Все дни, пока Аркадий отсутствовал в цехе, Лена не переставала думать о нем. Она уже собиралась навестить Аркадия вместе с ребятами, но в последнюю минуту решила, что не должна появляться у него в доме. Семья есть семья, и незачем нарушать ее покой. И самое главное — не известно, как он к этому отнесется. Лучше всего набраться терпения и ждать. И она ждала. Даже приказ о благодарности не обрадовал: как-то даже неловко было — слишком уж расхвалили.
О пожаре в цехе прослышал Алексей Алексеевич и примчался на завод. Он долго жал Лене руку, поздравляя, и глаза его радостно блестели. «И чему только радуется, — недоумевала девушка. — Если бы знал, что наделал этот пожар, сразу бы переменился…»
— Я провожу тебя домой, Леночка, — предложил он. — Хорошо?
Отказать ему было невозможно, и она согласилась, хотя сейчас ей больше, чем когда-либо, не хотелось оставаться с ним наедине.
Перед концом смены Лена работала кое-как, ошибалась, чем немало удивляла Володю, но он даже вида не подал, понимал, что она спешит на свидание с адвокатом.
Недалеко от завода начинался бульвар Шахтостроителей, и Алексей Алексеевич уговорил Лену немного пройтись. Он любил стремительную асфальтовую тропу бульвара, теряющуюся где-то далеко внизу и вновь взбегающую на пригорок. Вокруг буйно зеленели трава и листья на деревцах с шаровидными кронами, цвела сирень, и над всем этим по голубому небу плыли легкие белые облака.
Алексей Алексеевич был весел, пытался шутить.
— Видишь, Ленок, какая перспектива открывается? — говорил он, показывая рукой вперед. — Не зря комсомольцы нашего завода потрудились. И знаешь, орудия у них были самые примитивные — кайла и лопаты. Не то что сейчас…
Но Лена не разделяла настроения своего спутника.
— Как у тебя на работе?
— Все нормально, перевоспитываюсь.
— Твой смелый поступок — лучшее тому доказательство.
— Тебе разве нужны доказательства?
— Мне — нет, но другим… Сегодня я видел в суде прокурора Андреева, так он в восторге от твоего подвига.
— Как знать: был это подвиг или падение…
— Ты говоришь загадками, Лена…
— Это от того, что у меня болит голова.
— Здесь рядом аптека. Ты посиди на скамеечке, а я сбегаю за таблетками.
— Спасибо, Леша, не поможет.
— А мне помогает.
— Вот видишь, какие мы разные.
— По-моему, ты не права: мы очень похожи.
— Были…
Она сразу же остановилась, оглядела его всего и заметила непорядок: галстук, сбившийся набок, но не поправила, отвернулась.
— Что бы ни случилось, Лешенька, не сердись на меня…
Он не понял ее слов.
— Может быть, дома у тебя не ладится? — спросил Алексей Алексеевич наугад.
— Разве у меня есть дом?
— Стоит тебе пожелать — и он будет.
— Ого! Как у той принцессы…
— Я не принц и не колдун, но мама не возражает, чтобы мы были вместе.
«Значит, не возражает, — с каким-то неясным раздражением отметила она про себя. — Поздно, слишком поздно…»
— Почему ты молчишь, Лена?
— Твоя мать тоже молчит.
— Ну, знаешь… Она все-таки постарше тебя, и с этим надо считаться.
— А я не буду… Твоя мать мне сама сказала, что я не подхожу для нее как невестка.
— Ты злопамятна, Лена… И это нехорошо.
— А читать нотации лучше?
— Но если ты не права, неужели нельзя сказать тебе об этом?
Ветер раздувал полы ее пальто, и она, быстро запахнув их, пошла вперед. Алексей Алексеевич догнал ее, попытался взять под руку, но она ускорила шаги.
— Значит, нельзя? — повторил он свой вопрос.
— Возможно, я не права, но ничего менять не намерена, — с вызовом ответила девушка, опуская руки.
— Ты должна увидеться с моей матерью.
— Ни к чему это мне.
— Ты серьезно? — спросил Алексей Алексеевич.
— Серьезно! Я слов на ветер не бросаю, — отрезала она.
Домой Лена пришла расстроенная. Ей казалось, что она никогда не избавится от раскаяния: зачем нагрубила Леше, верному другу своему, доброму и честному…
Разве нельзя было как-то дать понять ему, что дело не только в Зинаиде Михайловне? Или еще лучше прямо, без обиняков сказать… О чем? О том, что ей приглянулся женатый и она, как воровка, лезет в его семью?.. Об этом не расскажешь!
