Дана

Забрав со стойки администрации пакет с «сухим подкормом», сверилась с хроносами; до прибытия маршрутера оставалось еще примерно пять-семь минут, как раз хватит времени, чтобы выпить чашечку кофе. Присев за барную стойку, плюхнула рядом рюкзак, широко улыбнулась заметно не выспавшейся барменше, однако, вспомнив о вчерашней маленькой проблемке с номером ее магфона, улыбку притушила до отстраненно вежливой.

— Сотте? — вяло уточнила девушка.

Кивнула, кладя в монетницу деньги, вместе с тем заметила: зал к утру после вчерашнего дебоша успели привести в полный порядок. Уловив мой интерес, барменша подтвердила: владелец еще ночью привел попутным ветром залетевшего темного, к их счастью, с достаточно сильным резервом, и тот за звонкую монету довольно быстро, а главное — качественно устранил все накладки.

Получив свой кофе, одним глотком осушила треть, жмурясь от истинного удовольствия. До слуха донесся шумный вздох; слизнув с губ пену, с удивлением взглянула на порозовевшую девушку, с неприкрытой жадностью неотрывно наблюдающую за мной.

— Ты очень красивый, — призналась она с грустью, тем самым поставив меня в очень неловкое положение. — И вряд ли я дождусь от тебя звонка.

— Спасибо. Ты тоже очень красивая, — оценила яркую внешность зардевшейся собеседницы: узкое лицо с ярко выраженными скулами, темного оттенка большие глаза, тонкие, красивой формы губы и темно-русые гладкие волосы, в девушке преобладала кровь темных магов, но дар ей достался именно светлый, очень необычная девчонка. — Извини, мое сердце уже давно и прочно занято.

— Он… а темная? Ты едешь к ней?

Сделала вид, что оговорку девушки не заметила, отрицательно качнула головой.

— Нет, по рабочим вопросам, — на улице засигналили подъехавшие за туристами и такими, как я, маршрутеры. Спрыгнула с высокого стула, закинула рюкзак на плечо. — Мне пора. Ты еще обязательно встретишь своего мужчину, — и добавила весело: — или несколько. Не спеши с этим. Всему свое время и место. Отдыхай, работай, веселись, дыши полной грудью, а любовь сама найдет тебя.

— Да уж, спасибо за совет, — донеслось мне вслед ворчание. — Надышалась уже, а достойного все нет. Но, возможно, ты, красавчик, в чем-то и прав.

На улице прислонилась плечом к стене здания, наблюдая за толпившимися во внутреннем дворике людьми, краем уха прислушиваясь к выкрикам имен сопровождающих, распределяющих по маршрутерам гейдов, и мысленно смеялась.

Думалось мне, вскоре барменше придется отбиваться от навязчивых ухажеров; не удивлюсь, если по возвращении на родину, когда будем останавливаться в «Рудниках», девушка окажется глубоко беременной и, вероятно, не первым ребенком.

Мое имя назвали одним из последних. С удобством устроившись возле окна на последних сидениях рядом с нервозно-напряженной девушкой с совсем маленьким, на данный момент спящим ребенком в переноске, какую она держала на коленях, прислонилась лбом к стеклу; за окном замелькали пейзажи стремительно набирающего скорость маршмобиля. Гейд объявил: до границы сорок минут, пересчитал по головам, убедительно попросил перепроверить документы, пожелал приятной дороги и занял свое место.

— Эрт, — к моему плечу осторожно прикоснулись. Озадаченно повернула голову к соседке. Девушка замялась от неловкости и еле слышно выпалила: — Не могу вас не предупредить и заранее приношу извинения… Моя малышка… Она бывает очень капризной, особенно в дороге. Дети… Им ведь не объяснишь, особенно таким маленьким. Вы понимаете? Ее отец — темный, проживает на темной стороне, северная провинция, мы едем к нему.

Заверила молодую мамочку: не имею насчет детей никаких предубеждений и возражений; криками меня не разозлить. Соседка облегченно выдохнула и заметно успокоилась. Представив себя как Ивану, а малышку — Гертен, отвернулась к противоположному окну. Взглянув на мирно спящую розовощекую малышку, последовала примеру ее мамочки, вновь прислонилась к холодному стеклу лбом, из-под полуопущенных ресниц любуясь пейзажами.

Магистерум — уникальный по своей природе материк; официально единственно живой, цветущий и населенный людьми во всем бескрайнем мире, отделенный от остальных, «мертвых» земель плотной непроницаемой завесой, вот уже как шесть тысяч лет. Как раз около шести тысяч лет назад до общемировой жестокой кровопролитной магической войны жизнь текла по-иному. Помимо теперешнего Магистерума, раньше имелись еще шесть материков.

