Нарциссическая травма является начальной, отправной точкой в формировании нарциссического характера. В этом смысле можно говорить о том, что нарциссическая личность формируется в результате серьезной травматизации, относящейся к раннему периоду развития личности – первым трем годам жизни, и травматизация эта носит характер не какой-то разовой истории непонимания, отвержения или насилия; речь идет о хроническом повторяющемся паттерне отношений в диаде «Родитель – ребенок», не дающем личности возможности получить некий опыт, важный для ее гармоничного развития.

Психотерапевтическая практика показывает, что нередко взрослая нарциссическая личность описывает свое детство как в целом благополучное, лишенное ярких потрясений. Довольно часто можно услышать следующее: «Меня не били, за все детство даже пальцем не притронулись в смысле физических наказаний», «Ничего экстраординарного не происходило», «Меня много хвалили», «Я был светом в окошке для своих родителей», «Для меня многое было сделано». Разумеется, встречаются и исключения из этого правила, однако в целом можно сказать, что ассоциативный ряд, связанный с детством, не содержит ничего, связанного с очевидно травматичным опытом. Скорее такой человек будет описывать психологу или психотерапевту тогдашний внешний социальный контекст, и в его рассказе привлекут внимание темы неравенства, униженности и ограниченности в возможностях у одних и превосходство и социальные преимущества других (например, бедственное тогдашнее материальное положение родительской семьи на фоне более благополучной родни, очевидная бедность семьи ребенка и контраст с материально обеспеченными одноклассниками и т. п., либо, наоборот, очень рано осознаваемое ребенком социальное и материальное преимущество его семьи по сравнению с семьями сверстников). Однако понятие нарциссической травмы относится вовсе не к теме социального, материального или иного неравенства. Нарциссическая травма – «тихая» травма, никто не кричит и не захлебывается кровью, она, если можно так сказать, внешне куда менее эффектна по сравнению с драматическими переживаниями и болью физически истязаемого ребенка. Однако нарциссическая травма наносит формирующейся личности ничуть не меньший ущерб, чем физическое и моральное насилие.

Суть нарциссической травмы заключается в тотальном непринятии родителем (родителями) индивидуальности – единственной в своем роде, уникальной индивидуальности их сына или дочери.

Чтобы пояснить, что я имею в виду, хочется обратиться к примерам.

С моим первым котом у меня была исключительная эмоциональная связь. Не только я была исключительно привязана к нему, но и он ко мне. Преданный, как собака, повсюду он следовал за мной по пятам; во всех неурядицах, во всех конфликтах и жизненных передрягах он был со мной. Очень тихий, сдержанный в проявлениях, он был исключительно сонастроен со мной. Теперь уже я понимаю, что по своему складу он был, если можно так выразиться, шизоидным – у него была очень низкая потребность в других контактах, он уставал от громкого шума, света и запахов, он всегда был «на своей волне», и другие люди его плохо понимали (а он их, как мне кажется). Большим горем стала для меня его смерть. Я долго и тяжело ее переживала. Однако прошло время, и я почувствовала, что хочу взять другого домашнего питомца. Тут же появилась подходящая возможность, и вот уже по моему дому носился… трудно подобрать подходящее слово для описания того, что представлял из себя этот котенок, больше похожий (и внешне, и по характеру) на чертенка.

Подвижный, как мартышка, он скакал по полу, по столам, стульям, диванам, кухонной плите, унитазу, стенам и, кажется, даже по потолку со страшной скоростью – так, что его не удавалось как следует рассмотреть, это скорее была черная туманность. С изумлением я обнаружила, что носится он то на четырех лапах, то на двух (задних), что никак не сказывалось на скорости его передвижения; издавая вопли, он прыгал и прыгал без устали, и я быстро поняла, что, скача по комнатам, он, похоже, не отличает людей от тумбочек. Даже зрительный контакт, который удавалось с ним установить, был очень кратковременным (после этого он норовил без всякого предупреждения прыгнуть мне на голову, так что контакт этот не был попыткой установить эмоциональную связь, скорее, он высматривал «посадочную площадку»). Очень быстро я ощутила, что он невыносим для меня. Невыносим именно потому, что, очевидно, по характеру он не только не напоминал прежнюю мою любовь, но и не имел с ней вообще ничего общего.

Различалась индивидуальность одного и второго. И с этой новой индивидуальностью мне не хотелось иметь дела, она мне делала только больно, напоминая о том, кого я утратила.

В этой ситуации я внутренне встала между выбором. Можно было попытаться рассмотреть, понять, принять, дать себе шанс полюбить новую индивидуальность. А можно было бы бесконечно раздражаться и сокрушаться, каждый раз видя, что она «не та», отторгать ее. В этом случае тот, кто появился в моем доме, постоянно ощущал бы (а я верю, что не только люди, но и животные могут это улавливать), что он «не тот», а тот, кто он есть, таким он здесь не нужен, мешает, раздражает хозяйку, делает ей больно самим фактом существования собственной индивидуальности.

История с котами, конечно, иллюстрация сомнительная, но тем не менее. Сутью нарциссической травмы является неспособность и неготовность родителя увидеть и распознать формирующуюся индивидуальность ребенка, поддержать ее, порадоваться ей. Сутью ее является транслируемый ребенку посыл: «Тот, кто ты есть, не интересен и не нравишься мне, напрягаешь, раздражаешь, делаешь больно». И речь тут не идет о каких-то конкретных проявлениях или поступках, которые можно было бы исправить; это нежелание иметь дело с индивидуальностью ребенка, нежелание тотальное. Нарциссическая личность, исследуя в психотерапевтической работе собственное детство, часто описывает свои отношения с родителями в выражениях «меня не видели» или «меня отменили» и ощущает эти выражения как очень точно отражающие то, что происходило.

Ребенок, приходящий в этот мир, конечно же, нуждается в удовлетворении собственных биологических потребностей. Хорошее питание, сон, удовлетворение материальных нужд очень важны. Однако не менее важным является поддержание родителями глубоко индивидуальных проявлений сына или дочери. Например, ребенок очень активен, экспансивен и настойчив в исследовании окружающего его мира; возможно, этим он сильно отличается от собственной матери. Будет ли она в состоянии принять то, что он именно такой, порадоваться этому, поддержать и направить его активность? Или ребенок будет оставаться для нее неудобным, и явным или косвенным путем она будет давать ему понять, что с ним что-то не так?

Классическими, наиболее часто встречающимися вариантами взаимоотношений «Родитель – ребенок», формирующими нарциссическую патологию, являются следующие.

1. Эмоционально недифференцированные отношения с родителем, испытывающим хронический эмоциональный дефицит или дискомфорт. Один из родителей – чаще мать, хотя и не всегда – имеет очень высокую потребность в принятии и эмоциональной близости, в близости такого качества, где стираются границы между партнерами. Как правило, данная потребность не может быть удовлетворена им в супружеских взаимоотношениях во многом потому, что ни один партнер не в состоянии сколько-нибудь длительное время вынести такую близость (становится душно и тесно), отчасти потому, что нередко партнером такого человека становится именно нарцисс, который очень мало способен удовлетворить эту потребность (как мы уже говорили, эмоционально зависимая личность тяготеет к контакту с нарциссической).