— Ты что ж это, Леночка, такая рассеянная, — заметила Софья Глебовна, входя в комнату. — Туфли оставила в коридоре, а пальто бросила на кровать.
— Извините, — виновато сказала Лена.
Ей надо было заниматься уборкой в комнате, но все валилось из рук.
— Ты, наверное, очень устала, — участливо спросила Софья Глебовна, садясь рядом с ней.
— Что вы, — встрепенулась Лена. — У нас бригадир болеет, и работать приходится с прохладцей: то заготовок нет, то давление газа слабое.
— А при бригадире все есть?
— Обязательно. Он у нас энергичный. И красивый: высокий, глаза большие, а волосы каштановые, вьющиеся…
— Нравится?
— Он женатый…
— Тогда и думать о нем нечего.
«А если думается?» — хотела сказать она, но лишь вздохнула.
После ухода Софьи Глебовны Лена взялась за письмо в Ленинград. Долго собиралась с мыслями, затем вывела крупными ровными буквами: «Дорогая мамочка! Прости, что давно тебе не писала. У нас тут такое случилось, что до сих пор голова кругом идет. Помнишь Аркадия Гаева, того парня, что сидел напротив нас в гостях у Матвея Сергеевича…» — и перо замерло.
Подперев подбородок рукой, она долго сидела неподвижно, вся уйдя в невеселые думы.
С непонятной тревогой ждала Лена появления Аркадия на работе. Но вот он у своего стола и делает вид, будто не замечает ее, хотя она стоит в трех шагах.
Гаев возился, осматривая горелку, затем как бы случайно глянул в ее сторону.
— A-а… Леночка, — протянул он, — моя спасительница. Теперь я в неоплатном долгу перед вами.
«Не бойтесь, долга не потребую», — хотела ответить она, но воздержалась, втайне надеясь, что он скажет одно-единственное слово, которое свяжет невидимой ниточкой тот и сегодняшний дни.
— Пока хворал, накопилась уйма дел, — буднично произнес Аркадий и, обращаясь к сварщику, громко закричал: — Толик, шланги проверь! Шланги!.. — припадая на ногу, он заспешил прочь.
— Пожалуй, так будет лучше, — мысленно согласилась она и направилась к огромной куче патрубков, которые нужно было готовить для сварки.
Когда окончилась смена, Лена, переодевшись, зашла в контору получить зарплату. У кассы уже были рабочие, и она заняла очередь.
— Где же премиальные? — спросил в окошко сварщик из их бригады. — Не знаете? Здорово! Вкалывали по две смены, а получать — шиш!..
— Ты, парень, не шуми, — сказал рабочий, стоявший в очереди за сварщиком. — Лопнула ваша премия.
— То есть как?
— Очень просто: батареи на объекте дали течь…
— На каком объекте?
— На том, где вы премию зарабатывали, в школе.
— Это ты брось, товарищ.
— Если не веришь, зайди в бухгалтерию и спроси.
— Пусть идет бригадир Гаев. Он нам обещал золотые горы, когда уговаривал оставаться на вторую смену, — и сварщик с недовольством вышел из комнаты.
Лена тоже надеялась на премию, даже себе платье присмотрела в универмаге, а выходит — ничего нет. Что теперь Аркадий будет говорить ребятам?
Она получила меньше, чем обычно: с нее удержали за плащ, купленный на прошлой неделе в кредит. Значит, придется пока обойтись без нового платья. Да и зачем оно ей? Все равно не для кого наряжаться…
Настроение испортилось окончательно, и Лена решила побыстрее уйти с завода. Хотелось побыть одной, присесть где-нибудь, закрыть глаза и, откинув голову назад, забыться. На проходной заученным движением протянула охраннице пропуск, даже не глянув на нее, но та заметила:
— Что-то похудели вы, Леночка…
Девушка подняла голову и узнала знакомую охранницу.
— Работы много, — приветливо сказала Лена.
— А здоровье как?
— Не жалуюсь.
— Матвей Сергеевич тоже никогда не жаловался, а болезнь взяла да и свалила.
— Он в больнице?
— Дома. И говорят, совсем плохой…
Лене стало стыдно, что она забыла о нем. «Он как отец родной ко мне…» — и, чувствуя, что слезы душат ее, торопливо попрощалась и выбежала на улицу.
Лена плохо помнила, где жил начальник цеха. Немного проблуждав по переулкам, наконец нашла трехэтажный дом в окружении тополей, взметнувшихся выше крыши.
