В этой главе мне хочется подробнее остановиться на особенностях построения отношений «Клиент – терапевт» в психотерапевтической работе с нарциссически организованной личностью. Такие клиенты традиционно имеют «недобрую славу» – выстраивание отношений с ними затруднительно, они имеют тенденцию внезапно обрывать терапию. Кроме того, их тенденция обесценивать терапевта и нападать на него может стать настоящим испытанием для последнего. Для того чтобы психотерапевтическая работа с нарциссически организованной личностью была по-настоящему успешной, требуется немало времени (часто не год и не полтора) хотя бы относительно стабильного сеттинга. Каким же образом выстраивать контакт с таким клиентом, что и как учитывать? Ниже я поделюсь собственными соображениями на этот счет. Мне хочется излагать материал, сначала отмечая характерные для таких клиентов сложности в построении отношений и затем излагая те способы иметь дело с перечисленными сложностями, которые мне удалось найти.

Нарциссически организованная личность (равно как и любая другая), приходя на терапию, «приносит» с собой те способы, стратегии и особенности построения отношений, которые характерны для нее в обычной жизни. Изменить их за короткое время невозможно, да и не нужно; как правило, в ходе работы с терапевтом они перестраиваются сами. Однако важно не только замечать их и иметь в виду – важно обсуждать их с таким клиентом (сохраняя эмпатическое отношение к нему и не пытаясь бороться с ним).

Итак, начнем.

Нарциссически организованному клиенту трудно выдерживать близость. Как я уже отмечала выше, близость воспринимается как потенциальное насилие, она вызывает сильный страх и отвращение (в которых на старте терапии такому клиенту невозможно признаться; скорее, он будет говорить не о страхе близости, а о презрении по отношению к людям, которые в ней нуждаются: «Ну, а мне это не нужно»). При этом глубоко упрятанная детская часть (Внутренний Ребенок, Душа, Настоящая Сущность) в близости нуждается очень сильно и переживает по поводу ее хронического отсутствия настоящие страдания. Терапевту в ходе работы неизбежно приходится оказываться меж двух огней – Внутренний Ребенок очень хочет близости, другие же субъекты внутреннего пространства (Менеджер, в первую очередь), по выражению одной из клиенток, с которой я работала, «дубасят» его за это; здесь налицо противоположная тенденция – избегание близости и связанной с ней уязвимости. Прежде чем клиенту удастся расслышать в себе этот внутренний конфликт, он будет «шарахаться» от терапевта, приглашающего его к более близкому контакту, брезгливо, с отвращением морщиться и подумывать о прекращении терапии (или и вовсе из нее уходить). Со временем он будет в состоянии выдерживать более близкий контакт, слышать в самом себе потребность в близости и связанную с ней боль, а также станет замечать, что сессии, где он с терапевтом занимает чуть более близкую позицию, приносят ему особенное облегчение. Однако на первых этапах работы терапевту важно строго выверять и дозировать проявления стремления к более близкому контакту, проявляя эмпатию и уважение не только к Внутреннему Ребенку, но и к защитам.

Какие, например, интервенции терапевта на первых этапах работы заставляют такого клиента внутренне напрячься и скривиться (хоть и необязательно принести эти свои реакции в контакт)?

«Мне очень хочется помочь сейчас вам» (перевод: «Он видит меня слабаком на трясущихся лапках»).

«У меня столько симпатии к вам!» («Парень, ты просто меня не знаешь, оставь свои поцелуи в десны придуркам и не унижай меня! Узнаешь меня получше и перестанешь быть благостным, ха!»)

«У вас внутри я слышу много чувств, вам, похоже, страшновато говорить о них» («Мне? Страшно? Щас получишь!»).

«Вы всегда можете рассчитывать на мою поддержку» («Штаны свои поддержи!»).

«Вы говорите сейчас, и я слышу много боли в ваших словах» («Я в ужасе; неужели вычислил? Надо защищаться!»).

«Я вам так сочувствую!» («Это тебе очень скоро понадобится сочувствие, я тебе обещаю!»)

«Вы очень чувствительны!» («Вот хам!»)

Все эти внутренние восклицания обычно не звучат вслух, но, внимательно наблюдая за клиентом, терапевт обычно замечает нарастающее напряжение в его лице, словно клиент терпит, а потом «бросается» на терапевта – но внутри себя. Как правило, переход от терпения и нападений во внутренней речи к нападениям прямым – дело недолгого времени. Очень часто в этих случаях клиент молчит просто потому, что Внутренний Менеджер считает, что взрываются и хамят только плебеи, или уверен, что «нормальные люди в терапии ведут себя предельно корректно, а орать и возмущаться попросту постыдно»). Однако довольно скоро клиент перестает выдерживать и терпеть и довольно чувствительно «кусается».

Что может помочь найти баланс между Сциллой и Харибдой – между разными аспектами личности нарциссического клиента, проявляющимися по отношению к контакту противоположным образом? Большой терапевтической ошибкой, на мой взгляд, является присоединение к одной из этих частей в противовес второй. Наиболее часто в практике это реализуется как вступление терапевта в коалицию с Внутренним Ребенком и попытка его «спасти» через защиту от Внутреннего Менеджера (что ничем хорошим, разумеется, не заканчивается, так как налицо дисфункциональный треугольник). Выражается такое присоединение, например, в следующих репликах терапевта: «Какая безжалостная у вас критическая часть, просто волосы дыбом на голове встают, когда я становлюсь свидетелем такого жестокого избиения!», «Хочется пришибить вашего Внутреннего Критика!», «Мы с вами вдвоем с ним справимся» или «С такой жестокой критической частью вы пожизненно будете страдать и ничего не увидите хорошего – вы же сами видите, любовью к себе тут и близко не пахнет!» Чтобы оценить масштаб реакции на такие заявления терапевта, представьте себе Внутреннего Менеджера в роли благонамеренного, но исключительно критически настроенного к собственному ребенку родителя. Представьте, что он это слышит своими родительскими ушами, и попробуйте уловить его чувства. Не знаю, как вам, а мне бы на его месте просто захотелось бы взять дубину и отделать наглеца и хама, посмевшего говорить такое моему ребенку. Попробуйте также почувствовать, как воспринял бы такую сцену ребенок. Думаю, что дальнейшие комментарии здесь излишни.