Наиболее типичным примером может служить вечно подавленная и несчастная мать, не удовлетворенная отношениями с отцом, эмоционально зависящая от него, возможно, страдающая от его измен, хронически тоскующая по близости и любви, которой ей не хватает. Такая мать будет искать в собственном ребенке удовлетворения своих эмоциональных потребностей, она будет стремиться развивать с сыном или дочерью особую эмоциональную близость, очень тесную эмоциональную связь. На ребенка в этом случае ложится специфическая нагрузка: он должен выполнять для своей матери функции того, кто обеспечивает ее душевный комфорт и эмоциональную стабильность. Это было бы еще полбеды. Но в своем извечном эмоциональном голоде такая мать оказывается неспособной иметь дело с реальной индивидуальностью сына или дочери; она не в состоянии их выдержать. Ей очень тяжело будет видеть различия между ней и собственным ребенком, тяжело и трудно выносить тот факт, что то, что нравится ей, может вызывать совсем другие чувства у него, не говоря уже о том, чтобы отнестись к этим отличающимся от ее собственных чувствам и потребностям как к имеющим право быть. Приведу пример.

Ирина, мать маленькой Леночки, исключительно добрая и гостеприимная женщина с точки зрения многих, кто ее знает, «почти святая» (муж ее любит выпить и «погулять»). Время от времени она собирает одежду и игрушки Лены, которые больше не понадобятся ей (с маминой точки зрения), чтобы передать их нуждающимся семьям. Нуждающиеся семьи очень довольны – вещи, которые они получают, очень хорошего качества; они всячески благодарят Ирину, в том числе в публичных ситуациях. Ей важно получать эти благодарности и другие знаки внимания и, хоть она и никогда не признается в этом, очень приятно слыть «почти святой». Хотя бы в такие моменты она чувствует себя «хорошей» в глазах других людей (да и в своих собственных). Накануне больших праздников она печет килограммов по двадцать пирогов, печенья, пряников, кексов и коврижек и угощает знакомых, уделяя отдельное внимание многодетным семьям. Особое удовольствие она получает, принимая в своем доме гостей, в том числе и самых маленьких.

Когда Ирина думает о том, как она будет принимать гостей, как каждый из них обязательно получит от нее отдельный подарочек, как она будет нести килограммы выпечки знакомым и потом получать от них благодарственные сообщения, она сияет от удовольствия. Однако ничего подобного нельзя сказать о маленькой Леночке. Ей всего шесть, но она всей душой ненавидит и гостей, и дарение всего, чего только можно, ближним и дальним знакомым.

Когда приходят гости и в доме появляются чужие дети, Леночке приходится допускать их до своих игрушек. Ей ужасно видеть, как порой неаккуратно обходятся дети с ними. В прошлый раз одна девочка открутила голову ее любимой кукле, а уходя, начала требовать, чтобы ей подарили плюшевого Лениного зайца. И мама отдала ей этого зайца, к большому негодованию и возмущению Лены! «Ты уже большая, тебе не нужен этот заяц, в него играют только маленькие», «Почему ты так злишься, у тебя же много кукол! Поиграешь в какую-то другую!», «Нехорошо быть такой жадной девочкой!» Мама не понимает того, что Лена не хочет, чтобы чужие дети касались ее игрушек, мама считает, что Лена должна с ними со всеми делиться. Когда мама затевает выпечку, Лена каждый раз просит ее испечь любимый торт, который так и называется – «Лучший в мире торт» (Verdens Beste Cake, Лена выучила и даже умеет писать его название). Мама обещает, но почему-то у нее никак не дойдут до этого торта руки, потому что она печет пироги для бедных, но если Лена скажет, что ей это обидно (а это и вправду ей обидно), то рискует услышать длинный и скучный для нее рассказ о том, что быть такой эгоисткой нехорошо, что другие девочки из бедных семей даже понятия о таких тортах не имеют и что их нужно угостить к празднику, они будут рады (как же, Лена однажды увидела, как одна такая девочка с отвращением бросила мамино печенье в лужу). Мама не в состоянии иметь дело с чувствами собственной дочери, она или не видит их, или не считает достаточно важными для того, чтобы брать их в расчет. С точки зрения Ирины, которая самоутверждается через социально ценное поведение («почти святая»), любые проявления жадности и агрессивности недопустимы; она не видит, что эти чувства являются естественной реакцией на нарушение границ, что эти чувства, хоть и сильно отличающиеся от ее собственных, тоже имеют право быть, и не проявляет к ним интереса (например, она не пытается выяснить у дочери, что именно обидело или разозлило ее, а скорее осуждает и отвергает ее чувства как «неподходящие»). Можно допустить, что, даже будучи ребенком, мама реагировала иначе, чем Лена, и, скорее всего, так и было, однако, к сожалению, мама использует собственные реакции как «мерило нормальности». Реального своего ребенка с его индивидуальностью, с его настоящими чувствами и реакциями она не видит или не принимает.

Пока Леночка маленькая, она может злиться, негодовать и возмущаться. Однако, раз за разом не встречая поддержки и уважительного отношения к своим чувствам, она все больше отдаляется от них, перестает их ощущать или начинает, как и мама, относиться к ним как к «неправильным». В школьном возрасте она уже довольно безжизненная и бесцветная, скучная и правильная девочка, озабоченная собственной успеваемостью. К этому времени ее индивидуальность уже довольно сильно подавлена, а доступ к агрессии затруднен.

Предчувствую, что этот пример вызовет много возражений. Что же, получается, нужно поощрять в детях злобу и жадность, чтоб они не выросли нарциссами? Не учить делиться тем, что имеешь, с окружающими? А как же формирование нравственности, морали?

Попробую прокомментировать эти вопросы.

Самое важное, на что я хотела обратить внимание, приводя этот пример, – на нарушение диалогических структур в контакте матери и ребенка. Когда двое находятся в контакте, в диалоге друг с другом, по-хорошему должно бы быть место для точек зрения и связанных с ними чувств и потребностей каждого из них. Ирина имеет свою точку зрения, свои чувства, свое отношение к происходящему, ее маленькая дочь – свои. Ирина обходится с этой ситуацией так, что для выражения чувств и потребностей Лены не находится места: даже не поинтересовавшись ими, Ирина настаивает на своем. Альтернативными вариантами ее реакции могли бы быть попытки обратить внимание на то, что чувствует и чего хочет ее ребенок, и отнестись к ее потребностям с уважением, то есть не обесценивать. Например, лично мне кажется очень понятным нежелание допускать других детей (которых ты сама к тому же и не приглашала к себе домой) до всех твоих игрушек, ведь есть риск, что какие-то из них будут сломаны или испорчены; кажется понятной неготовность расставаться с дорогой тебе вещью просто потому, что она понравилась кому-то из гостей. Мама Лены рассказывает ей, что у детей, живущих в бедности, свои неотложные потребности, но при этом сама неявно транслирует дочери: «Потребности этих детей имеют значение для меня, а твои – нет». Это и есть игнорирование точки зрения и потребностей партнера по диалогу, неуважение к ним. Проявлением уважения было бы выслушать то, что говорит твой ребенок, и поискать подходящее решение, например, оставить какие-то из игрушек для того, чтобы гости могли играть, а те, что особенно дороги, убрать на время прихода гостей. То отношение к чувствам и потребностям ребенка, которое проиллюстрировано в данном примере, закладывает во внутренней структуре формирующейся личности ребенка два процесса, которые затем пустят прочные корни и основательно будут «портить жизнь»: внутренний газлайтинг, нападающий на доверие к собственным чувствам и потребностям («что-то не так с тем, что тебе неприятно это и вот это, твои чувства неправильны») и торможение естественных реакций защиты собственных границ (нарциссической личности очень часто, несмотря на ее кажущуюся самоуверенность и высокомерие, трудно выразить вслух свое «мне не нравится, когда ты делаешь вот это и вот это», то есть ровно в той ситуации, когда это происходит, и по существу, а не в абстрактной форме «ты не подходишь мне»). И с тем, и с другим ей приходится работать в психотерапии. Пример, приведенный выше, иллюстрирует насилие по отношению к чувствам и потребностям ребенка, но вы видите, что это насилие «тихое», если можно так выразиться, оно не настолько «эффектно» внешне, как если бы ребенка, например, избивали.