Матвей Сергеевич, провожая Варвару Ивановну и всех их после того памятного вечера, увлеченно рассказывал о тополях, любовно называя каждое дерево по имени. Тогда тополя были совершенно голые, неуютные, зато сейчас в своем светло-зеленом наряде выглядели настоящими красавцами.
В доме было три подъезда. Лена не помнила, в который ей нужно, и вошла в крайний. На двери слева, чуть ниже звонка, в узкой рамочке увидела знакомую фамилию. «Здесь», — и рука застыла у коричневой кнопки.
Открыла жена Матвея Сергеевича и сразу же узнала Лену.
— А я думала, вы нас забыли… Мой-то… — и женщина заплакала, но тут же смахнула слезу, пригласила: — Проходите.
— Как там? — кивнула Лена головой на приоткрытую дверь в спальню.
— Почти никого не узнает…
Лена сняла туфли и, бесшумно ступая, вошла в спальню. Кругом стоял зеленоватый полумрак, окно было открыто настежь, и молодые побеги винограда заглядывали в комнату.
Матвей Сергеевич лежал на деревянной кровати лицом к окну, и голова его была высоко поднята на подушках, дышал тяжело, с присвистом. Лена присела на краешек свободного стула, вглядываясь в исхудалое, пожелтевшее лицо, и слезы сами собой полились из глаз.
— Матвей Сергеевич, зачем же так? — громко прошептала она. — А?..
Не открывая глаз, больной пошевелил рукой, лежавшей поверх одеяла, и Лена взяла эту безжизненную руку.
— Это ты, Настя?
— Я, Лена. Помните, вы меня на завод приняли?
Матвей Сергеевич открыл глаза, долго и сосредоточенно смотрел на виноградные листья, чуть вздрагивающие на ветру, затем перевел взгляд на девушку.
— Вот я тебя и дождался, Настя… Здравствуй, родная…
— Я не… — хотела возразить Лена, но стоящая сзади жена шепнула на ухо:
— Не надо.
— Кого он зовет?
— Настя — довоенная любовь. Она погибла во время бомбежки.
— Настенька… Не уходи… — хрипло произнес Матвей Сергеевич— Будь здесь…
На второй день сразу же после работы Лена приехала к Матвею Сергеевичу. И только она присела у кровати, как он узнал ее.
— Откуда ты? — удивленно спросил он.
В его взгляде появилась лукавинка, он даже глаза прищурил, как раньше, и потянулся рукой к подбородку, но сил не хватило, и рука упала на одеяло.
— Пришла проведать вас.
— Спасибо, дочка.
— Как вы себя чувствуете, Матвей Сергеевич?
— Сносно… Ты и вчера была здесь?
— Была.
— Я, случайно, не наболтал лишнего? О Настеньке, наверное, вспоминал?
— Вспоминали.
— И Шура слышала? Она всю жизнь ревнует меня к Настеньке, — он помолчал, глядя в открытое окно на светло-зеленые листья, и спросил самого себя: — Но разве есть в том моя вина, что не могу ее забыть?
— Вы ни в чем не виноваты, Матвей Сергеевич.
— Э, нет… Виноват. Не был до конца дней своих верным ей…
Он устало закрыл глаза, и Лена ни о чем не посмела расспрашивать его. Значит, это не выдумка, что любовь остается в сердце навеки, и ничто, даже смерть, над ней не властно. Раньше она, наверное, не придала бы значения такому открытию, но сейчас — другое дело: ее любовь будет жить, и Лена не изменит ей никогда. И, может быть, вот так же на смертном одре, забывшись в бреду, назовет его имя…
На наряде Лена рассказала о тяжелом состоянии Матвея Сергеевича.
— Вчера вечером ему было лучше, пришел в себя, немного поел, а под утро опять начал бредить. Я предлагаю организовать дежурства, чтобы Матвей Сергеевич ни минуты не был один.
— Дежурства — это получается как-то по-казенному, — сказал Володя. — Давайте просто будем навещать Матвея Сергеевича.
С ним согласились. Володя и еще два сварщика пообещали после работы проведать больного.
В обеденный перерыв Лена вышла из цеха и медленно пошла аллеей среди акаций. Солнце жгло по-летнему, но на песчаной дорожке лежали прохладные тени, и ноги, ступая на них, отдыхали. По этой аллейке редко ходили — она уводила в сторону от цеха.