Лично я для себя нашла такое решение. Одной из центральных хорошо осознаваемых (и признаваемых самим человеком) потребностей нарциссически организованной личности является потребность в уважении. Когда клиент рассказывает о чем-то (неважно о чем, главное – чтобы оно было связано с ним самим), всегда можно найти нечто, достойное уважения. Например, резкие выпады клиента в ответ на неосторожные реплики терапевта вроде «Так хочется вас поддержать» являются способом защитить собственные границы – ведь клиент не просил о поддержке, не запрашивал ее. Резкий выпад – впечатляющий способ сделать это (по крайней мере, на некоторое время терапевт оказывается парализованным и «не лезет» с непрошеной помощью (не насилует ею)), и то, что клиент делает это, действительно, на мой взгляд, заслуживает уважения. Пусть у него и нет на текущий момент экологичных способов сделать это, он делает как может, используя имеющийся в его наличии психический арсенал (заметьте, я выражаю здесь уважение не к конкретным формулировкам, которые могут быть резки и порой даже оскорбительны, а к самому импульсу защитить собственные границы, к действию, а не способу его реализации). Аналогичным образом в том, что делает, как проявляется клиент в контакте с терапевтом, да и в окружающем мире, всегда можно заметить то, что достойно уважения. Уважения заслуживает, на мой взгляд, и Внутренний Менеджер, потому что он (конечно, как может) пытается обеспечить адаптацию нарциссической личности к жизни и ее задачам. Получается так себе, могло бы быть и лучше, но все же намерения его часто довольно конструктивны (в отличие от способа их реализации). В ходе терапевтической работы эта часть учится действовать гораздо более экологичным по отношению к Внутреннему Ребенку образом и перестает быть центральным субъектом внутреннего пространства. Зачем же ее колошматить? Как минимум Внутренний Менеджер своими усилиями помог клиенту добиться каких-то успехов в жизни, научиться неплохо зарабатывать, обеспечил ему определенный социальный статус и т. п. Не хочется все это обесценивать – уже одно это достойно уважения. Именно это уважение (я стараюсь быть максимально честной – ведь и вправду уважение вызывает не все) я вербально транслирую нарциссической личности в контакте; если клиент спросит меня недоверчиво, я могу детально и подробно объяснить ему, что именно я уважаю и почему. Как правило, именно уважительное отношение, высказываемое терапевтом вслух и конгруэнтно подкрепляемое невербальными проявлениями, помогает клиенту пережить сильный стресс, связанный с выстраиванием отношений с ним. Одновременно с этим (в значительной части – невербально) я транслирую теплоту и интерес к личности клиента, к тому, о чем он рассказывает. Мне и вправду интересно понять его, интересно уловить, что происходит в его внутреннем пространстве, интересно то, какая в нем погода. На это проявление теплого (не отстраненного) интереса обычно довольно быстро начинает реагировать Внутренний Ребенок клиента (в главе, посвященной описанию терапевтической траектории в работе с такими клиентами, я расскажу об этом подробнее); внутреннее пространство клиента при этом теплеет, и в нем начинают появляться проблески (позже – краски). Однако очень важным мне кажется здесь не форсировать темп, не приглашать клиента к большей откровенности, чем та, на которую он готов, и даже сверяться с ним – действительно ли он готов рассказывать о том, о чем он сейчас хочет рассказать. Очень важно также быть крайне внимательным к границам – например, назначая день недели и время, в которое теперь будут проходить встречи, не забыть спросить клиента, действительно ли ему это подходит; не пытаться обнять клиента, если он не просил об этом (!), принципиально не наливать ему воды в стакан в начале встречи, не решать за него, где ему будет удобнее сидеть и т. п. В начале терапии (примерно первые десять-пятнадцать встреч) по возможности лучше не отменять сессии, так как нарождающийся контакт весьма хрупок, и перерывы способны спровоцировать уход клиента из терапии – мне доводилось встречаться в практике с тем, что в день, когда должна была состояться отмененная сессия, клиент начинал чувствовать себя хуже, потом (через некоторое время) осознавал, что ему плохо в связи с отменой сессии, затем (тоже через некоторое время) он пугался при осознавании того, что уже сформировалась связь с терапевтом (и, соответственно, зависимость от него). Со всеми этими чувствами нарциссический клиент справляется самым привычным для него образом – дистанцируясь от контакта или разрывая его.

Описанные сложности особенно характерны для контакта с такими клиентами на первых этапах терапии. В дальнейшем, когда возникает определенный объем доверия к терапевту, клиенту гораздо спокойнее в контакте с ним, однако еще долгое время отношения с терапевтом будут похожи на танец – клиент то приближается, то отдаляется, не выдержав близости. Для средних и поздних этапов терапевтической работы очень характерны кризисные моменты в отношениях с терапевтом, когда клиент взывает к близости (это проявления Внутреннего Ребенка), но, получив ее, не выдерживает контакта.

Второй особенностью описываемого типа клиентов, которую необходимо учитывать при построении контакта с ними, является легкость возникновения в контакте интенсивных переживаний стыда.

Мы уже обсуждали выше, что интенсивное внутреннее стыжение и газлайтинг исходят от Внутреннего Менеджера нарциссической личности. Важно иметь в виду, что, когда терапевт задает такому клиенту какой-то вопрос, в особенности касающийся его переживаний в связи с чем-либо, внутри него возникает интенсивный процесс. Во-первых, такой клиент часто имеет туманные представления о своих чувствах и весьма дистанцирован от них. В особенности трудными могут быть вопросы терапевта относительно того, как переживание ощущается в теле (контакт с телесностью часто нарушен). Неспособность ответить на вопросы терапевта сама по себе вызывает стыд и самообвинения («Я не справляюсь с задачей»). Но даже если такой клиент и прислушается добросовестно к своим чувствам, он может заметить нечто такое, в чем непросто признаться. Например, терапевт говорит какие-то явно добрые слова, а клиент ловит себя на том, что терапевту он не верит. В этом недоверии, а порой и раздражении нарциссическому клиенту может быть стыдно признаться, потому что Внутреннему Менеджеру кажется, что чувства эти неадекватны и терапевт немедленно на это укажет. Поэтому выражение переживания в контакте также оказывается потенциально чревато стыдом. Хочется отметить также, что реплики терапевта, даже самые безобидные, могут восприниматься как стыжение или указание на несовершенство. Например, терапевт говорит: «Мне показалось, вы расстроены», а клиент слышит нечто вроде «Десять сессий отходил ко мне, а все ноешь и страдаешь, неудачник!»

Наиболее интенсивный стыд в контакте «Клиент – терапевт» возникает в тех случаях, когда обнажается нуждаемость нарциссического клиента в понимании, в проявлении к себе интереса, в поддержке других людей, когда начинают проявляться переживания Внутреннего Ребенка, в особенности – тогда, когда все эти чувства внезапно возникают и неожиданно проявляются в присутствии терапевта. Для такого клиента показать себя таким означает показать себя слабым, жалким, уязвимым; он и сам себе отвратителен в таком состоянии. Второй волной вслед за «слабыми» переживаниями возникает интенсивное переживание стыда, защититься от которого такой клиент может, в ярости нападая на терапевта или разрывая контакт с ним (в крайнем варианте – прерывая терапию).

В связи со всеми изложенными здесь соображениями кажется понятным, что терапевту важно быть постоянно готовым к тому, что клиент может впасть в стыд, а также иметь какие-то способы такого реагирования на это переживание, которые могли бы, насколько возможно, снизить его интенсивность. Какие это могут быть способы?