Знаменателен и тот факт (наверное, вы обратили на него внимание), что мама Лены славится среди знакомых как «святая». Быть щедрой, милосердной и самоотверженной кажется гораздо более социально приемлемым, одобряемым и ценным, чем быть агрессивной, неприветливой и жадной, правда ведь? Ирина находится «на светлой стороне», но так ли все здесь благостно, как может показаться на первый взгляд? Подобная самоотверженность очень часто далеко не так бескорыстна, как может показаться на первый взгляд; она может являться способом заслужить одобрение окружающих ценой полного отказа от ряда собственных чувств, отказа от исследования и осознания собственных потребностей, лежащих за демонстрируемой «агрессивной благотворительностью». Хорошо помню, как в какой-то период своей жизни я довольно много соприкасалась (в качестве независимого свидетеля) с сообществом «благотворителей», безвозмездно отдававших нуждающимся вещи, мебель и посуду. Честно говоря, такого уровня высокомерия, унижающего отношения и скрытой и явной агрессии в адрес «одаряемых» я мало где видела.

Маме Лены важно быть «хорошей» и принимаемой. Муж равнодушен к ней. Ирина обижается и злится на него, ей одиноко, ей хочется, чтобы ее любили, однако справиться с этими чувствами очень тяжело; даже одного соприкосновения с ними достаточно для того, чтобы испортить себе ночной сон на ближайшие несколько суток. Ирина отгораживается от них, игнорирует их, затыкая собственные эмоциональные дыры благотворительностью в надежде получить ощущение собственной ценности от окружающих. Как видим, Ирине приходится отказываться от контакта со значительной частью собственных переживаний (в особенности связанных с агрессией). Примерно то же самое она делает и с собственной дочерью Леной.

Это очень важная мысль, и я буду подробнее разворачивать ее ниже – родители и вообще значимые лица в окружении нарциссической личности довольно часто имеют своеобразный личностный склад. Здесь ограничусь тем, что обозначу его как структурную эмоциональную зависимость, а также скажу, что эмоциональная зависимость родителя является серьезным провокатором развития личности ребенка по нарциссическому типу.

2. Второй паттерн взаимоотношений «Родитель – ребенок», формирующий развитие личности по нарциссическому типу, обозначается как использование ребенка родителем в качестве собственного нарциссического расширения. Давайте разберемся, что это такое.

В данном случае у одного из родителей наблюдаются в характере выраженные нарциссические черты (может быть, и у обоих, но такой вариант родительской пары очень редок – два нарцисса не уживаются вместе, примерно как два тигра в одной клетке). Нарциссизм предполагает наличие «короны», то есть горделивого и довольно высокомерного представления о собственном величии и исключительности (или хотя бы претензии на них). Фантазии родителя о собственной грандиозности и особом положении обычно легко распространяются им и на ребенка, поскольку в силу свойственных такой личности сложностей с осознанием собственных границ она ощущает психологическое пространство сына или дочери как собственную территорию.

В этом случае ребенок получает от родителя послание: «Ты часть меня» и «Ты должен быть таким-то и таким-то, иначе это позор и стыд».

Понятие «нарциссическое расширение» описывает ситуацию, когда родитель ощущает себя монархом в собственном королевстве, и личная психологическая территория ребенка является частью этого королевства, и, следовательно, распоряжается на ней монарх. Родитель чувствует себя (или надеется почувствовать) за счет успехов ребенка более успешным, совершенным, идеальным. Например, от ребенка может ожидаться, что он, конечно, продолжит и разовьет дело своего отца (к примеру, его бизнес) или реализует мечту его матери (если мама всегда мечтала быть балериной, но этого не случилось, и она ожидает, что балериной – и не просто артисткой кордебалета, а прима-балериной – станет ее дочь), при этом реальные мечты, желания и потребности ребенка не просто не имеют никакой ценности для родителя, но и попросту игнорируются, их никто не замечает, ими никто не интересуется. От ребенка может также ожидаться соответствие некоему «кодексу поведения» просто потому, что он сын своего родителя, при этом не имеют значения сам ребенок и его актуальные чувства. Приведу несколько иллюстраций.

Родители Жени разошлись, когда он был совсем маленьким, в его два года. Он живет с матерью, и сейчас ему девять. Отца он видит очень часто; когда тот приходит на выходных к сыну, Женя испытывает смешанные чувства.

Мама добрая и мягкая, а от взгляда властных, темно-карих, с влажным блеском глаз отца всегда становится не по себе. Папа большой, грузный, лысоватый, от него всегда пахнет душистым одеколоном, и от этого запаха, такого приятного, богатого оттенками и одновременно очень официального, тоже что-то тревожно замирает внутри. Папа, в отличие от мамы, никогда не называет сына Женей, он настаивает на имени Евгений. «Ты не Женя, ты Евгений Иванов!» – строго повторяет иногда папа (имя и фамилия, конечно, изменены. – А. А.) – Ты должен об этом помнить. Жени – это обычные дети из подворотни». Женя долго не понимал, что папа имеет в виду. Мешал понять строгий папин взгляд, такой страшный и давящий и одновременно восхищающий. «Ты Иванов, – повторял папа. – Ты должен всегда об этом помнить, не позорить своего имени». В чем конкретно может заключаться позор, Жене понять трудно. Папа говорит о том, что грызть семечки позорно. Жене очень нравятся семечки и не очень понятно, в чем позор этого грызения, но, когда папа увидел дома лузгу в блюдечке, пришлось соврать, что приходил Димка из соседней квартиры и грыз семечки. Правда, папа потом почему-то выговаривал маме, что его сын не должен общаться с быдлом (Женя спрашивал у мамы, что это такое, но она почему-то не объяснила). Папа считает, что бегать за трамваем, когда опаздываешь, тоже позорно. Когда они вместе в воскресенье пошли гулять в парк, чтобы покататься на каруселях, папа не побежал за трамваем и строго одернул Женю: «Помни, что мы не плебеи!» Папе не понравилось, что у Жени не было тогда с собой носового платка. Он сказал, что Ивановы всегда ходят с достоинством, не догоняют трамваев, не носят шорт и имеют при себе носовой платок, и Женя постарался запомнить это, хотя и не понял смысла таких ограничений. Однажды он спросил папу, обязательно ли ему быть Ивановым, и папа так страшно покраснел и сжал его плечо, а потом не разговаривал с ним и целый месяц не появлялся, что Женя с ужасом понял, что в чем-то сильно провинился, но так и не понял в чем.

