вопрос, — с досадой поморщился Тишкин. — Если скажу, что попал за кражи из погребов варенья и разной снеди, то засмеют». Нужно что-то посолиднее, например, раздел дамочку… Тем более, что у него нашли подходящие вещички — часы и гаечный ключ.
— Так, мелочь, — небрежно произнес он сквозь зубы и полез на нары. — Одну дамочку кокнул, кое-что прихватил, конечно…
— Что же?
— Часики.
— Молодой, да ранний.
— Какой уж есть.
— И куда родители только смотрят, — обозвался из угла второй обитатель камеры, укрывшийся с головою.
Тишкин сделал паузу: он любил разговор на эту тему, и загадочно сказал:
— Они у меня слепые.
— Инвалиды, значит? — уточнил человек, укрытый пальто.
— Здоровы, как буйволы. И видят как следует.
— Кто же твои родители?
— Сволочи.
— Ну, это ты, парень, брось.
— И не подумаю. Меня они тоже бросили… на крыльце родильного дома. Я уже давно вырос, а родители разлюбезные все не замечают. Так кто же они, если не слепые?
— Стало быть, детдомовский? — спросил лысый пожилой мужчина, подсаживаясь к нему поближе.
— Не бывал в такой организации, — ответил Тишкин и улегся на нары, чувствуя, что вызвал к своей особе интерес.
— Где же воспитывался?
— До года обитал в компании новорожденных, а затем сердце сестры-хозяйки дрогнуло и она взяла на свое попечение. У нее я пробыл недолго, пока научился топ-топ, а потом она меня передала одной бабушке, и стал я бабушкиным внучиком. Бабушка была золото, и жил я с ней душа в душу… Да вот, не оправдал ее доверия и угодил на полтора года в трудовую колонию. А пока я сидел, бабушка приказала долго жить. В колонии побыл я шесть месяцев, и меня досрочно выпустили.
— И ты опять за свое?
— Ты полегче, старик, — ломающимся баском произнес Тишкин. — В моем лице ты видишь рабочий класс. Я три месяца учеником слесаря вкалывал на заводе.
— Маловато.
— На первый раз хватит.
— Как же это ты дамочку оформил? — спросил лысый мужчина.
У Тишкина так и чесался язык что-нибудь придумать, но он решил, что спешить некуда, пусть помучаются от любопытства сокамерники, а ему тем временем придет в голову какая-нибудь удачная история.
— Об этом будем вести речь со следователем, — солидно ответил Тишкин. — А теперь — спать, меня рановато разбудили.
И не прошло каких-либо пяти минут, как он уже аппетитно посапывал, подложив свою кепчонку под голову.
Но следователю, тому лейтенанту, что извлек его из ямы, Тишкин ничего о грабеже не сказал. Он лишь признал, что бродяжничал и жил в основном кражами из погребов, откуда забирал разные продукты и, в первую очередь, варенье, которое любил больше всего на свете — бабушка приучила.
— Между прочим, часики, которые ты будто бы нашел на лестнице, принадлежат гражданке Озерской, у которой проломан череп на той же лестнице, и она сейчас в больнице в тяжелом состоянии, — как бы между прочим сказал Рыжов, глядя темными и, как казалось Тишкину, недобрыми глазами.
— И вы хотите, чтобы это «мокрое дело» я взял на себя? — спросил Тишкин, ничуть не смущаясь строгих глаз следователя.
— Нет. Я хочу, чтобы ты сказал правду — это облегчит твое положение.
— Легких путей в жизни я не ищу, и никаких снисхождений мне не надо. Что заработал, то получу.
— За разбой законом предусмотрено суровое наказание, и шутить я не советовал бы.
— А я люблю шутить. От меня новорожденные целый год животики надрывали.
— Может, и меня насмешишь?
— Можно, но ни о каком разбое я не слыхал.
— Ха-ха-ха, — рассмеялся лейтенант, и его суровые глаза в самом деле стали веселыми. — У него часы, гаечный ключ, он выступает в камере о том, что «дамочку кокнул», и вдруг — «ни о каком разбое не слыхал». Комик.
Тишкин не прочь «сознаться» в разбое и поводить за нос лейтенанта, который и старше-то от него года на четыре, но ему хочется показать себя бывалым уркой, который сразу так вот за здорово живешь на первом же допросе не «колется», и он, несмотря на «неопровержимые улики», говорит решительное «нет».
Хотя улики серьезные и Рыжов в душе убежден, что паренек совершил разбой, он все же не может сделать окончательного вывода о вине Тишкина, пока тот сам во всем не сознается.
— Что ж, подождем, — сказал Рыжов. — Нам не к спеху.