Никто уже и не помнит их названий, об этом не рассказывают в школах, университетах, высших академиях; выдают лишь сухие общепринятые факты, испокон веков повествуя подрастающему поколению в основном об укладе нашего материка. И только княжеским родам известно: на самом деле жизнь за завесой есть; по данным секретной разведки — опасная, дикая, напрочь лишенная магии и, вероятней всего, мутированная. Распространяться об этом факте строго запрещено, но никто в своем уме никогда на это и не пойдет. Да и зачем? И темные, и светлые вполне довольны своей жизнью, нам вовсе не нужен остальной дикарский мир. Мы свой в полной мере не изучили.

Маршмобиль замедлил ход, въезжая за высотные стены пограничного города. Я встрепенулась, с живым интересом разглядывая открывшиеся глазам виды: круговая площадь с монолитным зданием администрации города из глянцево-серого камня и двумя купольными, с серебряным напылением башнями. Множество цветочных ухоженных клумб с прекрасными многолетними цветами. На площади — разгар зимне-весенней ярмарки; в четыре ряда установлены небольшие деревянные домики с яркими вывесками; маги с детьми всех возрастов с радостными улыбками попивают из дымящихся чашек напитки, приобретают милые безделушки и просто отдыхают. Так уютно. Мне вспомнилось, как мы с братом еще до его отъезда на темную сторону также проводили время, пропадая по нескольку часов почти каждое воскресенье на ярмарке старого города.

Недалеко от домиков имелись крытые столики с лавками, где люди могли спокойно полакомиться разными вкусностями и просто отдохнуть. Мой взгляд зацепился за троицу магов, как раз в одной из беседок. Молодая девушка, светлая, с удобством сидела на коленях темноволосого мужчины, с лукавой улыбкой поедала из его рук рогалик, провокационно слизывая с губ белую помадку; возле их ног на корточках сидел еще один светлый, грея в своих пальцах ладошку девушки. Их лица лучились нежностью и любовью.

Я тепло улыбнулась. Примерно последние полторы тысячи лет на Магистерум процветает многомужество и многоженство, многоженство встречается реже, но оно также официально разрешено. Впрочем, для подобного уклада есть первопричина. На данный момент женщин рождается куда меньше, чем мужчин.

После войны и с закрытия материка завесой, во избежание угрозы перенаселения, долгие столетия сохранялся тотальный контроль над рождаемостью.

Первую тысячу лет в приоритет по рождению, как более сильные, полезные обществу особи, ставились мальчики, беременность девочками искусственно прерывалась; позже были изобретены более гуманные специальные артефакты — «жесомы».

Жесомы не давали сперматозоиду с женской хромосомой проникнуть в маточное ядро, и беременность девочкой вовсе не наступала, в то же время действовал закон — один ребенок на семью. После рождения ребенка родители проходили принудительную стерилизацию. Еще через полвека возник тот самый закон о многомужестве. Подобный уклад сохранялся несколько тысяч лет.

Маги живут достаточно долго, чтобы существовать при этом без каких-либо проблем. Ни нищеты, ни голода, ни страдающих детей, как было до и во время войны.

Но жизнь не стоит на месте. Потихоньку подступила угроза вымирания, жестокие нормы смягчились. Был принят закон о двоих детях на семью. С того времени жесомы применялись крайне редко, а уж когда зачатие девочкой и без того начало происходить нечасто, и вовсе перешли в категорию запрещенных. Еще через три десятка лет возник закон о многоженстве. В то же время был отменен закон о контроле рождаемости, но и по сей день двое детей на семью — редкость, не говоря уже о большем.

Мы подъехали к пункту досмотра. Передав свои документы вместе с разрешением на работу, заверенным печатями обеих сторон, подошедшему гейду, с любопытством взглянула на соседку. Ее малышка недавно проснулась, сейчас трапезничала молоком из бутылочки и вела себя вполне смирно. На пункте мы простояли от силы минут двадцать; подобные маршрутеры особо никто не задерживал, в отличие от частных мобилей. Маршмобиль снова тронулся; проехав буквально минут пять, остановился на парковке, где нам следовало пересесть в местный ауматубус. Место мне досталось практически то же, как и соседка.