Другой пример.

Сережа – отчим одиннадцатилетней Вари. Она называет его именно так – не папой, конечно (хотя иногда такое желание появляется), но и не дядей Сережей. Он сам хочет, чтобы к нему обращались безо всякого «дяди». «Когда сама попросишь называть меня папой, тогда и подумаем об этом, но сейчас никаких дядь». Мама и Сережа поженились три месяца назад, и Варя очень довольна – с Сережей так интересно и весело разговаривать, он так много знает! Собственный родной отец никогда не проявлял к Варе интереса, он появляется примерно один раз в полтора-два года, да и то чтобы пожаловаться дочери на жизнь, рассказать, как тяжело ему найти работу, посетовать на хронические неудачи и безденежье. Мама работает на двух работах, Варя видит ее обычно полумертвой от усталости. И вот появился Сережа, который сразу проявил к Варе много внимания. Внимания, о котором до этого ей приходилось только мечтать.

Сережа начал заниматься с Варей очень интересной гимнастикой – гимнастикой самураев, стал учить ее восточным единоборствам, которые Варя с замирающим от восторга сердцем называет «самурайскими». До этого она понятия не имела о самураях, но теперь-то знает, что это особенные люди, не такие, как все остальные, – люди с понятием о чести и достоинстве, которое они ценят больше собственной жизни (про харакири и сэппуку Сережа тоже рассказал). Варя загорелась, и ей тоже захотелось стать самураем. Самурайша или самураиха звучит не очень, поэтому Варя про себя решила, что она девушка-самурай.

Сережа быстро стал старшим другом и доверенным лицом Вари, у них даже появились маленькие общие секреты от мамы. Именно Сереже Варя рассказала о сложных отношениях с учительницей русского языка и о своих панических страхах перед грядущим диктантом. Сережа выслушал ее и ответил, что самураи бесстрашно смотрят в лицо опасности, и взял с нее клятву самурая, что она будет усердно готовиться к диктанту и с достоинством отправится в назначенный день на урок, несмотря на все свои страхи.

В день икс Варя проснулась с сильной головной болью; когда она встала, ее дважды вырвало. Измерили температуру: градусник показывал тридцать семь и две десятых. Мама поцеловала Варю и, отправляясь на работу, разрешила дочери остаться дома. Варя была этому очень рада, ее сильно тошнило, и одновременно очень страшно было отправляться в школу на диктант. Однако Сережа отреагировал иначе, чем мама. Он даже не стал разговаривать с ней, не вошел в спальню Вари, чтобы узнать, как она себя чувствует. Когда вечером он вернулся домой с работы, то тоже прошел мимо ее комнаты. Чуя неладное, Варя робко подошла к нему на кухне, когда он ужинал, читая газету. Отчим холодно посмотрел сквозь нее. «Ты совершила сегодня подлость, – голос Сережи звучал колюче-жестко. – Ты предала собственное обещание». Как побитая собака, чувствуя себя совершенно уничтоженной и горя от стыда, Варя вернулась в свою комнату.

Оба примера, приведенных здесь, я надеюсь, позволяют увидеть, что родитель имеет собственную систему представлений и ожиданий относительно того, что должно и что не должно, и она распространяется на ребенка безо всякого учета его реальных потребностей и чувств и даже без внимания к ним.

Результатом подобного отношения является хроническое нарушение диалогических структур в контакте «Родитель – ребенок»: все пространство контакта занято чувствами и ожиданиями родителя, его «Я», в то же время для чувств и потребностей ребенка, для его «Я» не остается никакого места. Более того: если ребенок осмелится разместить в этом контакте собственные чувства, весьма естественно (просто потому, что он живой) возникающие, то будет наказан (обратите внимание, как реагирует отец Жени на его вопрос о том, обязательно ли ему быть Ивановым: сам вопрос расценивается как предательство). В случае Вари не очень понятно, что она могла бы сделать, чтобы вернуть расположение отчима. Честно говоря, фантазии, которые возникают на этот счет, касаются какого-то ритуального наказания, призванного искупить позор и переработать постыдное, с точки зрения отчима, поведение. Вообще, обозначение столь невинного детского поступка, как подлости и предательства, весьма характерно для нарциссической личности, которая склонна усматривать моральные преступления в том поведении своих друзей и близких, которое выходит за рамки предъявляемых ею требований.

Как видим, два варианта искажения детско-родительских отношений, предрасполагающих ребенка к развитию по нарциссическому типу, довольно сильно разнятся между собой, однако имеют также важные черты сходства: это нарушение способности замечать чувства и потребности ребенка, уважать их, реагировать на них таким образом, чтобы они были по возможности удовлетворены. Еще одной их общей чертой является ориентированность родителя на внешние признаки социального успеха, на социальное одобрение. На этом обстоятельстве хочется остановиться отдельно, оно очень важно.

Как уже несколько раз упоминалось выше, «корнем зла» в истории с развитием личности по нарциссическому типу является хроническое игнорирование ее индивидуальности. Внимательный анализ детского опыта таких людей показывает, что по крайней мере для одного из ее родителей огромное значение имели социальный контекст и тема успешности и достижений ребенка и семьи в целом. Поэтому такой родитель (или оба родителя), находясь в контакте с сыном или дочерью, фигурально выражаясь, смотрит не на него (нее), а как будто сквозь, больше реагируя не на содержание внутренней жизни ребенка, а на внешний контекст его социальной успешности. Один молодой человек, с которым я работала, говорил: «Моей матери было все равно на меня, от меня только ожидалось, что во взрослом возрасте я буду зарабатывать деньги килограммами». Та же самая линия прослеживается в реакции отца, который, вечером встречаясь с дочерью-школьницей, интересуется ее текущей успеваемостью и школьными успехами, но игнорирует ее настроение, чувства и переживания. Тема социального успеха может быть значима для одного из родителей или быть общей темой, значимой для всей семьи. Например, в случае, если семья находится в эмиграции и имеет низкий социальный статус, от ребенка может ожидаться достижение социального успеха, позволяющего ему «выбиться в люди» и повышающего статус семьи в целом. В других случаях семья может находиться на нижних ступенях социальной лестницы и быть не в состоянии предпринять что-либо, что могло бы этот статус повысить. Ребенок в раннем опыте в этом случае сталкивается со значительным опытом переживания униженности и бессилия по поводу собственных социальных возможностей. Тема достижений в этом случае может стать для него сверхценной; рано возникающее детское решение формулируется как «Я вытащу себя из этого, хотя бы за волосы, но вытащу». Приведу несколько иллюстраций.

