Когда Перес приехал к Фрэн, Кэсси уже спала. Он позвонил заранее, спросил, можно ли заехать. «Возможно, время будет позднее. Если тебе неудобно…» Его голос подействовал на нее неожиданно сильно – будто пол под ногами внезапно исчез.

– Нет, – быстро ответила она. – Неважно, насколько поздно. Я никогда не ложусь до одиннадцати, а в это время года уснуть все равно невозможно.

Когда он приехал, Фрэн сидела на белой деревянной скамейке у двери, глядя на Вороний мыс. Уже выпила бокал вина и думала о втором и тут услышала машину. Перес свернул на обочину, прошел по дорожке и сел рядом. Выглядел он смертельно уставшим.

– Принесу тебе выпить, – предложила она. – Пиво? Вино? Виски?

– Можно кофе?

Тогда Фрэн поняла: он не останется. Наверное, так проще. Надо думать о Кэсси. В ночь открытия выставки та ночевала у отца. Не хотелось, чтобы дочь проснулась и увидела Джимми в материнской постели. Еще рано – сначала надо объяснить Кэсси, что происходит. Но все равно Фрэн было досадно.

Оставив Переса на улице, она поставила чайник. Когда вынесла кружку, Перес сидел в той же позе – руки на коленях, голова слегка опущена. Будто не было сил пошевелиться.

– Наверное, сказывается та бессонная ночь, – сказал он. – Странно. Вчера еще держался.

– Прости.

Все еще стоя, она наклонилась, чтобы поставить кружку рядом на скамейку.

– О нет. Я ни на что не променял бы тот вечер.

Он поднял голову, и Фрэн разглядела синяки под глазами и пару седых прядей, которых раньше не замечала в непокорной шевелюре.

– Я тоже.

Фрэн хотела объяснить, что значила та ночь для нее, но он перебил:

– Мне нужно задать пару вопросов. По работе. Прости, что вторгаюсь.

– Так будет всегда, да? – спросила она.

– Возможно. Сара не смогла с этим смириться.

Сара, его бывшая, теперь была замужем за врачом и счастливо жила с детьми и собаками.

– Для меня это не проблема, – сказала Фрэн. – Я никогда не понимала людей, не пылающих страстью к своей работе.

– А я пылаю страстью?

– О да, – улыбнулась она. – Могу поклясться под присягой.

Он рассмеялся, и напряжение немного спало.

– Спрашивай, – сказала Фрэн. – Но сначала я налью себе вина.

Она радовалась, что ей по-прежнему легко с Пересом, в их отношениях ничего не изменилось. Вернувшись, она села рядом.

– Речь о выставке, – начал он. – Кому могло понадобиться ее сорвать?

– Не знаю. Разве что это был какой-то извращенный розыгрыш. Но вряд ли целью была я.

– Ты думаешь о Родди Синклере?

– Возможно. Только он способен на такое. Он любит театр и драму, и чувство юмора у него соответствующее.

– Судя по таблоидам, – заметил Перес.

– Ты прав, конечно. – Фрэн взглянула на него поверх бокала. – Нельзя верить всему, что пишут. Я встречалась с ним пару раз через Беллу, но не могу сказать, что хорошо его знаю.

– Мы считаем, что жертва распространяла листовки об отмене выставки. В Леруике видели, как он раздавал их туристам с круизного лайнера.

– Но он ведь чужак. Зачем ему срывать открытие выставки?

– Чужак для тебя. Ты уверена, что Белла его не знала?

– Если и знала, то не подавала вида.

– У нее есть враги? Может, в профессиональной среде?

– Брось, Джимми, звучит как дешевая мелодрама. Обиженный на Беллу художник пошел на все это из мести?

– Она часто обижает людей?

Фрэн тщательно подбирала слова.

– Она никогда не церемонится в выражениях.

– В смысле?

– Если работа ей не нравится, скажет об этом прямо. Громко. И всем подряд.

– Может, кого-то особенно задела?

– Не в последнее время, насколько мне известно. По крайней мере, не коллег.

– А кого тогда?

Когда она замешкалась, Перес взял ее за руку.

– Я все равно узнаю. Здесь ничего не скроешь.