Одним из самых действенных инструментов является нормализация переживания, за которое клиенту стыдно, а также нормализация самого стыда. Суть этой тактики заключается в послании клиенту: не понимать что-то в себе нормально, мы все можем чего-то в себе не понимать, ничего постыдного в этом нет; нет правильного и неправильного способа что-то проживать, есть просто разные способы проживать тот или иной опыт; много людей проживают это способом, похожим на ваш; злиться на терапевта нормально; да, часто трудно выразить в контакте те или иные чувства, это нормально и очень понятно; да, почти все люди, которые не привыкли много говорить о своих чувствах и не привыкли в них заглядывать, не очень понимают, что чувствуют и переживают сложности, выражая эти чувства вслух. Кроме того, терапевт может приводить какие-то примеры (описывающие его собственный процесс или процесс других людей), чтобы снизить интенсивность тягостного переживания клиента («Это я один такой неудачник»). Например, я иногда (естественно, опуская подробности) рассказываю о том, как сама в личной терапии долгое время осаждала терапевта, или о том, как мне трудно было о чем-то сказать ему или о чем-то спросить. Я также могу сказать что-то в таком духе: «Мне вспоминается сейчас работа с одним молодым мужчиной, очень успешная работа, даже вспомнить приятно. На старте наших отношений ему было невыносимо говорить со мной, настолько трудно, что он не мог в этом признаться. С ним было все окей, так бывает, контакт не всегда дается сразу. Постепенно что-то происходило в его внутреннем пространстве, и, наконец, он сказал мне о том, что ему не нравится в наших диалогах вот это и вот это. С какой же благодарностью и с каким уважением я это вспоминаю! То, что он сказал, было очень ценным для меня, мы поговорили, и я приняла в расчет то, что он сказал».

Если терапевтическая работа происходит в условиях группы, крайне важным способом помочь клиенту может быть вопрос: «А ты хочешь сейчас послушать отклики группы на то, что ты говоришь?» Если клиент настолько затоплен стыдом, что не решается даже поднять глаза, я мягко прошу его посмотреть на меня, посмотреть на присутствующих, посмотреть в их глаза. Все это направлено на восстановление контакта такого человека с другими людьми, прерванного стыдом. Как правило, когда группа начинает откликаться, напряжение резко снижается: обычно звучат слова поддержки, уважения к тому, что человек имеет мужество выносить в круг столь непростую для себя тему; очень часто участники начинают говорить о том, что у них имеются схожие переживания. Все это помогает такому человеку «выдохнуть». Разумеется, использовать этот способ можно только в группе, находящейся на определенном этапе групповой динамики, когда она действительно становится поддерживающей, не ранее – иначе осуждающее или просто бестактное замечание кого-то из участников (которое группа пока не в состоянии адекватно обработать) может привести к резкому нарастанию напряжения и даже аффективному срыву. Если же речь идет об индивидуальной терапевтической работе, то та же самая линия оказания поддержки оказывается в руках терапевта. Важно выразить уважение к клиенту, который приносит не очень «удобные» для себя темы или героически остается в контакте, невзирая на большое внутреннее напряжение; важно поддержать клиента, мягко сказав: «Я вижу, как вам непросто, и вижу в то же время, что вы можете иметь с этим дело» (сохраняя при этом уважительные интонации), хорошо помогает также небольшое самораскрытие терапевта относительно того, что у него имеются схожие переживания, с которыми он сталкивается в тех или иных ситуациях. Помогая клиенту обрабатывать собственный стыд, важно не звучать как «спасатель слабенького обмочившегося щеночка» – выше мы уже подробно разбирали этот вопрос.

Еще одним способом снижения интенсивности стыда является частичная передача контроля за диалогом самому клиенту: например, исследуя тему, в которой много стыда, он может в какой-то момент сказать: «Мне не хочется идти дальше» или «Мы подходим к красной зоне» (условно говоря) – то есть внутреннее напряжение у клиента в данный момент становится зашкаливающим. Договариваясь с клиентом об этих своеобразных «стоп-словах», мы помогаем ему почувствовать себя защищенным от потенциального насилия в контакте с терапевтом. Риск такого насилия действительно есть: в ходе супервизий я много раз становилась свидетелем того, как терапевт, «увлекшись раскопками» и впадая в азарт, похожий на азарт вцепившегося мертвой хваткой бульдога (уже не способного разжать челюсти) или преследующей добычу гончей, наседал на клиента, не замечая, что тому невыносимо, невыразимо стыдно и больно. Если я сама договариваюсь с клиентом о «стоп-словах», то стараюсь неукоснительно соблюдать договоренности и вовремя останавливаться (полностью останавливаться, даже не пытаясь уцепиться за какой-нибудь многообещающий «хвостик» из того, что прозвучало). Я не продолжаю. Но через одну или две таких сессий я обычно говорю что-то вроде «Я благодарна тебе за то, что ты внимателен к своему состоянию и вовремя отслеживаешь уровень напряжения. Мне очень важно понять тебя, в первую очередь для того, чтобы не устраивать, грубо говоря, кровавых бань или танцев медведя в посудной лавке. Не можешь ли ты поэтому помочь мне немного и сказать, что именно было самым трудным и невыносимым для тебя сейчас, когда ты попросил меня остановиться?» Такое направление интервенций открывает дорогу к исследованию внутрипсихической реальности клиента, к исследованию его потребностей и чувств.

Подводя итоги сказанному выше, мне хочется сказать, что, встречаясь со стыдом клиента, очень важно восстанавливать прерванный стыдом контакт и ощущение связи (здесь очень помогает зрительный контакт и выражение лица терапевта, а также его эмоциональная теплота в сочетании с сохранением уважительной позиции. Также кажется важным вовремя остановиться в исследовании стыда, особенно когда он очень интенсивен, невыносим (в такие моменты клиент может почувствовать себя распятой, препарируемой лягушкой) и переключить внимание на что-то другое.

По мере продвижения в психотерапии процессы клиента трансформируются таким образом, что стыда становится существенно меньше, его интенсивность снижается; клиент приобретает способность говорить о нем и исследовать его в контакте с терапевтом. Эти изменения свидетельствуют о выраженной трансформации внутренней коммуникации нарциссической личности.

Еще одной сложностью, возникающей при построении отношений с нарциссической личностью в терапевтическом процессе, является неспособность такого клиента (в особенности на ранних этапах работы) к реалистичному восприятию терапевта в качестве субъекта, наделенного собственным внутренним миром и имеющего собственные потребности. Это выражается наиболее ярко в том, что образ терапевта в глазах такого клиента является не реалистичным, а грубо идеальным (идеализированным) или грубо ничтожным (обесцененным). И тот, и другой образ ничего общего не имеют с реальной личностью терапевта. Кроме того, у такого клиента нет интереса к тому, чтобы увидеть терапевта таким, каким он является, он совершенно равнодушен к нему, самое главное – исправное выполнение терапевтом возложенных на него функций. Помню, как обижало и расстраивало меня в первые годы практики наблюдение: когда я изредка заболевала и не могла работать, многие мои клиенты очень сердились на меня и совсем мне не сочувствовали. Сердились, потому что терапевт (читай – велосипед или стиральная машина) неисправен, не функционален. Когда я уходила в отпуск, некоторые мои клиенты ненавидели меня за это. Одна женщина как-то сказала мне: «Когда я вошла в кабинет и увидела вас, я подумала, что вы плохо себя чувствуете. Я рада, что это не так, потому что иначе вы не смогли бы эффективно поработать со мной сегодня». Помню, у меня возникло отчетливое ощущение того, что я для этой женщины – неодушевленный предмет вроде мясорубки или насоса, и стало очень горько. Такое восприятие другого человека (пусть это и тот, кто оказывает тебе какую-то услугу) называется функциональным. Другое выражение, психоаналитическое, – «частичное восприятие объекта» (имеется в виду другого человека) – означает неспособность воспринять его как отдельную личность, имеющую свои особенности, желания, интересы, потребности, жизненный опыт, эмоции и чувства. Человек воспринимается как тот, кто выполняет по отношению к носителю частичного восприятия функции, кто является целью (добычей – например, потенциальным женихом или любовницей), средством достижения цели (психолог призван оказать влияние на супруга, ведущего себя нежелательным образом) или препятствием на пути достижения цели (любовница, которую необходимо устранить, непрофессиональный психолог, которого важно наказать, и т. п.).