Ольге двадцать восемь лет, она преуспевающий сотрудник одной из крупнейших российских корпораций. Шесть лет назад она приехала в Москву из небольшого провинциального городка. Родители ее разошлись, когда ей было семь лет. Папа, со слов матери, «пьяница и неудачник», с дочерью виделся редко, алименты практически не платил. Ольгу воспитывали мама и бабушка со стороны матери. Мама много работала, чтобы скопить деньги на хорошее образование дочери. «Ты должна выбиться в люди, именно для этого я столько работаю» – эту фразу матери Ольга слышала в детстве бесчисленное количество раз. «Ты видишь, что здесь нет никаких перспектив. Жить здесь – значит жить в канаве. Серо и скучно. Выйдешь замуж, и тут же возьмете кредит, чтобы купить холодильник, и следующие десять лет будете с трудом этот кредит выплачивать. Настоящая жизнь не здесь! Выбьешься в люди, и тогда заживем с тобой по-настоящему». Мама мало интересовалась повседневными делами Ольги, ее настроением, мыслями и чувствами – она слишком много работала, и к тому же тема «выбивания в люди» была сверхценной ее идеей, помимо которой мать Ольги мало что интересовало. Все деньги, которые она с таким трудом зарабатывала, расходовались на учебу. С восьми лет Ольга свободно говорила по-английски, с десяти лет посещала самую элитную школу в городе. Мало кто знал, насколько скромно и бедно они жили с матерью, однако Ольга была всегда хорошо одета – матери всегда было важно, как она выглядит.

Сейчас, когда Ольга уже взрослая, живет в Москве и прекрасно зарабатывает, ее мать очень счастлива. Она рассказывает об успехах дочери всем знакомым и явно очень гордится ею, называя «лучшим достижением своей жизни» (а еще «лучшей версией себя»). Единственное, что теперь серьезно ее беспокоит, – дочери явно «пора» замуж, и она очень тревожится по поводу того, как бы Ольга не совершила мезальянса, найдя явно неподходящую для себя партию (ее опасения напрасны, потому что Ольга не хочет не только замуж, но и самих по себе отношений, воспринимая их как лишнюю нагрузку). Тесный контакт, который сложился между матерью и дочерью много лет назад, продолжает оставаться таким и по сей день, и мать Ольги иногда ловит себя на заведомо неприязненном отношении к будущему зятю – кем бы он ни был.

Другой пример.

Детство Марины было непредсказуемым и полным потрясений. Мать Марины забеременела ею в возрасте шестнадцати с половиной лет; отец ребенка был на год младше ее и от дочери отказался, когда та еще не родилась. Девочка появилась на свет слабенькой и болезненной и месяц после рождения пролежала в кувезе, не имея никаких контактов с матерью (та не стремилась навестить ребенка). Воспитывалась Марина в большей степени пьющей старенькой тетей, с которой они с матерью вместе жили. Все детство она наблюдала драки между мамой (которой хотелось уйти погулять или весело провести время в компаниях сверстников) и тетей, которая требовала, чтоб та осталась дома и занялась ребенком (она сама терпеть не могла сидеть с племянницей). Марина постоянно чувствовала себя обузой для них обеих. Когда Марине было пять лет, родилась сестра и появился отчим; поскольку квартира была очень маленькой, мать Марины не нашла ничего лучше, как поселить ее в крошечной грязной кладовке метр на полтора без окон по соседству со спальней (из кладовки хорошо было слышно, как мать занималась с отчимом сексом или ругалась с ним). С пяти лет Марина выполняла обязанности няньки для младшей сестры. Отчим пил. Через год они разошлись с матерью, еще через полтора появился второй отчим, и скоро родился психически больной брат. Детство Марины прошло в ужасающей бедности и пренебрежении к ее эмоциональным потребностям. Она часто ходила голодной, в грязной дырявой одежде, ее не водили к врачу, когда она болела (однажды она чудом не умерла от скарлатины).

Единственным просветом были визиты к соседям. Там Марина видела совсем другую жизнь, так сильно отличающуюся от привычной домашней. Чистая красивая одежда, в которой они ходили, чистота дома, книги с красивыми картинками, игрушки, умопомрачительные запахи домашней выпечки, чай с пирогами и неведомое, восхитительно вкусное блюдо с волшебным названием «Оливье». Мама говорила, что соседи богатые. С самого детства для Марины богатство стало ассоциироваться с добрым и любящим отношением к детям, с предсказуемостью и благополучием жизни. С самого детства у Марины появилась мечта стать богатой.

Сейчас Марине чуть за тридцать. Она сделала прекрасную карьеру и зарабатывает на несколько порядков больше, чем все ее соседи, вместе взятые. У нее прекрасный двухэтажный коттедж в загородном элитном поселке. Марина достигла, казалось, всего, чего ей так хотелось. В ее жизни нет отношений, нет любви, нет детей, нет даже кошки или собаки. Иногда при мысли об этом она ощущает смутную, непонятную боль, но в целом не жалеет ни о чем. «Отношения мне не нужны», – заявляет она психотерапевту, к которому обратилась в связи с приступами необъяснимой апатии и тоски, преследовавшими ее много лет и особенно усилившимися в последнее время.

И еще один пример.

Оксана – потомственная дворянка. Она знает это с самого раннего детства, и трудно было бы этого не знать – Оксане твердили об этом множество раз. Ее прадед был крупным деятелем искусства и частным коллекционером, поколение деда Оксаны и ее родителей также реализовали себя в этой стезе. С самого нежного возраста Оксана знала, что ее семья, ее род – особенные, избранные люди. Нельзя было плеваться, обзываться, вытирать нос рукавом. В возрасте шести лет она свободно изъяснялась не только на русском, но и на английском и французском языках, к двенадцати годам также безо всяких затруднений читала и говорила по-немецки. Оксана посещала особенный детский сад, куда ходили дети из элитных семей, ее гимназия также была рассчитана на «особенный контингент». Мама Оксаны, властная, холодная женщина, не тяготела к сантиментам, держала дочь на расстоянии, общалась с ней формально (при этом два дня в неделю только по-французски, два – по-английски и два – по-немецки). Любовь и расположение в семье принято было выражать деньгами и подарками. Оксана всегда была сыта, хорошо одета, уверенно могла рассчитывать на удовлетворение своих материальных потребностей по самому высшему разряду. Но обратной стороной и ценой этого благополучия была необходимость соответствовать планке ожиданий, заданной самой по себе принадлежностью к элитной семье.

Сейчас Оксане тридцать восемь. Что-то неуловимо высокомерное есть в ее проницательном холодном взгляде, в манере сидеть и держать голову, в ее жестах. На работе коллеги (которые ничего не знают о семейной истории Оксаны) прозвали ее Графиней Салтыковой (реальная фамилия другая). В жизни Оксаны бывали всякие времена – и благополучные, и не очень. Однако даже в самые трудные дни она прямо держит спину, ужинает в элитных ресторанах и не позволяет себе вульгарных проявлений чувств. Понятие comme il faut имеет для нее до сих пор столь важное значение, что неодобрительное отношение к человеку, обнаруживающему несоответствие данному понятию, безо всяких слов транслируется ею вовне с поразительной отчетливостью.