Заходила я одной из последних; задержалась, чтобы передать весточку родным. Гейд вновь пересчитал нас всех и объявил: путь до Морта составляет семь с половиной часов, впереди нас ожидают две запланированные остановки для обеда и отдыха и одна, чтобы прикупить сувениров, чем весьма обрадовал абсолютно всех. Зашуршали пакеты с сухими подкормами.

Магфон в кармане завибрировал. Покосившись на тихонько играющую с ребенком соседку, взглянула на экран. Матушка просила быть осторожной и умоляла слать весточки как можно чаще. Отец Эш сухо поздравил, просил быть осмотрительной и осторожной. Август писал практически то же самое, немного иными словами. Братец же в первую очередь напомнил о своей просьбе и подмигивающей улыбкой сказал, чтобы не только хоронила себя под завалами роботы, но и хорошенько веселилась, естественно, не забывая о благоразумии. Зейз интересовался личиной, моим ментальным самочувствием и настоятельно просил связаться с ним, как только смогу.

Последнее сообщение пришло от Райли.

«Княжна моего сердца и души, безумно скучаю. Каждое мгновение, минуту, час, день. Без тебя все стало серым. Темным и беспросветным. Но я верю, мы справимся с любыми трудностями. С нетерпением жду новую весточку, любовь моя».

В груди защемило. Потерев лицо, спрятала магфон подальше и смежила веки, перед глазами стайками ярких птичек промелькнули все наши с графом моменты; его первая мне улыбка, немного холодная, отстраненная, первое прикосновение, прогулка, посещение театра, первый поцелуй… Неожиданно страстный, чувственный, волнующий каждую клеточку, кружащий голову, сводящий живот; острый, как стилет, и сладкий, как патока.

Хныканье малышки оторвало от горячих воспоминаний. Живот внезапно скрутило и закололо тысячами острых иголочек. Тем временем хныканье начало перерастать в плач, а затем — в быстро набирающую обороты истерику. Поморщившись на неприятные ощущения, повернулась к напряженной Иване, качающей на руках девочку и шепчущей ей ласковые слова. Девушка вскинула ко мне голову, прошептав бледными губами слова извинений, в ответ отмахнулась, пробормотав: дело не в ней. И заметила, как и другие люди начали оборачиваться в нашу сторону. Народ заволновался. Кто-то смотрел с участием, кто-то — с равнодушием, а кто-то — и с презрением. До слуха донеслись шепотки последних:

— Какая наглость. Если не можешь сладить с орущим младенцем, дома надо сидеть!

— И не говорите, взяли моду, детей по сторонам таскать. Ужас просто.

— Терпи теперь этот рев.

— Ну, малышка же не виновата…

— Всегда виновата мать! Если родила, значит, должна уметь и сладить! А то какая же это мать?!

— А у меня ребенок никогда не плакал, всегда смирный, тихий и спокойный.

— По вам, дорогая, заметно, что вы прекрасная мама, вот и ребенок у вас спокойный, не то что эта…

— Святая магия, да сколько можно?! Заткните его уже кто-нибудь!!!

— Вы что все такое говорите? Ребенок слишком маленький чтобы ему можно было бы предъявлять претензии.

— Зато есть мать. Ей и предъявим.

— Да!

— Верно!

Меня передернуло от гадливого ощущения. Еще никогда мне не доводилось слышать в адрес матери с малышом ничего подобного, и я, мягко говоря, пребывала в шокированном ужасе. Ивана тихонько плакала, в защитном жесте прижимая к груди кричащую, красную личиком малышку. Тем временем к нам приближался гейд, и его бегающий взгляд мне не понравился. Подойдя к девушке, он с умоляющими нотками в тоне попросил сделать что-нибудь с ребенком, поскольку малышка мешает другим людям и приносит много шума.

Разозлившись, резко и намерено громко сказала:

— Дерт, а мне мешают злобные, недобросовестные, орущие ересь сумасшедшие люди, сделайте с этим что-нибудь. И нет, младенец мне как раз не мешает, ведь действительно ребенку не объяснишь, в отличие от взрослых, способных позаботиться о себе магах, как вы считаете?

Гейд изумленно вскинул брови, обреченно обернувшись к притихшему народу.

— Да что этот мальчишка себе позволяет?!

— Но, дерта, ведь он прав…

— Эрта, вообще-то, милочка.

— По вам не скажешь.

Неприятное ощущение в животе усилилось, доставляя ощутимый дискомфорт.

— Гейд, у меня есть предложение. С вашего разрешения, я могу наложить непроницаемый купол на наши места.

Провожатый заинтересовался.

— Вы имеете в виду глушилку?

Спокойно кивнула.