Тишкин улыбнулся во весь рот, и его веснушчатый нос задрался кверху: кто-кто, а он знает, какой короткий срок отведен следователю на ведение дела.
— Мне тоже спешить некуда, — засмеялся он. — В колонии учебный год подходит к концу, а к началу его как-нибудь успею.
На следующий допрос Тишкин шел с твердым намерением продолжать свою игру и «сознаться» в разбое. Рыжов тоже хотел услышать признание. Потерпевшая, у которой он побывал в больнице, сказала, что у нее болит голова и она ничего не помнит. Стало быть, вся надежда на Тишкина. Если сознается, то и делу конец.
Только Тишкина ввели в кабинет, как лейтенант поднялся из-за стола, пошел ему навстречу.
— Ну, как? — спросил Рыжов, в упор глядя на парня.
— Обыкновенно, — лениво сказал Тишкин и сел на стул, закинув ногу на ногу. — Закурить найдется?
На самом деле Тишкин не любил курить, лишь изредка баловался, но сейчас он хотел «выжать» из лейтенанта все. И если он хоть в чем-то откажет, никаких показаний не будет.
Рыжов тоже не курил, но держал в столе на всякий случай пачку сигарет и коробку спичек. И, как видно, не напрасно держал…
Тишкин затянулся табачным дымом и закашлялся, слезы выступили у него на глазах.
— Крепкие, — заметил он и, выдерживая характер, еще раз затянулся. — Слушаю, лейтенант.
— Это я тебя слушаю, Тишкин.
— Рассказывать все подробно или в общих чертах?
— Подробно.
— Так вот, — начал Тишкин, — шел я в тот день к себе в яму и думал, где бы подживиться… — он сделал паузу, нарочито громко кашлянул. — Что-то в горле першит…
— Может быть, водички? — услужливо спросил Рыжов.
— Не мешало бы.
— Сейчас будет, — и следователь торопливо встал из-за стола, вышел в коридор и что-то сказал конвойному.
— Да, так вот иду и думаю, где бы поживиться. И вдруг вижу: впереди меня идет дамочка, топ-топ-топ каблучками, на шпильке, конечно…
— Туман же был, как ты видел?
— Хм… На близком расстоянии видел. И вот дамочка идет уже по лестнице, спускается вниз. Тут я подумал, что хорошо бы подойти к ней и попросить: «Тетушка, дай часики поиграться». Но сразу же отбросил эту мысль. Вряд ли она отдаст свои часики такому маленькому и курносому, как я. И тогда я вспомнил… — И Тишкин опять сделал паузу. — Слушай, лейтенант, а нельзя ли мне поменять камеру? Эти два старика замучили своими нотациями. Есть же у вас молодежь в КПЗ?
— Немного, но есть.
— И меня бы к ним.
— Я поговорю с начальником.
— Поговорю, договорюсь… Не подходит. Мне надо так: сделаем либо нет…
— Ладно. Сделаем.
— И я вспомнил о ключе в кармане. А что, если им малость припугнуть дамочку? Поднести его к ее лицу и сказать вежливо: «Часики, мадам, с цепочкой, конечно». Но тут же усомнился в благополучном исходе своей затеи. Вдруг дамочка имеет силенку, выхватит этот ключ да по голове меня им бац? Э, нет, думаю, надо поосторожней… — Тишкин нарочито несмело взял из пачки сигарету, закурил.
— Что же дальше было? — заерзал на стуле Рыжов: он не на шутку взволновался, слушая показания этого желторотого птенца, как он мысленно его окрестил.
— Дальше все просто. Ударил ключом дамочку, кажется, по голове. Она упала, я сорвал часы и — дай бог ноги.
— В какое время это случилось?
— Оплошность допустил — не глянул на часы, когда снимал…
— По показаниям дружинников, это произошло в половине восьмого.
— Стало быть, половина восьмого, — легко согласился Тишкин. «На следующем допросе я задам баню лейтенанту, — с удовлетворением подумал он. — В тот день я играл с ребятами в картишки до двенадцати ночи. И никак не мог быть на лестнице в половине восьмого. Вот потеха-то будет, мне, конечно».
— А теперь запишем показания в протокол, — бодро и не без удовольствия сказал Рыжов, положил форменный бланк бумаги перед собой и попробовал авторучку. — Итак…
— Одну минуточку, — перебил его Тишкин. — Нельзя ли мне удлинить прогулку, хотя бы на часик, все-таки малолетний я, и свежий воздух мне необходим.
— Ладно, — поморщился Рыжов. — Сделаем, — и принялся по памяти записывать показания.