Итак, подведем итоги. Нарциссическая травма заключается в систематическом игнорировании родителями или опекунами индивидуальности ребенка – его восприятия реальности, его желаний и чувств, его особенностей, его персональных черт. Если говорить обобщая – его души, до которой им нет дела.

Ребенку же нужна, как воздух, любовь, нужно это внимание к нему, каждая его черточка хочет этого внимания, жаждет быть увиденной и распознанной, хочет быть узнанной и принятой. Упорное систематическое игнорирование индивидуальности ребенка приводит к тому, что он становится тем, кем его готовы и хотят видеть, «хороня» свое настоящее «Я» с его аутентичными реакциями. Потребность ребенка в любви настолько сильна, что он развивает фальшивую индивидуальность, поддельное «Я» – именно такое «Я», которое хотят видеть родители. Настоящее же, истинное, естественное «Я» оказывается застыженным и помещается куда-то на задворки внутренней жизни (в самом лучшем случае – довольно часто можно увидеть гораздо более драматичный вариант, при котором аутентичное, подлинное, настоящее «Я» вообще перестает ощущаться).

Очень важно здесь отметить, что подлинное «Я» нарциссически организованной личности с его естественными реакциями связано со значительным переживанием стыда. Если мы обратимся к приведенным выше, в самом начале главы, примерам, то, вырастая, и Варя, и Женя, и Лена будут очень стыдиться своих естественных реакций. Варя будет переживать по поводу собственной «слабости», когда ее поведение не будет соответствовать некоему условному «кодексу чести и благородства» (весьма жестокому). Например, она днями и ночами будет трудиться над проектом, чтобы завершить работу раньше срока, и сляжет с нервным расстройством, когда его сдаст (вместо того чтобы вовремя поставить руководство в известность относительно неадекватного объема собственной нагрузки и потребовать пересмотра собственной занятости). Своему психотерапевту Варвара будет говорить, что не могла позволить себе слабости признаться руководству в том, что «не вывозит». Евгений ударит свою молодую супругу за то, что она (по непониманию), отглаживая его деловой костюм, начнет критиковать ткань, из которой он пошит (Евгений будет кричать: «Как ты смеешь оскорблять меня! Ведь я этот костюм заработал собственным трудом! Это мой костюм, он не может быть плохим! Ты хочешь сказать, что это я ничтожество?») Елена будет годами страдать от постоянной, непонятной ей беспричинной апатии и тоски, упадка сил и ощущения бессмысленности собственного существования; окружающие будут считать ее холодной, высокомерной и очень скучной. До самой смерти матери она будет презирать ее.

Что из себя представляет фальшивое «Я» нарциссической личности? Оно отражает ожидания значимых близких людей – тех самых, которым не была нужна аутентичная (естественная) индивидуальность их ребенка. Тех самых, что хотели, чтобы ребенок зарабатывал деньги килограммами или тоннами, чтобы ребенок достиг пика социального успеха, чтобы ребенок стал второй матерью Терезой или кем-то подобным, чтобы ребенок своей карьерой и своими достижениями поднял социальный статус семьи, из которой он вышел. Фальшивое «Я» нарциссической личности отражает представления о собственном материальном или социальном успехе, о собственном величии в глазах окружающих и общества в целом – или хотя бы стремление к этому успеху и величию.

Хочется сказать несколько слов о том, как именно формируется фальшивое «Я» и какие сопутствующие процессы причастны к тому, что оно становится собственно нарциссическим – то есть таким холодным, ориентированным на власть и контроль.

Как я уже отмечала выше, ребенок очень рано начинает ощущать, что для его «Я» в пространстве контакта просто нет места; это ощущение естественным образом сопровождается переживаниями боли, гнева и протеста. Невозможно ощутить себя центром солнечной системы, вокруг которого вращается все и на которого направлено восхищенное внимание родителей; вместо этого внимание ребенка должно быть все время направлено на обслуживание эмоциональных нужд родителя – одного или обоих одновременно.

Чтобы проиллюстрировать всю драматичность этой ситуации, приведу аналогию. Домашние орхидеи – хорошо известные и довольно популярные комнатные растения. При выращивании орхидеи из семян крошечные «детки» растения помещаются в особый питательный раствор в стерильных условиях: для хорошего развития будущим орхидеям необходимы тепло, хорошее освещение и высокий уровень влажности. Те, кто знаком с этим способом размножения орхидей, хорошо знают, как долго приходится нянчиться с нарождающимися растениями: многие цветоводы не находят в себе сил потом расстаться со своими питомцами – так много времени и внимания в них оказывается вложено. Несколько месяцев – от шести до девяти – они развиваются в условиях питательного раствора, затем их высаживают в специально подготовленный мох, опрыскивают, размещают в теплице с особым режимом освещения. Примерно полтора года они требуют усиленного внимания и того, чтобы, грубо говоря, мир вращался вокруг них, чтобы они смогли окрепнуть и развиться в здоровое растение (кстати, взрослые орхидеи, вопреки распространенному мнению, – очень жизнеспособные, почти неубиваемые растения, поразительным образом способные восстанавливаться из критического состояния). Для того чтобы так цепляться за жизнь впоследствии, они должны пройти благополучно период, когда они крайне зависимы от хорошего ухода и уязвимы.

Если сравнивать зарождающуюся индивидуальность с прорастающим и развивающимся семенем, то в ранний период своего развития нарциссическая личность оказывается в условиях, когда она сама становится питательной средой для обеспечения хорошего самочувствия другого организма (материнского или отцовского). Когда она сама должна быть «питательным раствором». Это тяжелейшая травма: только-только проявляющееся «Я» не может «набрать соков» для того, чтобы здоровым образом сформироваться. В результате «Я» нарциссической личности формируется очень чахлым, слабым, практически не ощущаемым самой личностью – а ведь именно «Я» является опорой и основным стержнем, вокруг которого организована психическая реальность.

Жить, однако, конечно же, хочется, и организм использует все доступные ему возможности для максимальной адаптации. В той ситуации развития, в которой оказывается будущая нарциссическая личность, наиболее доступным ресурсом для выживания становится то, что травмирует, – слабость родительской фигуры, которая сама требует внимания. Поскольку у нее имеются выраженные эмоциональные нужды (она ждет от собственного ребенка их удовлетворения), она может манипулировать поведением родителя, играя на его слабостях, для того чтобы получить то, что ему нужно самому, или хотя бы суррогат того, что ему нужно: внимание и любовь.

Если мать находится в хронически уязвимом эмоциональном состоянии, угнетена и безжизненна, ребенок может уловить, что, когда он проявляется определенным образом, она оживает (хотя бы немного), эмоционально проявляется в контакте, становится по отношению к ребенку теплее (или хотя бы внимательнее). Внимательно наблюдая за реакциями матери, ребенок начинает улавливать тот вектор собственных проявлений, которые вызывают у нее наиболее выраженные реакции, и учится управлять поведением родителя таким образом, чтобы получать от него внимание и положительные эмоциональные проявления. Ребенок учится понимать, каким ему надо быть, чтобы получать внимание и любовь.

