Кенни любил пятничные вечера. Эдит не работала на выходных, и когда она возвращалась домой из центра помощи престарелым, он знал, что следующие два дня она будет принадлежать только ему.

Она приехала поздно, как часто бывало по пятницам, выглядела уставшей и немного напряженной. Сказала, что весь день разъезжала по вызовам – к подопечным на дом. Общаться с родственниками, по ее словам, порой бывало труднее, чем с пациентами. Услышав ее машину, Кенни достал из холодильника бутылку вина и налил бокал, чтобы ждал ее на столе. Ритуал конца недели. Эдит швырнула сумку на пол, сняла пиджак, чмокнула Кенни в щеку и, взяв вино, отправилась набирать ванну. Еще один ритуал. Сквозь шум воды он уже представлял, как она выйдет – прежняя Эдит, в джинсах и свитере, спокойная и расслабленная.

Он уже договорился с друзьями о завтрашнем сгоне овец с холмов для стрижки. Прогноз обещал ясную погоду. Кенни нравилась эта традиция – один из тех дней, что отмечают середину лета: все шли цепочкой по холму, сгоняя овец к ограде, а потом вели их к ферме. Это возвращало его в детство, когда вся округа собиралась для общей работы. Ему нравились шутки и легкое соперничество – кто быстрее снимет руно, не задев кожу, но и не ковыряясь целый день. А вечером все собирались в доме с пивом, виски, иногда музыкой.

Порозовевшая от горячей воды Эдит вошла на кухню не одевшись, а завернувшись в большое белое полотенце. Ее плечи казались очень узкими, а шея – невероятно длинной. Эдит допила вино и налила себе еще.

– Я тут подумала – а стоит ли мне вообще одеваться?

Кенни почувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Позже он приготовил на гриле пойманную накануне сайду. Эдит сидела за столом, теперь уже в джинсах и свитере, и внимательно наблюдала, как он чистит рыбу, отрезает головы, вспарывает брюхо и вынимает потроха.

– Тяжелый день?

Кенни уловил в ее взгляде напряжение.

– Беспокоюсь за Вилли, – ответила Эдит. – Что-то его тревожит. Он стал нервным, каким-то потерянным. Мне больно на это смотреть.

– Может, допрос Джимми Переса не пошел ему на пользу?

– Не думаю, – покачала головой Эдит. – Джимми был с ним мягок. Он умеет слушать, в нем нет грубости. – Она помолчала. – Хотя, мне кажется, он не создан для полиции. Как думаешь?

Кенни вспомнил, что мать Джимми тоже была мягкой. Но он не хотел вспоминать о ней и о странной одержимости, которая охватила его тем летом, когда он работал на Фэр-Айле.

– Сегодня под вечер к Вилли заходил Питер Уайлдинг, – неожиданно сказала Эдит.

Кенни предположил, что именно визит писателя не давал ей покоя весь вечер.

– Как любезно с его стороны.

– Не уверена, – нахмурилась она. – Не понимаю, зачем ему Вилли. Он засыпает его вопросами, а старик так легко расстраивается.

– Может, хочет включить старика в книгу.

– Возможно. Но он, как паразит, высасывает из Вилли жизнь. – Она замолчала, и Кенни с удивлением заметил, что ее руки дрожат. – Уайлдинг сказал, что сделал предложение о покупке дома в Баннесе, – продолжила Эдит. – Он хочет остаться на Шетландах, но старый дом Вилли в Биддисте ему не подходит. «Шетланды – мое вдохновение». Вот что он сказал.

Кенни не знал, что ответить. Однажды он брал Уайлдинга на рыбалку вместе с Мартином Уильямсоном, и писатель оказался слабаком – сидел бледный, вцепившись в борт лодки. Кенни уж точно не расстроился бы, если бы тот перебрался на юг острова. Лучше бы дом Вилли заняла молодая шетландская семья. Вот бы здесь появился еще один ребенок – друг для Элис Уильямсон, которой, наверное, очень одиноко.

Эдит вышла в огород накопать молодой картошки к рыбе и вернулась с доверху наполненным клубнями дуршлагом, а сверху лежали срезанные салатные листья. Она ополоснула руки под краном, смывая землю.