В милицию вызвали Володю Ланченко. «Почему не меня, — позавидовал Аркадий. — Я рассказал бы там гораздо больше». Но вызвали Володю, и тот, не медля, прямо со смены поехал. Его возвращения ждали с нетерпением: догадывались, что вызван он по выяснению чего-то связанного с Леной… Володя вскоре вернулся и, сгорая от нетерпения, принялся рассказывать о своей поездке.
— Ленкины часы отобрали у какого-то бродяги, — ошарашил он сообщением своих слушателей. — Я узнал эти часы, на них ремешок с заклепками моей конструкции. Ремешок порвался, а заклепки выдержали.
— Этот бродяга ударил ее гаечным ключом, — продолжал Володя, — и сорвал часы с руки…
— Как ее состояние? — спросил сварщик, стоявший рядом с бригадиром.
Аркадий нервно поежился, словно ему было холодно, и отошел в сторону.
— Ленке по-прежнему очень плохо, — глухо ответил Володя.
— Расстрелять гада!
Ребята дружно возмущались, ничуть не сомневаясь, что пойманный бродяга и есть грабитель. «Да нет же! Нет! — хотелось крикнуть Аркадию. — Не виноват тот парень. Это все я! Я! Я!» Но какая-то неведомая сила заставляла молчать, и в душе теплилась надежда, что все обойдется… Парень невиновен — это ясно как день, н не может такого быть, чтобы его привлекли к ответу. А он, Аркадий, как только разрешат, пойдет к Лене и спросит ее совета: она уже была в подобной переделке, и ей, безусловно, виднее что к чему… В конце концов это их сугубо личное дело, и они вправе решать его сами.
Гаев не в силах был ждать до конца смены и, сказав мастеру, что у него болит голова (она и в самом деле болела), отпросился с работы. Он не стал ждать троллейбуса, сел в такси и через пятнадцать минут был уже в больнице. Но и на этот раз увидеть Лену ему не удалось. Аркадий попытался проскользнуть в палату незаметно, но медсестра преградила путь в самом начале длинного коридора. Ее глаза были полны решимости, и он видел: не пустит… Аркадий остановился, прислушиваясь к стонам, доносившимся из-за приоткрытой двери.
— Гражданин, здесь находиться нельзя. Я прошу вас уйти.
Аркадий, понимая, что возражать бесполезно, молча вышел на улицу. Теперь ему ничего не оставалось, как ждать, хотя ждать было невыносимо.
Вика видела его воспаленные глаза, осунувшееся лицо, пыталась поговорить с ним по душам, но ничего не получалось. Аркадий как-то отрешенно и дико смотрел на нее, и она умолкала. Лукерья Анисимовна делала вид, что вообще не замечает зятя в доме, будто он и не существует.
Однажды, сидя в зале и думая о случившемся, он услышал, как в боковушке ведут разговор мать и дочь.
— Не будет с него толку, попомнишь мое слово, — скрипуче говорила Лукерья Анисимовна. — Присушила его та…
— Не верю я в это, мама, — возразила Вика. — Может быть, он заболел?
— Не о нем, бусурмане, думать тебе следует, а об ребенке своем.
— Неужто ребенок родится без отца? — и он отчетливо услышал, как Вика всхлипнула.
— Чем такой отец, лучше без него. Подашь на алименты, а дитя сами воспитаем.
Он слушал и ужасался: ребенок, его ребенок, которым он недавно бредил, уже ничуть не волнует, и он думает теперь о нем, как о чужом.
Аркадий оделся и ушел. И никто не задержал его.
В приемном покое сидел Алексей Алексеевич. Аркадий его встречал здесь и раньше, они молча кивали друг другу и расходились. «Вот кто дал бы мне совет», — подумал Аркадий. Но тут же решил, что не стоит обращаться к своему сопернику.
— Как она? — первым нарушил молчание Алексей Алексеевич.
— Врач утром сказал, что лучше, — сухо ответил Аркадий.
Алексей Алексеевич немного помолчал, но не отходил. Он, видимо, собирался еще что-то сказать.
— Слышал, что Тишкин сознался? — неожиданно спросил он.
У Аркадия предательски задрожал подбородок.
— Какой Тишкин? — с дрожью в голосе переспросил он, хотя уже догадался, о ком идет речь.
— Разве не знаешь, Гаев, что задержали подростка, который напал на Лену?
— Кое-что слышал, — раздельно произнес Аркадий, чтобы хоть как-то унять дрожь.
«Еще одно преступление на мою душу — невинный подросток в тюрьме», — пронеслось в его мозгу.
— Ты побледнел, Гаев, — сочувственно сказал Алексей Алексеевич.
— Грипп мучает, на ногах перенес, — и, круто повернувшись спиной к адвокату, Аркадий быстро пошел наверх: «Или подобру дадут свидание или я ворвусь силой в палату», — решил он.