— Это запрещено, но… — он вновь повернулся к своим разоравшимся подопечным, на его лице мелькнуло отвращение. — Хорошо, эрт. Пусть будет так.

Вскинула руку, и из центра ладони полился мягкий свет, создавая напротив нас плотную, упругую пленку-стену, весьма похожую плетением на отделяющую нас от всего мира завесу. Разумеется. Ведь именно князья сторон подпитывали и поддерживали изначально ее, мои предки ее и создали, и именно на нас, на нашей крови завеса и завязана. Только роду известно: со смертью последних Эвортари или Демарри завеса падет.

— Спасибо, эрт, — проговорила Ивана; в ее глазах отражалось неприкрытое восхищение.

— Не за что, — улыбнулась уголком губ, с сочувствием смотря на заходящуюся в крике малышку, правда, с возведением стены, мне показалось, она стала немножко тише. Ивана заметила мой взгляд и с сожалением сообщила: она не знает, что делать и в чем вообще может быть дело. Никаких явных симптомов для беспокойства она не находила.

— Возможно, простое нервное напряжение. Стресс, — неуверенно сказала. — Давайте, может, я попробую покачать.

Ивана изумленно уставилась на меня и отрицательно замотала головой, затем задумалась и нехотя протянула мне свое сокровище. Осторожно забрав ребенка, положила головку на сгиб локтя, тепло улыбнулась замершей девочке; крик резко оборвался, неожиданно ударив тишиной по ушам. Я с трудом удержала на лице улыбку, поскольку живот продолжало скручивать, и с каждой десятиной — все сильней. Как бы я сама вскоре не заорала.

Молодая магиана настороженно наблюдала за нами, готовая в любой момент отобрать у меня ребенка.

— Что тебя беспокоит, милая? — заворковала, слегка покачивая. — Что болит? Мамочку пугаем…

Малышка не плакала, поначалу внимательно меня разглядывала, не прошло и трех минут, как ее глазки сонно моргнули, один раз, второй, и девочка уснула.

— Она, что, спит? — ахнула Ивана. — Невероятно. Гертен никому раньше не позволяла брать себя на руки, всегда заходилась криком. Где вы этому научились, эрт? Ладить с детьми.

Пожала плечами:

— Может быть, врожденное.

Ивана рассмеялась.

— У вас есть младший брат или сестра?

— Есть, только старший.

— А-а-а… Давайте мне ее, вам, наверное, тяжело.

— Совсем нет, я покачаю еще немного. Отдохните пока, Ивана.

Девушка благодарно кивнула и с заметным облегчением откинулась на спинку сидения. Качая маленькую Гертен, пыталась разобраться в себе. Болезненность с момента, как я взяла девочку на руки, существенно уменьшилась, но никуда не пропала, а как бы отошла на второй план. В ладонях покалывало, словно… Резко выпрямилась. Словно пытающийся прорваться дар. На меня накатила удушающая тревога.

— Ивана!

— Да? — встрепенулась девушка, мотая головой, в попытке прогнать сонливость. — Забрать малышку?

— Какой у Гертен дар?

— Дар? Пока не знаем. При рождении маг не смог установить, сказал: такое бывает, рекомендовал обратиться повторно за идентификацией, когда малышке исполнится хотя бы год.

Нахмурилась. В голове лихорадочно закрутились шестеренки. Людей с редкими магдарами в Магистерум имелось не так много, но самих редких даров великое множество, обязательно раз в пятидесятилетие рождался маг с каким-нибудь редким даром. Как раз лет сто назад умер от старости один маг с весьма редким даром — анимагией. На него не действовали никакие виды магии, он мог спокойно пройти сквозь любые магловушки, силки и все тому прочее; вместе с тем, такой маг был способен воплощаться в несколько видов животных, максимально подходящих его духу и характеру. Я опустила голову к девочке, решительно передала ее сбитой с толку матери и тут же ухватилась за спинку соседнего сидения; в глазах потемнело. Дыхание перехватило от удушающей паники и боли, едва ли не разрывающей мое тело на мелкие ошметки.

— Что с вами?! — ахнула Ивана. — Кто-нибудь, помогите! Человеку плохо!

С трудом подняла ладонь, снимая свои чары, в то же время пытаясь обуздать взбесившийся дар и хрипя:

— Остановите… Остановите мобус!

Перед глазами разверзлась бездна, в которой закручивалась моя собственная сила, сознание померкло, а меня макнуло в дар с головой, открывая ужасающее скорое будущее, грозившее всему ауматубусу очень неприятной смертью.