Понимание всех этих особенностей восприятия исключительно важно для терапевта, потому что помогает занять по отношению к ним профессиональную позицию (а не брать то, что говорит клиент, на свой счет). Ни один терапевт не является идеальным. Если клиент идеализирует меня, а я получаю от этого большое удовольствие, переживая себя как второго Карла Роджерса, то это не означает ничего, кроме того, что нарциссические струнки моей души ожили под влиянием процессов клиента. Если клиент объявляет меня ничтожеством, а всю мою работу фуфлом, то это не означает ничего, кроме того, что я имею дело с обесцениванием; если же при этом я начинаю ощущать себя полным нулем, сомневаться в правильности своего профессионального выбора и думать о том, что я реально ничего не знаю и только обманываю людей (хотя прежде у меня было другое восприятие себя как личности и профессионала), это означает, что у меня внутри активизировался обесценивающий процесс – естественно, под влиянием процесса моего клиента. И с тем, и с другим при желании можно разбираться в личной терапии – и в самом деле, для работы с нарциссической личностью требуется существенная устойчивость к агрессии, устойчивость к идеализации и обесцениванию, потому что клиент неминуемо будет эти процессы разворачивать.

Пишу сейчас эти строки и вспоминаю слова кого-то из моих учителей. Удивительно, я даже не могу вспомнить, кто именно это говорил, не могу вспомнить голоса, в памяти остались одни интонации – теплые, поддерживающие: «Тебя обесценивают, а ты не обесценивайся». Эти слова до сих пор со мной. Что бы ни делал клиент, всегда происходящее имеет две стороны. Клиент навешивает на терапевта нечто (корону, помои и т. д.). Терапевт вправе не брать ни корону, ни помои. И то и другое – порождение процесса клиента, и корона, и помои – его личная корона и его личные помои, ничего общего с терапевтом не имеющие. Да, он действительно может совершать ошибки, как и любой живой человек. Но нарциссическая личность обычно готовит для терапевта помои вовсе не в связи с реальными его промахами. Чтобы проиллюстрировать эту мысль, приведу пример. Клиент обвиняет своего терапевта в непрофессионализме на том основании, что он не желает предупреждать его о предстоящей сессии за полчаса до ее начала, возлагая на него ответственность за то, что хронически забывает о встречах или опаздывает на них. Спросите себя, читатель, в чем конкретно здесь заключается промах терапевта? Бывают и отдельные случаи, когда терапевт реально допустил ошибку. В этих случаях его вина может быть вполне реалистичной (например, он забыл о сессии или во время сессии неоднократно утыкался в свой телефон). В этом случае очень важно признать и репарировать вину, предприняв конкретные действия (например, принести извинения) и не впадая при этом в токсичный стыд. Клиенту важно видеть здоровый вариант реагирования на промахи, а также видеть, что терапевт считается с его чувствами и потребностями.

Какие же терапевтические тактики помогают при столкновении с описываемыми здесь феноменами?

«Тебя обесценивают, а ты не обесценивайся». Это означает, что терапевту важно найти в себе отношение к идеализации и обесцениванию как к феноменам процесса клиента, а не как к объективной реальности. В пошатнувшемся состоянии ему трудно их обрабатывать, возникает риск «утонуть» в дезориентации, растерянности, гневе, боли и стыде. Я встречалась с ситуациями, когда терапевт прямо на сессии начинал горько плакать или прямо на сессии пытался выгнать клиента из кабинета (явно находясь в аффективном состоянии). Если же сохранить равновесие не удается, то, с моей точки зрения, очень полезным оказывается самораскрытие терапевта – сообщение о том, каково ему сейчас слышать то, что говорит клиент, какие чувства у него возникли в ответ. Такое сообщение уже в процессе его проговаривания позволяет терапевту хотя бы немного разъединиться с теми чувствами, которые его переполняют, отделить их от себя, занять по отношению к ним наблюдающую позицию, что способствует восстановлению терапевтической устойчивости и возвращению в реальность, где нет идеального и ничтожного, есть два живых человека и есть контакт между ними. Предвижу возглас: «Клиент и так воспринимает терапевта как функциональный объект, подобное самораскрытие может быть встречено новой вспышкой ярости: “Исполняйте же свои обязанности, а не ревите!”» Да, такая реакция вполне вероятна. Она же свидетельствует о том, что клиент категорически отказывается воспринимать терапевта как человека. Подходящим способом обработать это, с моей точки зрения, является напоминание клиенту о том, что терапевт тоже человек, а не чат-бот или механическое устройство, что у него тоже есть чувства, которые могут влиять на то, насколько он способен (и хочет!) оставаться в контакте. Мне самой несколько раз доводилось говорить клиентам ровным голосом: «Я тоже человек, как и вы. Как вы думаете, насколько мне сейчас хочется, как вы выразились, исполнять свои обязанности? Когда вы говорите так, оно пропадает. То есть ваши действия максимально мешают вам же получить полезный результат от нашей встречи». Таким образом можно донести до клиента мысль о том, что, если терапевт и механическая кукла (каким он видится в его глазах), небрежное обращение с заводным ключом приводит к тому, что механизм не работает – соблюдение клиентом определенных правил способствует сохранению функциональности куклы. К такого рода высказываниям я прибегаю очень редко, в случаях, когда клиент совершенно «теряет берега» и ведет себя крайне агрессивно, это экстренный способ. Другим важным способом является напоминание клиенту о границах терапевтического сеттинга и принципе разделения ответственности за ход и результаты терапевтической работы между клиентом и терапевтом. Например, в контракте нет такого правила, что терапевт предупреждает клиента о предстоящей сессии за полчаса или час, – такое правило может быть (и есть) на ряде агрегаторов, предоставляющих услуги терапевтической работы онлайн, однако его нет в частной работе конкретного терапевта. Если же клиент настаивает на том, что ему это необходимо, разумно, с моей точки зрения, либо отказать, либо оговорить с клиентом дополнительную оплату таких оповещений: за все надо платить. Если хочешь чего-то сверх оговоренного, тебе самому придется потрудиться, чтобы это получить. Как правило, такой поворот разговора заставляет клиента отступить – его приглашают к несению ответственности за бесконтрольные требования к терапевту. В моей практике ни разу не было прецедента готовности клиента платить и обсуждения конкретной суммы. Однако, если бы речь зашла, я бы назначила сумму, сравнимую с полной стоимостью сессии или даже превышающую этот предел, – ведь для того, чтобы написать такое сообщение, мне нужно будет зайти в телефон или компьютер, а если до сессии я работаю с другим клиентом (а это бывает в девяноста девяти процентах случаев), то это создаст препятствия для эффективной работы. Поэтому мне придется не работать и за час до сессии тоже. А это время должно быть компенсировано – я не вижу оснований дарить клиенту час рабочего времени бесплатно.