– Хочешь, я зайду к Вилли? – спросил Кенни, когда они сели ужинать. – Давно его не видел. Мы могли бы поговорить о былых временах, он всегда интересуется, как рыбалка и как я справляюсь с лодкой. Обещаю, жизнь из него высасывать не буду.

Она подняла на него взгляд и улыбнулась.

– Он будет рад. Ты такой добрый человек, Кенни Томсон.

Эдит выжала на сайду четвертинку лимона и ела рыбу медленно, почти с благоговением. Она все так делала.

После ужина Кенни предложил прогуляться по холму. Иногда она соглашалась, и ему нравилось ее общество. Может, это помогло бы ей отвлечься от забот на работе. Эдит на мгновение заколебалась, – он видел, что ей хочется, – но в конце концов покачала головой.

– Лучше довяжу шаль для Ингрид. На всякий случай.

Их дочь Ингрид ждала ребенка, их первого внука, и должна была родить через десять дней. Эдит накопила дни отпуска, чтобы улететь в Абердин, как только начнутся схватки. Она вязала шаль – такую тонкую, что напоминала свадебную фату времен их бабушек. Тогда говорили, нить должна быть такой тонкой, чтобы фату можно было протянуть через обручальное кольцо.

– Может, позвоню ей, – добавила Эдит. – Узнаю, как дела.

Кенни все понимал. Чем ближе были роды, тем сильнее Ингрид тосковала по островам. Раньше казалось, что она и не вспоминает о Шетландах – новая жизнь на «большой земле», друзья, муж. Но теперь по вечерам случались слезливые звонки. Гормоны, говорила Эдит, но, по мнению Кенни, дочь просто хотела, чтобы ребенок родился настоящим шетландцем.

Он надел сапоги у двери, позвал Вайлу и отправился по тропинке вверх. Мысли текли сами собой, и вскоре он оказался на вершине холма, откуда открывался вид на море. Над ним пронесся поморник, чуть не задев кепку. В это время года, когда птицы выводят птенцов, поморники особенно агрессивны. Но Кенни привык к ним и даже не сбавил шага. Он мог идти здесь с закрытыми глазами – холм был ему знаком до последней травинки. Если бы на сапогах была краска, подумал он, через неделю на траве осталась бы всего одна вереница следов, ведь он никогда не сворачивает.

Вечер был ясным и тихим, и Кенни чудилось, будто он слышит, как волны разбиваются о скалы у подножия холма. У «Сельдяного дома» стояли машины. По пятницам Мартин открывал там кафе. Похоже, даже убийство по соседству не отпугнуло посетителей.

Сегодня он решил пройти чуть дальше, нарушить привычный маршрут, проверить, сколько овец пасется у Пропасти Биддисты. И поскольку холм был ему как родной, мысли снова разбежались.

«Я чуть не изменил жене с матерью Джимми Переса. Мы сидели на белом песке Северной гавани Фэр-Айле в разгар лета, и я держал ее за руку. Ее губы были теплыми и солеными на вкус. Мы признавались друг другу в любви».

Он задержал дыхание, осознав, как близко был к тому, чтобы бросить Эдит. Чуть не потерял самое дорогое в жизни.

«Я мог бы стать отчимом Джимми Переса».

Он совсем забыл то лето, годами не вспоминал, но теперь из-за смерти незнакомца Джимми снова вошел в его жизнь, и воспоминания вернулись. Кенни никогда не рассказывал об этом Эдит. Мелькнула мысль: может, стоит? Но спустя столько времени в этом не было смысла. Зачем ее ранить?

Теперь он оказался на самой высокой точке холма, у края обрыва. Погода стояла безветренная, идти было легко. Но в колене чувствовалась тупая боль – временами она давала о себе знать, да и дыхание сбилось. Пять лет назад он прошел бы этот путь быстрее. Он остановился, оглядел свои владения и, несмотря на привычность пейзажа, ощутил гордость.