Лена не спеша прогуливалась, стараясь думать только о работе. Сегодня она самостоятельно управлялась с горелкой, отрегулировала пламя не хуже, чем Володя, и заварила четыре штуцера. Все было бы хорошо, если бы у нее выработалась сноровка держать как следует горелку и прутик, особенно при левом способе сварки, придется специально потренироваться.
Сзади послышались шаги, и Лена оглянулась.
— Аркадий! — удивилась она, ощущая гулкие удары своего сердца.
— А я, знаешь, искал тебя, Лена, — деловито произнес он, сосредоточенно рассматривая ногти своих пальцев. — И случайно увидел, что ты прохаживаешься тут…
— Но сейчас ты уже меня не видишь?..
— Почему же нет? — он разжал пальцы и, весь зардевшись, мельком глянул ей в лицо. — Я к тебе по делу. Бригаду лишили премии, ты об этом знаешь, и ребята настаивают, чтобы мы обратились в суд.
— При чем здесь я?
— Вот если бы нам Алексей Алексеевич составил заявление и все в нем юридически обосновал.
— Думаю, что он не откажет.
— Но лучше будет, если ты, Лена, его попросишь.
— Откровенно говоря, я не ожидала услышать такую просьбу от тебя, Аркадий, — усмехнулась она. — И просить Алексея не могу.
Ходатаем, доверенным лицом бригады стал Костя Пятикоп. Первым делом он обратился в юридическую консультацию к Алексею Алексеевичу. Тот попытался уладить конфликт миром и позвонил на завод директору, которого лично знал. Директор ответил, что с фондом зарплаты у них трудно и выплатить сверхурочные при всем его желании он не может.
— Нужно обратиться в КТС, — предложил Алексей Алексеевич.
— Куда? — не понял Костя.
— В комиссию по трудовым спорам.
Пятикоп отличался настойчивостью. И КТС, и завком заявление бригады рассмотрели в течение нескольких дней. Но администрация завода стояла на своем, и нигде к соглашению не пришли. Спор был перенесен в суд. По делу выступил Алексей Алексеевич и добился взыскания сверхурочных. Костя получил исполнительный лист, привез его на завод и, торжествуя свою победу, сдал в бухгалтерию.
Вскоре все члены бригады, работавшие сверхурочно, получили вознаграждение. Можно было набрать на платье, но Лене почему-то не хотелось. Ребята тоже будто не обрадовались деньгам. Лишь один Пятикоп ходил по цеху этаким гоголем, остальные же хмурились и молчали.
Настроение испортилось вконец после того, как бригаде, вопреки ожиданию, не поручили заказ на работы для нового корпуса Института цветных металлов. Передавали, будто бы главный инженер сказал: «Бракоделам там не место», — и послал сварщиков из другого цеха.
В один из июньских дней, когда солнце заливало заводской двор потоками золотисто-голубого света, пришла горестная весть: умер Матвей Сергеевич. Его тихая смерть показалась оглушительным взрывом, и перед ней стали вдруг мелкими и незначительными все невзгоды и неполадки последних дней.
Еще вчера Лена видела Матвея Сергеевича, держала его исхудалую руку. И хотя знала, что он уже пять дней без сознания, все же теплилась надежда, что не все потеряно и, может быть, случится невероятное: болезнь отступит.
И вдруг — конец. Уже никогда больше не войдет мягкой походкой под стеклянные своды цеха умный, чуть насмешливый Матвей Сергеевич.
— С ним все было просто. Растолкует, покажет, — печально вспоминал Володя. — Бывало, и пожурит, но за дело, разве ж обидно.
Весь день цех шумел, будто растревоженный улей, и о чем бы ни шла речь, как-то сам собой заходил разговор об умершем, о том, что он любил, чем интересовался, кого жаловал, а кого терпеть не мог.
У железного чана, заполненного до краев мутной водой, шел спор между пожилым рабочим в рыжей спецовке и Наташей Скворцовой. Лена, проходя мимо, прислушалась.
— Мы никогда по два раза эти штуцера не опрессовываем. И нам Матвей Сергеевич замечаний не делал. Но если вы считаете, что нужно…
— Ладно, дядя Гриша, — сухо оборвала его Скворцова и, ни на кого не глянув, быстро удалилась.
— Дядя Гриша, — обратилась Лена к пожилому рабочему, — вы давно знаете Матвея Сергеевича?
Дядя Гриша опасливо глянул вслед удаляющейся начальнице, сдвинул на затылок кепку и приветливо ответил:
— Давно уж, лет тридцать будет, а то и боле.
— А Настеньку тоже знаете?
— Как не знать!
— Говорят, она в заводе погибла.