Здесь я рассматривала, так сказать, способы экстренной обработки грубого обесценивания и идеализации, а также агрессивного предъявления претензий и необоснованных требований. Существуют и более мягкие способы реакции, которые «работают» тогда, когда терапевт находится в бо́льшем равновесии. Какими конкретно они могут быть?

Важно дать клиенту возможность высказаться и «выпустить пар», не пытаясь прерывать его, спорить с ним и оправдываться (особенно – оправдываться). Здесь вполне уместно эмпатическое слушание. Когда накал эмоций несколько схлынет, можно работать в нескольких направлениях, в частности можно попробовать найти в обесценивании какое-то реальное основание (или убедиться, что его нет). Например, я могу с серьезным видом сказать что-то вроде «Кажется, вы очень сильно недовольны и возмущены, и мне хочется разобраться в ситуации повнимательнее – мне действительно не все равно, подходит ли вам наша работа или нет; можно ли узнать конкретные ситуации, которые вам не понравились или в которых происходило что-то неподходящее? Пожалуйста, расскажите мне о них». В ходе диалога я могу сказать, что не очень понимаю и поэтому не могу эффективно обработать критику, высказанную в обобщенной форме, с использованием слов и выражений «все плохо», «всегда», «никогда и ничего», «абсолютно», что мне важно видеть конкретику. Если говорить все это спокойно, клиент приводит примеры (либо обнаруживается, что он не в состоянии это сделать, потому что никакой реальной «фактуры» нет). Поддерживать же диалог относительно чего-то конкретного уже значительно легче, если непредвзято посмотреть на приводимые примеры (а не с позиции «Ой, Боже, я точно накосячил!» или «Все напраслина, обесценивание, и ничего больше, я не мог ошибиться и прогнуть себя не дам!») Когда речь доходит до конкретики, часто обнаруживается, что реальным основанием для настоящей эмоциональной бури была одна или несколько «царапин», нанесенных хрупкому «Я» клиента репликами и поступками терапевта, которые являлись (или не являлись, но показались клиенту) недостаточно эмпатичными. Например, это может быть ситуация, когда терапевт не улыбнулся клиенту, когда тот рассказывал о каком-то текущем достижении (неважно каком – шла ли речь о прибавке к зарплате или о том, что клиенту удалось в разговоре с коллегой не «провалиться» в тревогу и самообесценивание), – терапевт в это время терпел, например, зубную боль или желание сходить в туалет или думал о последней ссоре с другом; он отвлекся и не был включен в контакт, а лицо его имело строгое или расстроенное выражение, которое клиент отнес на свой счет. Мне доводилось быть адресатом довольно жесткого нападения со стороны нарциссически организованной личности в условиях групповой работы; напряжение этого человека было связано с тем, что привычный жесткий контроль за происходящим в контакте ускользал из его рук, что порождало у него много страха и желание защититься. Конечно, признаться в этих чувствах ему было довольно трудно – это было равносильно признанию в слабости. Мне кажется очень важным отметить здесь, что очень часто за проявляемой нарциссической личностью агрессией в адрес терапевта (да и не только терапевта) лежат чувства, ассоциируемые в ее сознании со слабостью, – страх оказаться в беззащитном состоянии и утратить контроль, страх оказаться в положении нуждающегося и зависящего, страх быть обнаруженным и видимым, страх перед потенциальным переживанием стыда, связанного с риском быть обнаруженным и увиденным. Сильнейшее раздражение и ярость вызывает у нее ситуация, когда терапевт «вытаскивает» ее, как лису из норы, на свет Божий, где, кажется, все глаза мира смотрят на него с осуждением и отвержением. Именно эти так называемые «слабые» переживания часто маскируются и защищаются агрессивными выпадами, обесцениванием, игнорированием предлагаемого контакта. Понимание этого может быть большой опорой для терапевта: столь устрашающий образ клиента в состоянии агрессии воспринимается с куда бо́льшим спокойствием, когда начинаешь понимать (или интуитивно чувствовать), что именно за ним скрывается.

Это же самое понимание делает терапевта гораздо более устойчивым и гораздо более эмпатичным в тех ситуациях, когда клиент демонстрирует агрессивное обесценивание или отказывается развивать диалог в каком-то конкретном направлении. При этом очень важно уважать защиты; если вы попросту скажете клиенту: «Меня не ранит ваша агрессия – я вижу, что таким образом вы защищаете себя от того, чтобы предстать передо мной таким, каков вы есть, – беззащитным и слабым», то увидите работу этих самых защит во всей их красе – по крайней мере, мало вам точно не покажется.

Вторым возможным способом отреагировать на агрессивные защиты клиента мне представляется тактичная попытка уловить и эмпатически сопроводить чувства, которые находятся за первой линией агрессивной защиты, и связанные с ними потребности. Здесь я снова исхожу из допущения, что агрессия клиента является «кривым» способом защитить себя или позаботиться о каких-то других потребностях. Здесь мне вспоминается несколько случаев. Так, клиент, выпускник магистратуры, неожиданно обрушился на меня с довольно туманными обесценивающими заявлениями; никакой конкретики в виде тех или иных ситуаций, которыми он недоволен, с первого раза обнаружить не удалось. Однако я продолжала попытки хоть как-то понять, что именно он имел в виду, – к тому времени мы работали уже около года, и контакт был уже довольно крепким для того, чтобы на него можно было опереться. После тридцати пяти минут «хождения в тумане» внезапно для меня открылась простая истина: клиент сдавал заключительный госэкзамен, а я на встрече даже не спросила, как он его сдал. Я также не написала ему в день экзамена сообщение с вопросом, как все прошло (хотя знала, что экзамен вызывал у него много тревоги). Молодой человек, преодолевая сильный стыд, пробубнил все это под нос, не глядя мне в глаза. В ходе последующего диалога выяснилось, что ему очень хотелось моего внимания и поддержки, но одновременно он сильно стыдился этой потребности, умом понимая, что я ему не родственница, не друг, не приятель, не родитель и что и звонить, и писать я ему не обязана. Просить же меня об этом ему казалось постыдным, и он устроил для меня что-то вроде испытания – напишет или не напишет? Спросит или не спросит? Результаты этого испытания очень его обидели и расстроили, потому что он сделал вывод, что я только изображала теплоту и заинтересованность в его личности. Тут же он одернул себя, напомнив самому себе, что на терапии его «любят только за деньги» и стыдно и глупо надеяться на искреннее отношение к себе. Улавливаете, читатель? Я специально описала здесь целый ряд внутренних событий, чтобы показать: клиент, с одной стороны, очень сильно нуждался в любящем и заинтересованном к себе отношении, в котором даже стираются границы, и одновременно одергивал себя и стыдил за это. Результатом этого серьезного внутреннего конфликта (очень типичного для нарциссически организованной личности) явилось также довольно характерное, узнаваемое решение – обесценить терапевта, указав на его непрофессионализм, одновременно стыдясь приводить конкретные примеры. Как можно обойтись с такими историями? Давайте обратимся к приведенной ситуации. Тихо и мягко я сказала клиенту: «Похоже, вы очень хотели от меня теплоты и внимания и одновременно не разрешали себе этого хотеть. Я слышу в вас и то, и это и уважаю то, как вы с этим обходитесь. Уважаю мужество, с которым вы сейчас рассказывали мне то, что происходило с вами. Я помнила о вас в день вашего экзамена, но тоже, как и вы, одернула себя – писать вам без вашего разрешения я не могу, это может ощущаться как нарушение ваших границ. Но мне сейчас стало гораздо легче от того, что вы сказали. Можем ли мы договориться, что в следующий раз, когда вам будет что-то нужно от меня, вы попробуете сказать мне об этом? Думаю, мы таким образом снизим вероятность недоразумений». Каков смысл этой реплики? Терапевт приходит на помощь застыженной потребности клиента и валидизирует ее (признает реальной, имеющей право на существование), снижает интенсивность стыда, нормализуя ее и одновременно «протягивая руки» клиенту («я хотела написать»); также получает уважительное отношение и внутренняя «стыдящая» часть клиента (потому что, получается, и у терапевта тоже такая «одергивающая» часть внутри есть, и иметь ее у себя внутри не так уж постыдно и отвратительно). Эта интервенция приглашает клиента также к более прямому предъявлению его потребностей. Конечно, в данном конкретном случае (да и в большинстве других) речь идет о потребности в любви, выражение которой очень сходно с тем, в чем нуждается здоровый ребенок на стадии раннего нарциссизма, – это такое качество любящего внимания, в котором можно пережить себя центром мира, солнцем, вокруг которого вращается внимание любящего. Молодой человек прекрасно умом понимал, что он не единственный мой клиент, что я ему не мать, что у меня много своих дел и забот, что он не может претендовать на исключительное к себе отношение. Однако настоящей его потребностью было именно получение этого исключительного отношения, которого ему в свое время сильно не хватило. В ходе терапии очень важно идентифицировать и назвать (символизировать) эту потребность, а также отгоревать то, что в свое время она не была адекватно удовлетворена. Однако со стороны терапевта, как мне кажется, требуются эмпатическое понимание этой потребности клиента и уважение к ней (это, конечно, совсем не означает, что терапевт должен стать собственностью клиента и исполнять все его желания и мечты). Однако клиенту очень важно видеть со стороны терапевта хотя бы малюсенький шаг навстречу, в противном случае происходящее в контакте переживается им как отвержение и стыжение. Например, если он ощущает встречи с терапевтом как значимые для себя, ему очень важно видеть взаимность со стороны терапевта, которая может выражаться, например, в улыбке во время приветствия, внимательном заинтересованном взгляде, отмечании перемен во внешности и т. п., не говоря уже о столь важном для такого клиента уважительном, заинтересованном, эмпатичном отношении к тем переживаниям, чувствам, ощущениям, мыслям, которые он приносит в контакт.