Трава здесь была выстрижена овцами и кроликами. Кое-где виднелись груды камней – он так и не понял, природные это образования или следы древних людей, живших здесь прежде. Кенни стоял на каменном мостике между морем и Пропастью Биддисты – огромной расселиной, уходящей вниз до уровня воды. В детстве Вилли рассказывал легенду о том, как она образовалась. Будто бы великан влюбился в шетландскую девушку, но та, испугавшись его, побежала и сорвалась со скалы. В горе и ярости он вырвал кусок земли и швырнул его в море, где он превратился в торчащие из воды скалы. Кенни считал, что Пропасть больше похожа на вырезанную сердцевину гигантского яблока, но влюбленный великан – красивее для детской сказки. Вилли развлекал такими историями не одно поколение детей.

Обрыв у Пропасти Биддисты не везде был отвесным. Со стороны моря высились голые скалы с уступами, где гнездились моевки. А с суши склон был покрыт травой, розовой от чабреца и исчерченной кроличьими тропами. Внизу, у моря, был туннель, ведущий к пляжу. В особенно высокий прилив вода проносилась через него, бурля и вздымаясь, так что брызги долетали почти до вершины. В детстве они играли здесь, скатываясь по травяному склону вниз, так что штаны становились зелеными, а колени грязными. Но только не во время прилива. Тогда они ложились на живот и заглядывали вниз, в темную дыру.

Взглянув вниз, он увидел, что овца каким-то образом спустилась почти к самой воде и теперь застряла на уступе – ей не хватало ума развернуться и подняться обратно. Иногда кажется, что овцы – самые тупые создания на свете, подумал он. Ее шерсть была густой и свалявшейся, такой тяжелой, что казалось, вот-вот упадет сама. Завтра овцу должны были стричь вместе с остальными.

Он начал спускаться к ней, планируя зайти сзади и направить вверх. Трава под ногами была сухой, но скользкой; он рад был чабрецу, дававшему хоть какое-то сцепление. Внезапно Кенни почувствовал себя счастливым. Боль в колене забылась, вечер был прекрасен, а Эдит проведет дома все выходные. Да и Пропасть Биддисты он все еще способен покорить, как в детстве.

Он обошел овцу сзади, двигаясь медленно, чтобы не спугнуть. Если она спустится еще ниже, вытащить ее будет невозможно. И вот он уже стоит на том же уступе, расставив руки, чтобы она не проскочила мимо.

– Давай, девочка. Поднимайся.

Овца вдруг рванула вверх, не по тропе, а напрямик, цепляясь копытами за склон. Он видел только ее грязный зад и клочья шерсти. А потом она исчезла за гребнем.

Кенни остался на месте и посмотрел вниз. Здесь уже лежала тень – солнце опустилось слишком низко, чтобы освещать глубину расселины. Мало кто в мире видел этот пейзаж. Единственный ребенок в Биддисте сейчас – Элис Уильямсон, но родители не пускали ее одну на холм. Мартин и Дон пришли бы в ужас, узнав, что она спустилась сюда, хотя Белла была ненамного старше, когда впервые добралась до дна. Она была такой же отчаянной, как любой мальчишка. Кенни разглядывал валуны, принесенные приливом, и лужицу солоноватой воды, оставшуюся после отлива.

И тут он заметил яркое пятно на серых скалах. Поскольку он только что думал об Элис Уильямсон, сердце екнуло: неужели это она? Вырвалась из-под родительской опеки, прибежала на холм, оступилась… Он представил, как она кубарем летит вниз, ударяется головой о камень, череп разбивается, словно яичная скорлупа.

Но там был явно не ребенок. Что-то слишком крупное. Наверное, глаза подводят. Эдит давно твердила, что ему нужны очки, и он сам это замечал. Надо бы забыть о гордости и съездить в Леруик проверить зрение. Наверное, это просто синий мешок из-под удобрений. Кенни уже собирался развернуться и подняться к собаке, ждавшей наверху.

Но вместо этого невольно соскользнул вниз. Чем глубже, тем темнее. Пахло гниющими водорослями.

Родди Синклер был мертв. Кенни не требовались очки, чтобы это понять. Тело было перекручено, а голову размозжило о камень – точь-в-точь как он представлял себе смерть Элис. Кенни знал, что нужно как можно скорее подняться обратно, вернуться домой и позвонить Джимми Пересу. Но он не мог. Ноги стали ватными, и он чувствовал себя опустошенным. Лишь ужас от того, что он находится рядом с разбитым телом, заставил его двинуться в обратный путь.