Когда я сейчас пишу эти строки, слезы наворачиваются на глаза. Ребенок делает все возможное, чтобы получить то, что ему нужно, как воздух. В случае развития личности по нарциссическому типу он фактически отказывается от собственной естественности, от собственной аутентичности, от собственного природного «Я» в пользу того «Я», которое желанно родителем, в пользу того «Я» (пускай и ненастоящего, фальшивого), которое родитель готов принимать и любить. Если мать оживляется, когда видит ребенка тихим, малоагрессивным, обнимающим ее, он будет проявляться как тихий, ласкаться к ней и не проявлять агрессии (со временем он частично или полностью потеряет доступ к собственной природной «громкой» экспрессивности и агрессии, из-за чего будет страдать от хронической подавленности и недостатка витальности). Если отцу нравится, когда сын проявляется как бодрый, активный, агрессивный, малочувствительный, он будет проявляться именно так и со временем потеряет доступ к собственной сенситивности и природному темпу, который далеко не такой быстрый, как у фальшиво проявляемого. Путем такого рода адаптации ребенок подавляет доступ к собственным непосредственным реакциям и отказывается от них.

Читатель может спросить: но разве не этот же самый механизм лежит в основе любых характерологических аномалий? Да, это действительно так. Однако в случае с формированием личности по нарциссическому типу обращает на себя внимание, во-первых, тотальность подавления индивидуальности и, во-вторых, то, что со временем личность почти полностью теряет доступ к собственной аутентичности и вместе с ней – к витальности (к ощущению наполненности жизненной энергией), к переживанию непосредственного удовольствия, к ощущению себя живым; внутреннее пространство в результате переживается как пустое, скучное и безжизненное. Конечно, это шокирующая метафора, однако она кажется мне очень подходящей – Внутренний Ребенок нарциссической личности оказывается заживо уложен в гроб и похоронен; убить его до конца невозможно, поэтому время от времени из-под земли, оттуда, где он лежит, доносятся глухие стуки и стоны – Внутренний Ребенок дает о себе знать переживаниями непонятной самому человеку внутренней тоски, боли, тяжелого внутреннего страдания.

Мне важно сейчас вернуться на шаг назад, к тому моменту, где, как мы уже говорили, ребенок старается уловить логику поведения родителя и подстроиться под нее. Для того чтобы проявляться в контакте с учетом этой самой логики, ребенку требуется сделать над собой определенное волевое усилие – оно нужно для того, чтобы подавить собственные, естественным образом возникающие чувства. Приведу пример. Мать, находящаяся в хроническом эмоциональном дефиците и неудовлетворенности, может испытывать особое пристрастие к больным уличным собакам, жалеть их и кормить. Когда ребенок видит этих собак, естественный импульс его может быть развернут в сторону агрессии или отвращения к ним. Однако ни то ни другое не представляется уместным. Любые проявления такого рода со стороны ребенка в лучшем случае игнорируются, в худшем – оказываются застыженными или наказываются. Ребенку нужно сделать над собой волевое усилие, чтобы а) затормозить естественную свою реакцию агрессии или отвращения; б) подавить в себе стыд и/или агрессию, связанные с непониманием его чувств, и в) проявляться по отношению к собакам таким образом, чтобы это понравилось матери или отцу. Как видите, здесь требуется много волевых усилий! Очень рано ребенок научается проделывать всю эту внутреннюю работу, и очень рано он видит позитивный исход этих усилий: мать уверена, что они с ребенком прекрасно провели вместе время, лаская и кормя несчастных бездомных животных, и она радуется этому контакту и с собаками, и с ребенком – по крайней мере, хотя бы маленькую порцию внимания и одобрения матери он таким образом получает. Ребенок очень рано начинает ценить манипулирование и контроль, ведь лично в его случае они стали самыми эффективными адаптивными стратегиями. Именно так объясняется тот факт, что нарциссическая личность ценит власть, силу, контроль и ненавидит слабость и пассивность. Если бы она сама с самых ранних лет своей жизни не научилась брать контроль над другими в свои руки, не научилась манипулировать, она попросту не выжила бы.

Одновременно с развитием способности к управлению ситуацией, контролю, к манипулированию развивающаяся личность постепенно все больше теряет доступ к собственным естественным переживаниям и проявлениям, к собственной спонтанности, к собственным непосредственным реакциям. Удовольствие, которое можно получить в связи с непосредственным ощущением текущего момента, вытесняется удовольствием от осознания собственной власти, собственной возможности манипулировать и управлять другими. Доступным остается также удовольствие от переживания собственного превосходства над другими, собственных достижений. Более всего же нарушена связь с собственными переживаниями там, где речь идет о так называемых «слабостях» – переживании нуждаемости в других людях, в контакте с ними, в их тепле, переживании страха и уязвимости, переживании потребности в эмоциональной связи.

Со временем ребенок приучается контактировать со значимыми близкими и миром в целом фальшивой, адаптивной собственной частью, а расстояние между этим «Я» и естественным, аутентичным внутренним процессом все больше увеличивается и в конце концов превращается в пропасть. Ребенок теряет связь с собственной аутентичностью, с непосредственными организмическими (в том числе и телесными!) ощущениями и все более начинает ассоциировать себя с фальшивой, фасадной надстройкой, которая изначально была нужна для того, чтобы получать внимание и любовь со стороны значимых близких людей. Все то, что является в нем естественным и что одновременно с этим вызывало отторжение, отчуждение у значимых близких (прежде всего отца и матери), начинает теперь отчуждаться и отторгаться им самим. Возникает очень характерные и очень специфические переживания «Я»: «Я – это тот, кто ценит силу и контроль», «Я – это тот, кто ненавидит слабость», «Я – это тот, кто очень хочет быть успешным (и, возможно, является успешным), «Я – это тот, кто не хочет зависеть от других людей и кто ценит границы и автономию», «Я – это тот, кто легко может обойтись без других людей и без отношений» (потому что близость – это потенциальное насилие). Фактически все то, что перечислено выше после местоимения «Я», описывает фальшивую адаптивную надстройку, а не естественное, природное «Я» нарциссической личности. К природному, естественному полю собственных переживаний она будет иметь все более сложный доступ. Это и есть именно то, что я называю погребением Внутреннего Ребенка. В особенности же загоняются в «подполье» так называемые «слабые» чувства, связанные с переживанием собственной уязвимости: желание контакта, переживание беспомощности, горя, собственной неспособности справляться и нуждаемости в эмоциональной поддержке.