Говоря о работе с агрессией и обесцениванием со стороны нарциссически организованного клиента, мне кажется важным отметить еще одно обстоятельство. Иногда нарциссическая агрессия выражается в оскорбительном поведении либо грубых оскорблениях в адрес терапевта. В ранние годы своей практики я почему-то считала, что на них терапевт не должен реагировать – что важнее оставаться в контакте с клиентом. В настоящее время я уверена, что нет. Это не кажется мне полезным ни для клиента, ни для терапевта. Клиенту важно понимать, что есть границы, переход которых чреват неизбежными последствиями – прекращением контакта. Мне вспоминается подробный рассказ одного из клиентов о том, как ему нравится проводить свободное время. Будучи очень обеспеченным человеком, он приходил в дорогие рестораны или ночные клубы и предлагал служащим этих заведений раздеться догола и встать перед ним на колени; рот их при этом должен был оставаться открытым. Клиент снимал ремень и наносил им несколько ударов, после чего благодарил и давал им «щедрые чаевые». Он никогда не принуждал служащих к этому и даже говорил, что они могут этого не делать, если им не хочется. Однако с отказами никогда не сталкивался – вплоть до того, что набиралась целая очередь из желающих; служащие гардероба получали свой пай, вовремя сообщая персоналу, что пришел «тот самый» клиент, и они дрались за возможность обслуживать его – столь велико было вознаграждение. Мне не хочется как терапевту и как человеку находиться в ряду этих людей (читатель, я не осуждаю их, но не разделяю их выбор). Я считаю важным условием терапевтической работы обоюдное уважительное отношение к человеческому достоинству.

У меня есть фраза, которую я сформулировала сама и которая лично для меня является ресурсной – «Терапевт не терпила». На мой взгляд, не существует никаких рациональных обоснований тому, чтобы терапевт игнорировал грубые оскорбления в свой адрес. Мне кажется уместным делать клиентам строгое предупреждение о том, что такое поведение несовместимо с продолжением работы и что этот раз – последний; если же клиент оказывается глух к этому предупреждению, следующий прецедент (неважно, когда он произойдет) неминуемо приводит к отказу от дальнейшей работы. Здесь действительно важно различать, что является просто обесцениванием, а что есть оскорбление, грубое нарушение границ или хамство. Кроме того, кажется важным, какой именно клиент «теряет берега»: например, пограничный клиент, имеющий очень большие трудности с эмоциональной саморегуляцией, часто ведет себя так именно потому, что ему сложно бывает адекватно управляться со своими эмоциями, в особенности в контакте с другими людьми. Нарциссически же организованные клиенты не таковы; как правило, у них гораздо более, чем у пограничных, развита способность самонаблюдению и саморегуляции, они несравненно лучше контролируют собственные проявления и, соответственно, несут за них больше ответственности. Однако я не претендую, конечно, на истину в последней инстанции. Мне кажется, ответ на вопрос о том, как реагировать на подобное поведение клиента, у каждого терапевта свой.