— Было такое несчастье. В сорок первом немец сильно бомбил, и мы прятались в щелях. Они были отрыты, где сейчас новый котельно-сварочный цех. По тревоге все в щели убежали, а Настенька задержалась. Вон там тогда стояли токарные станки, — и дядя Гриша показал рукой в дальний угол цеха. — И надо было такому случиться, что бомба ударила прямо в стену. Видите, там кирпич поновее — это потом заделали пробоину. Настенька снаряды точила. Вот и задержалась. Это сейчас семь часов отдежурил — и домой, а тогда неделями из цеха не выходили.
— Именно неделями, — прошептала Лена. — И сверхурочные не требовали. А мы — в суд… Стыд, позор!
Невдалеке, согнувшись над столиком, что-то пилил ножовкой Аркадий, но Лена прошла мимо. «Как жаль, что он не слышал нашего разговора», — подумала она.
У заводского клуба из репродуктора лилась тихая скорбная мелодия и печалила сердца притихших, грустно озабоченных людей, которые все шли и шли в настежь раскрытые двери.
Но не только люди — тополя тоже не забыли того, кто дал им жизнь. Они тянулись ветвями к окнам. Зеленая листва, перемешанная со свежими яркими цветами, образовала живой холмик посередине зала, в самом центре которого виднелось приподнятое бледно-желтое лицо покойника, а подбородок, когда-то такой круглый и мягкий, стал прозрачно-пергаментным. Зато покатый лоб остался таким же, как прежде: высоким и спокойным, и добрая, еле уловимая улыбка навечно застыла на чуть приоткрытых губах. «Все обстоит как и следует, — казалось, говорил он, — так что выше головы.» Но, видимо, не все внимали его совету. У гроба сидели заплаканная тетя Шура, Лена в черной косынке и еще несколько женщин. И ребята в почетном карауле стояли грустные, безмолвные.
«Мы долгие годы знали вас, Матвей Сергеевич, привыкли и полюбили, и расставаться навсегда невыносимо тяжело и больно…»
«Почему же расставаться, ребятки? Я совсем не собираюсь бросать вас…»
«Как не собираетесь, если скоро придет машина, обитая красным?»
«Но останутся люди, похожие на меня, надеюсь, они есть, завод и машины в нем, которые я собирал и чинил, мои любимые тополя Миша, Слава, Рубен, Малыш… Небо синее бездонное, как сегодня… Разве этого мало?»
«И ваша мудрость».
«И ваша чуткость и доброта к людям».
«И ваше доверчивое сердце».
«И ваше правдивое слово».
«Что же вы молчите, Матвей Сергеевич? Скажите, может, преувеличиваем? Нет!»
Плачет Лена. И Аркадий мрачнее тучи, стоит как вкопанный. Кто посоветует, как им быть?
Аркадию нелегко. Семья, дом и вдруг — Золотоволосая…
«Он и думать обо мне забыл, Матвей Сергеевич».
«Э, нет, Ленка! Аркадий думает о тебе с того самого дня, как ты с моей верхотуры спустилась в цех и он увидел тебя».
«Я буду его любить, как вы любили Настеньку… И он об этом ничего не будет даже подозревать».
«Поздно, Ленка, он уже все знает. И потом расстояние у вас — один шаг, а до Настеньки никак нельзя было дойти… Нет, Ленка. Только на земле можно встретиться со своим счастьем».
А люди тем временем входили, подолгу смотрели на покойника, тоже ведя с ним свой разговор. И всем он отвечал именно то, что им больше всего хотелось услышать. И ничего удивительного в том не было — Матвей Сергеевич был добрым и щедрым человеком.
Наконец время, отведенное для прощания, истекло. На улице выстроилось шествие. Девушки в легких платьицах вынесли зеленые венки с траурными лентами. И везде стояло: «Дорогому, любимому, незабываемому…» — слова вроде бы и обыденные, но лучше других говорящие о чувствах тех, от имени кого они начертаны. Из венков составилась целая процессия, которая двинулась на улицу, а перед подъездом освободилось небольшое пространство для оркестра. Далее длинном вереницей растянулись легковые машины и автобусы.
В раскрытой двери клуба показался высоко поднятый на руках гроб. Косые лучи солнца осветили лицо Матвея Сергеевича, и он будто прищурился. Но в этот миг внезапно и жалобно вывел первую ноту оркестр, с металлическим звоном ударили тарелки, и на лицо покойника набежала тень. И ветер, дремавший весь день, вдруг подул резко и свежо. И от его дуновения заволновались тополя, горестно качая остроконечными верхушками…