И последнее, что хочется отметить в связи с описываемым здесь. Отчуждение ребенком собственного природного, естественного «Я» (которое всегда опирается на ощущение собственного тела и процессов, происходящих в нем) приводит к очевидному и явному снижению витальности, то есть снижению контакта с собственными телесными ощущениями и чувственно воспринимаемыми потребностями. Этим и объясняется безжизненность нарциссической личности, то, что ей очень трудно улавливать непосредственно собственные телесные и эмоциональные сигналы. Такому человеку бывает трудно понять, голоден он в данный момент или скорее утомлен, уловить, чего ему хочется в данный конкретный момент времени, почувствовать удовольствие от ходьбы босиком по траве, запаха земляники (или вообще какого-нибудь запаха), бывает трудно даже отчетливо ощутить вкус какого-либо блюда, не то чтобы понять, нравится оно ему или нет. Сниженная способность к непосредственному переживанию – одна из причин того, почему нарциссически организованная личность может иметь тяготение к тому или иному шок-контенту и экстремальным практикам: это может быть для нее способом почувствовать хоть что-нибудь, будь то боль, страх или возбуждение.

Фальшивое нарциссическое «Я» призвано решить две важнейшие для формирующейся личности задачи: получение любви значимых лиц и одновременно получение контроля над контактом таким образом, чтобы не чувствовать себя слабой, беспомощной жертвой использования со стороны более сильного лица (в детстве это – родитель). Нарциссически организованная личность поэтому ценит исключительно власть, успех и возможности контролировать окружение и манипулировать им. Расплатой за ее адаптацию к тем условиям, в которых она формировалась, являются значительная потеря контакта с самим собой и собственными естественными реакциями и связанная с этим безжизненность.

Итак, драма нарциссически организованной личности состоит именно в том, что настоящее, природное «Я» похоронено, заживо уложено в гроб; поскольку убить его бесповоротно, к счастью, невозможно, оно всю жизнь подает о себе знаки в виде хронических болезненных переживаний подавленности, непонятной тоски, ощущения внутренней пустоты. Природное «Я» вытеснено «Я» фальшивым – напыщенным, высокомерным, претендующим на совершенство, ориентированным на взятые извне социальные представления об идеальном успехе и саморазвитии. К сожалению, это дутое, фальшивое «Я» всеми доступными ему способами утверждает и защищает себя – возможно, именно потому, что оно фальшиво, искусственно и потому уязвимо.

Точной (хотя и очень зловещей) метафорой нарциссического процесса, с моей точки зрения, является метафора раковой опухоли. В основе онкологического заболевания, как известно, лежит сбой в механизме функционирования здоровой клетки, в норме запрограммированной на смерть после энного количества делений. В результате нарушения механизма «запрограммированной смерти» клетка отказывается умирать и начинает делиться, бесконечное количество раз воспроизводя самое себя (в виде патологических клеток), пролиферируя в здоровые ткани по всему телу, убивая и вытесняя их. Здоровые ткани ставятся, таким образом, под угрозу выживания со стороны патологической. Лечение онкологического заболевания состоит в подавлении активности измененных клеток или их оперативном удалении. Психотерапия нарциссического расстройства заключается в возрождении похороненного природного «Я», с тем чтобы главенство «Я» фальшивого было упразднено. Это долгий и болезненный путь, требующий серьезных душевных усилий.

Еще одна важная мысль, которую мне хотелось бы обозначить здесь, касается того, что для человека, чья личностная структура сформировалась под влиянием нарциссической травмы, очень характерна высокая чувствительность к «вертикальной» семантической оси в восприятии и интерпретации как внутренних (внутриличностных), так и внешних событий. «Величие и ничтожество», «избранные и быдло», «патриции и плебеи», «прекрасный – отвратительный», «идеальный – и не имеющий права существовать, до такой степени нелепый и неидеальный» – категории, которыми она весьма часто оперирует, осмысливая тот или иной процесс. Картина нередко производит впечатление черно-белой и весьма категоричной. Например, своевременная сдача отчетности на работе в том виде, который кажется подходящим, приравнивается к совершенному поступку или демонстрации «сияющей идеальности», несвоевременная сдача отчетности, в придачу и в каком-нибудь виде, далеком от ожидаемого, – к постыдному провалу и унижению, которое невозможно не то, что пережить, но даже допустить. Было бы еще полбеды, если б таким образом оценивались только события, которые происходят вовне. Однако в подобном духе происходит и самооценивание: самовосприятие нарциссически организованной личности хрупко, и если она не оценивает себя как близкую к совершенству, то рискует провалиться в жесточайшее самообесценивание. С чем связана склонность нарциссически организованной личности воспринимать и интерпретировать события именно таким способом?

Ответ кроется в отсылке к тому возрастному периоду, к которому относится нарциссическая травма. Примеры, которые приведены выше, касаются детей, которые уже вышли из раннего возраста; однако наиболее сильное воздействие стиль родительского отношения к ребенку, описанный выше, оказывает на него влияние в возрасте до двух с половиной – трех лет, в период, когда ребенок, впервые отделяясь (хотя и не полностью) от матери, пробует собственные физические возможности в исследовании окружающего мира. Когда ребенок учится самостоятельно ходить, а потом и бегать. Когда ребенок впервые самостоятельно преодолевает те или иные физические (и не только) препятствия. Когда он самостоятельно забирается на диван, дотягивается до кошки, дремлющей на окне, когда сам одевается, когда пытается самостоятельно есть. Это – первый опыт личных достижений ребенка, и, конечно же, у него не все хорошо получается, но для него имеет большое значение, что все это он делает сам. Это – первый опыт переживания успехов и неудач собственного «Я», отделившегося от «Я» матери и отца. Ребенку исключительно важно быть в этом опыте увиденным и поддержанным, важны глаза матери или отца, обращенные на него, их поддержка («Какой ты у меня молодец!», «Замечательно!»), в том числе и тогда, когда не все получается. Это первый опыт переживания проявлений собственной индивидуальности, и ребенку исключительно важна реакция значимых близких на эти проявления его «Я». Именно для раннего возраста характерна такая категоричность в восприятии происходящего (вспомните детское: «Мама меня не любит, она сестре два раза сказала, что она молодец, а мне ни разу!»), такая эмоциональная насыщенность суждений и нечувствительность к полутонам. Именно такой стиль восприятия и суждений относительно эмоционально насыщенных тем (а такой ключевой темой для нарциссически организованной личности является тема ценности и достижений) остается характерным для таких людей и во взрослом возрасте. Вообще же, оперирование категориями типа «идеальный и ничтожный» настолько характерно для нарциссической личности, что заставляет с уверенностью сделать соответствующие предположения даже в невинном светском разговоре.

Итак, важным условием, предрасполагающим к формированию нарциссического склада личности, является наличие значительного опыта нарциссической травмы. Вторым таким условием являются, по всей видимости, индивидуально-личностные характеристики ребенка, которые либо генетически обусловлены, либо формируются очень рано. К числу таких особенностей относятся, как мне кажется, высокая чувствительность ребенка к эмоционально значимым сигналам (в том числе к невербальным проявлениям со стороны других людей), а также относительно низкая ориентированность на контакт.

Подытоживая эту главу, сформулирую основную заложенную в ней мысль. Нарциссическая травма заключается в игнорировании индивидуальности, природной аутентичности ребенка, а также в эксплуатации его внутреннего пространства с целью удовлетворения эмоциональных потребностей близких ему людей. Нарциссизм – жизнь фальшивым «Я», которому отдается предпочтение над «Я» аутентичным. Удачная терапия – возрождение, а затем и выражение истинного «Я».