Третья важная линия терапевтической работы с обесцениванием (и идеализацией) заключается в приглашении клиента посмотреть на происходящее с наблюдательской позиции (конечно, это уместно только тогда, когда он находится не в аффективном состоянии). Заметить, как сильно различается его отношение к терапевту и к терапии: от восторженного к крайне критичному. Обсудить с клиентом, насколько поляризованными являются чувства и оценки – от «Идеально!» к «Полное фуфло!» Спросить, есть ли такая поляризация отношения к людям, к себе, ко всему окружающему вообще или это проявляется только в контакте с терапевтом. Вообще пригласить клиента понаблюдать за собой, позамечать за собой характерные для него особенности восприятия себя, других людей, реальности вообще. Некоторые клиенты и до терапии замечают странные перепады в своем отношении к себе и другим: «Сначала влюбляюсь, потом неожиданно теряю интерес к человеку и сам не понимаю, почему так происходит», «Сильно вдохновляюсь какими-то делами и так же быстро “перегораю”», «Иногда кажусь себе просто сверхчеловеком, богоподобным существом, а часто ощущаю себя полным дерьмом, слабым, жалким, гнилым, ни на что не способным». Способность в моменте хотя бы в какой-то степени занять позицию наблюдателя по отношению к собственным процессам означает сделать шаг в сторону от них, не быть ими настолько захваченным, а впоследствии – критически осмыслить собственное восприятие происходящего в полярностях «Идеальность – ничтожность», занять по отношению к нему определенную позицию, найти иной угол зрения, выработать аргументацию для себя же самого, которая поможет при очередном «приходе». Важно помочь клиенту увидеть, что ни «идеальный», ни «ничтожный» образ не имеют ничего общего с реальным человеком, с реальной картиной происходящего, это скорее «линза», через которую человек смотрит и на себя, и на все вокруг. К примеру, если линза зеленая, все будет восприниматься в оттенках зеленого, если линза черная… Ну, тогда соответственно ей. Этот пример особенно хорошо помогает, когда клиент страдает от приступов самообесценивания. В таких случаях важно помочь клиенту «разлепиться» с Внутренним Менеджером (который в данном случае выступает в ипостаси Критика), то есть отделить «Я» от Критика (в таком случае приступ самообесценивания можно увидеть не как «объективную реальность», которую невозможно оспорить, а как атаку, осуществляемую одним из субъектов внутреннего пространства. Соответственно, такая точка восприятия («кочка восприятия», как я называю ее про себя) открывает дорогу для многих линий терапевтических интервенций: например, можно проследить направление атак Критика (обычно он «кусает» кого-то вовне, а когда не удается ни «слить агрессию», ни обесценить партнера (или то, что происходит во внешней реальности), яростный внутренний напалм обращается уже на субъектов внутреннего пространства, запуская самообесценивание и аутоагрессию). Другой линией является проявление уважительного интереса к Критику и попытка понять его резоны (исходя из того, что все субъекты внутреннего пространства личности имеют изначально позитивные намерения, даже те, от которых исходит, например, подталкивание к суициду, – я сама в этом твердо уверена). Какова бы ни была «кусачая» критическая внутренняя часть, при проявлении терпения и уважительного, эмпатического интереса к ней она обязательно «выходит на связь» и способна рассказать о себе, о своих намерениях, о том, что делает ее столь агрессивной. Третьей линией может быть, например, транслируемое клиенту восприятие агрессии Внутреннего Менеджера как проявления огромной силы, которая есть у клиента, впечатляющей силы, которая, к сожалению, обращается у клиента на самого себя; обычно я говорю, что это серьезный ресурс, который есть у клиента и который при грамотном его использовании способен очень серьезно помочь ему в этой жизни. Как правило, такая интервенция очень поддерживает клиента (в особенности в моменты, когда он испытывает серьезные атаки в отношении себя со стороны Внутреннего Критика), потому что интерпретирует происходящее в контексте большой силы, которой он обладает, но с которой пока не умеет достаточно хорошо управляться, потому что задачей в этот момент начинает видеться не столько «перекраивание» и «проработка» всей личности до основания, сколько овладение ресурсом (которого клиент в себе ранее не усматривал). «Такую энергию да в мирных бы целях!» – вот содержание, заложенное в этой линии терапевтических интервенций.

Сталкиваясь с приступами самообесценивания у клиентов (что неизбежно в любой терапевтической работе с нарциссической личностью), я также стараюсь оказать поддержку. Здесь я не пытаюсь спорить с Критиком (это бесполезно), скорее я могу сказать, что сейчас, в таком состоянии, реальность представляется очень однозначной, а выводы Критика кажутся абсолютно бесспорными; однако как быть с… (здесь я называю факты, которые знаменуют успехи и продвижения клиента, а также помогают увидеть реальность не столь однозначно. Например, я напоминаю об успешном закрытии проектов, о ситуациях, в которых клиенту удавалось решить задачи, которые не могли решить другие люди; напоминаю о словах, об обратной связи окружающих, которые свидетельствуют о его привлекательности для других людей – как внешней, так и с точки зрения проявлений его личности; напоминаю, как мужественно он проходил путь в терапии, несмотря на то, что периодами все казалось совершенно безнадежным, и выражаю уважение к этому, а также возвращаю клиента к его же недавним заявлениям, что качество жизни стало значимо лучше после того, как он начал стабильно посещать терапевтические сессии, и к тому, что в этом есть огромная его заслуга. Здесь важно проявить определенную настойчивость, потому что, как правило, клиент начинает обесценивать аргументацию терапевта; я обычно стараюсь привести факты, оспорить которые невозможно либо очень трудно, так как они реальны, а также комментирую обесценивание в том духе, что вижу не встречную аргументацию, а агрессивное обесценивание, и очень сочувствую клиенту – я сталкиваюсь с этим обесцениванием в течение пяти или десяти минут на сессии, а клиент живет с ним двадцать четыре на семь и не может от него убежать. Я обращаюсь к Внутреннему Критику со словами признания – я признаю его силу и позитивные намерения и прошу его обратить внимание на то, что то, что он сейчас делает, делу не помогает (клиент не становится более мотивированным или способным к героическим свершениям, а попросту страдает). (В определенные моменты терапевтической работы я могу напрямую обращаться к частям, предварительно нередко спрашивая клиента о том, слышит ли наш диалог с ним конкретная часть и что она чувствует в данный момент времени. При этом я не являюсь терапевтом, работающим в классическом подходе системной семейной терапии субличностей.)

Очень важно, пытаясь поддержать клиента, когда он переживает приступы самообесценивания, спрашивать, становится ли ему хоть чуточку легче оттого, что терапевт пытается его поддержать, помогает ли приводимая терапевтом аргументация. Если нет, важно отнестись к этому со спокойствием (и самому не воспринимать происходящее как личное поражение). Я обычно говорю: «Видите, сколько силы у вас внутри, она скручивает в бараний рог даже вашего терапевта. Как жаль, что она обращена против вас». Часто помогает комментирование происходящего с долей юмора: «Вы просто мастер спорта по обесцениванию!»

Функциональность восприятия нарциссически организованным клиентом собственного терапевта претерпевает в ходе работы серьезные трансформации, двигаясь в сторону субъектности восприятия. Внезапно на определенной стадии работы клиент начинает терапевта «замечать», и это бывает иногда очень пугающе. Помню, как меня потрясло, когда клиент, который до этого никак не реагировал на меня лично, говорил исключительно о себе, вдруг на одной из сессий поднял голову, посмотрел внимательно на меня и произнес: «Вы подкоротили волосы?» Я по-настоящему испугалась, уж больно неожиданным был этот вопрос. Меня внезапно увидели! До этого я чувствовала себя в кабинете чем-то вроде звуковоспроизводящего устройства – клиент никогда не интересовался мной и моим внешним видом, я могла бы прийти в мешке вместо одежды, и он, кажется, даже не заметил бы этого.

Еще одной сложностью, возникающей в контакте с клиентом нарциссического типа, является серьезная трудность получения доступа к Внутреннему Ребенку: попытка преждевременно «пробраться» к нему и в особенности выразить ему сочувствие заканчивается серьезным агрессивным выпадом, исходящим от нарциссических защит. В главе, посвященной траектории психотерапевтической работы с нарциссической личностью, мы будем говорить об этом отдельно. Здесь я ограничусь замечанием, что Внутреннего Ребенка такая личность либо заточила в подвал и не может поэтому напрямую прикоснуться к его чувствам (поскольку он не подает признаков жизни), либо видит его, но Ребенок этот становится объектом серьезной внутренней агрессии. По этой причине в ходе диалога, в котором терапевт пытается «добраться» до детской части, клиент впадает в состояние пустоты и безжизненности, не понимает сути происходящего либо впадает в агрессивное состояние.

Еще одним последствием травматического опыта, пережитого таким человеком в детстве, является нарушение внутриличностной коммуникации. Чувствами и состоянием его никто не интересовался; соответственно, серьезно затруднено решение столь обыденной задачи, как замечание своих эмоций и чувств, своих реакций и состояний, как их распознавание и символизация («Мне сейчас хотелось бы внимания этого человека ко мне, но не хватает, и потому я злюсь»), а также, что очень важно, регуляция эмоций и совершение конкретных действий, направленных на реализацию стоящих за ними потребностей. В детстве никто не спрашивал маленького мальчика (или девочку), что с ним, не замечал его состояний и чувств. Когда он вырос, то не смог делать того же самого по отношению к себе. В результате в той или иной ситуации он испытывает неясное напряжение («маету»), но не понимает ни ее причины, ни того, что это за напряжение, какое чувство связано с этим напряжением, о какой потребности это чувство сигнализирует. Соответственно, он и не понимает, что делать. Разъединение с самим собой, привычное игнорирование собственных переживаний и отсутствие контакта с ними порождают специфическое состояние тягостной скуки и отсутствия живого контакта с реальностью. Соответственно, в терапии такой клиент очень часто приходит на встречи в состоянии непонятной «маеты», неудовлетворенности, омертвелости и скуки в сочетании со смутным, неясным ощущением душевного страдания. Наивный психотерапевт безуспешно пытается добиться от такого клиента ответа на вопросы типа «А что вы сейчас чувствуете?», «А чего вам сейчас хочется?» или «Что бы сейчас могло бы заполнить вашу внутреннюю пустоту? Может быть, мы можем поместить туда цветочную клумбу с распускающимися… Кстати, какие цветы вы любите?» Еще тяжелее такому клиенту становится, когда терапевт выбирает тактику собственного молчаливого присутствия: «ничего» не происходит во внутреннем пространстве клиента, ничего не происходит в контакте. Единственным способом что-то преобразовать в том, как клиент переживает себя, является интервенция терапевта, выражающая искренний интерес к состоянию клиента, а также отражающая поведение и малейшие нюансы его невербалики. То, чего серьезно не хватило такому человеку в детстве, – заинтересованного благожелательного внимания и эмпатического отражения. Именно оно является тем волшебным ключиком, оживляющим внутреннее пространство: клиент уходит со встречи с терапевтом «ожившим», он внезапно начинает чувствовать запахи дождя и молодой весенней зелени, доносящиеся с улицы, вкус горячего кофе и тоненькой, истекающей расплавленным сыром и умопомрачительно пикантным соусом пиццы, поданных ему в маленьком уличном ресторанчике. Он слышит звуки своих шагов и наслаждается ими. Он внезапно ощущает в себе самом жизнь, он чувствует свое тело. Этот человек не понимает, что именно случилось на терапии, но чувствует огромное облегчение от того, что он живой. Как правило, именно это переживание облегчения и жизни внутри побуждает нарциссически организованную личность оставаться в терапии; одновременно она начинает ненавидеть и бояться своего терапевта из-за того, что попадает в зависимость от него, а также за то, что не понимает, что именно делает терапевт на сессии. Ее также вводит в состояние бешенства тот факт, что явление «оживания» не воспроизводимо со стопроцентной вероятностью: иногда на сессии его не происходит, хотя оно «исправно» приходило до этого. Нарциссическая личность, испытывая серьезную фрустрацию из-за отсутствия столь желанного облегчения, начинает подозревать терапевта в том, что он либо «недостаточно старается» (возможно, специально, потому что хочет отомстить клиенту за что-то или поэкспериментировать над ним), либо недостаточно профессионален. Внешне это может вылиться в жалобы или даже серьезные агрессивные атаки на терапевта. Соответственно, налаживание отсутствующей связи клиента с собственными потребностями, желаниями, чувствами, эмоциональными состояниями является одной из самых важных задач в терапии нарциссически организованной личности. Траектория решения этой задачи предполагает, что сначала в качестве лица, улавливающего сигналы Внутреннего Ребенка, выступает терапевт (именно на этом этапе клиент может почувствовать серьезное облегчение состояния после встреч, однако сам не понимает, почему и как это облегчение наступает). Затем терапевт выступает в качестве посредника (медиатора) во внутренней коммуникации нарциссической личности: он помогает ей замечать сигналы Внутреннего Ребенка, распознавать их, понимать их, относиться к ним с эмпатией и уважением, предпринимать действия, направленные на реализацию его потребностей. На третьем этапе этой работы клиент учится такой коммуникации с самим собой без посредника в лице терапевта (однако при его поощрении и поддержке). Модель коммуникации, существовавшая до этого только во внешнем плане (обеспечиваемая терапевтом), интериоризируется, то есть присваивается, и переходит во внутренний план, внутрипсихическую систему отношений. То, что я пишу сейчас, меня саму глубоко затрагивает и волнует, потому что эта частная мысль является следствием осмысления самой сути того, что происходит в терапевтическом взаимодействии, независимо от того, является ли клиент нарциссически организованной личностью или нет. Хочется поговорить об этом гораздо подробнее (уверена, что тема того более чем заслуживает), однако в рамках этой книги для нее явно мало пространства. Возможно, она ляжет в основу одной из следующих моих работ.

Если же продолжать говорить о наиболее частых реальных сложностях терапевта, возникающих при построении контакта с нарциссически организованной личностью, то можно сказать, что контакт с таким человеком вызывает к жизни либо нарциссические, либо (что бывает гораздо чаще) эмоционально зависимые радикалы в личности терапевта. В первом случае клиента хочется обесценивать, конкурировать и бороться с ним, чтобы доказать, «кто из нас на самом деле крутой». Может также возникать, наоборот, ощущение полного понимания и даже эйфорического слияния с ним («Мы оба исключительные люди: я великолепный терапевт, мой уровень несопоставимо выше уровня большинства моих коллег, и на моем примере им следовало бы поучиться. И передо мной исключительный, удивительный человек, достигший в своей жизни максимального успеха; мы избранные и потому прекрасно понимаем друг друга, мы не чета серости и посредственности, обычным людишкам, и оба об этом знаем»). Во втором случае терапевт улавливает, что боится клиента, что в его присутствии ощущает себя ничтожеством, что ему стыдно за себя, за свой уровень профессионализма, за свою неказистую, «бедную», «старую» или «слишком молодую» неухоженную внешность, стыдно за свой непрезентабельный кабинет, что хочется на сессиях «очень сильно постараться», чтобы удовлетворить этого взыскательного клиента, что каждая сессия похожа на сдачу серьезного, трудного экзамена; терапевт в этом случае ищет расположения клиента, его похвалы и очень горд, если получает ее, а получив, начинает тревожиться, удастся ли ему ее удержать или уже на следующей сессии клиент будет разочарован. И тот, и другой из описанных здесь процессов абсолютно нормален и является следствием близкого контакта с нарциссической структурой, более того – появление такого внутреннего отклика на контакт с клиентом может быть использован как диагностический признак, указывающий на нарциссическую структуру. Однако этот отклик важно исследовать и перерабатывать в личной терапии, если он интенсивен и представляет поэтому угрозу устойчивой, взрослой терапевтической позиции.

Итак, рассмотрев особенности построения контакта с нарциссически организованной личностью, перейдем к формулировке терапевтических целей и описанию некоторых тактик психотерапевтической работы.