Фрэн чуть не сказала, что ее бывший муж Дункан скрывал роман на стороне, но это было не так. Она-то не знала, зато знал весь остров. И это сделало развод еще более унизительным.

– Слушай, это убийство, – сказал он. – Здесь не до дружеской лояльности.

– Я никогда не считала Беллу подругой. Это было бы наглостью. Как сказать, что Альберт Эйнштейн – твой приятель! Она суперзвезда.

– Ей было бы приятно это услышать.

Фрэн поняла: он разбирается в Белле лучше нее. Она уже поняла, что расскажет все.

– Как ты знаешь, я веду курсы по рисованию для взрослых. С Рождества. Некоторые ученики очень талантливы. Мы решили устроить летнюю выставку – просто забавы ради. Шанс показать друзьям, чем мы занимались. Сняли зал в Сандвике, потом устроили ужин, чтобы отметить. Я попросила Беллу высказать свое мнение. Это была ошибка. Она никогда не отличалась тактичностью.

– Что произошло?

– Она разбирала каждую работу. Была жестче, чем нужно. Я ждала советов, поддержки, но не разноса. Потом мне было ужасно неловко.

– Она выделила кого-то особо?

– Был один акварельный пейзаж. Не мой стиль, но мне нравился. Тонкая и детальная работа. По неведомой причине Белла его возненавидела. Назвала «пресным», «тошнотворным». Сказала, что автору надо завязывать с рисованием – ни художественного чутья, ни смелости. Буквально устроила истерику. Ужасно неловко.

– Кто автор?

– Учительница из Мидлтона. Дон Уильямсон.

Перес чуть оживился. Он задумался, решая, что можно ей рассказать.

– Ты знаешь, что ее муж – Мартин Уильямсон? – наконец сказал он.

– Шеф-повар в «Сельдяном доме»?

– Да. Они живут в Биддисте. Странное совпадение, ведь он работает у Беллы. Думаешь, ее критика была целенаправленной?

– Нет. Работы не были подписаны. Откуда ей знать автора?

Но Фрэн вспомнила: здесь все обо всем знают. Словно по волшебству.

– Как Дон отреагировала на критику?

– Расстроилась. А кто бы не расстроился? Но держалась достойно – не кричала, не грозилась отомстить. Покраснела и поблагодарила Беллу за то, что нашла время взглянуть на ее работу.

– Значит, Белла узнала, чья это работа?

– Да. Дон специально встала и сказала, что это ее картина.

– Белла смутилась? Поняла, что оскорбила жену соседа и сотрудника?

– Нет. Не могу сказать, о чем она думала. Но она внезапно вспомнила о «важной встрече» с агентом из Лондона и сбежала. Может, чтобы скрыть неловкость.

– И когда это было?

– Дней десять назад.

– Занятия после этого были?

– Нет, на этой неделе отменили из-за выставки. – Фрэн медленно пила вино. Они сидели в тени, все вокруг казалось слегка размытым. Как на дешевом фото для женского журнала, подумала она. Ничего четкого. Может, дело в вине. – Дон, кажется, хорошо ко мне относится. Она знала, как важна для меня выставка – куда важнее, чем для Беллы. Все в группе это знали. Не думаю, что она стала бы мне вредить, даже если хотела отомстить Белле.

Перес не ответил, и она подумала, что он уснул вот так, сидя. Но он резко предложил:

– Пойдем внутрь?

– Тебе холодно?

– Нет. Но здесь мы у всех на виду. В такой вечер все на улице.

– Все знают, что мы друзья.

– Я думал, мы не просто друзья.

Забрав у нее бокал, Перес повел ее в дом.

Он вел себя до боли сдержанно. Совсем не как в прошлый раз, когда они остались в доме одни и вели себя как безответственные подростки. Он то и дело спрашивал: «Тебе так удобно? Ты уверена?» Они остались на кухне, Фрэн задернула шторы, хотя летом здесь их никто не закрывает. Любой проезжающий мимо увидел бы машину Переса и все понял. Она знала: он думал о Кэсси, но жалела, что он так рассудителен. Лучше бы думал о ней самой и увлекся настолько, чтобы забыл о рассудке. Да и овечьи шкуры, сброшенные с дивана и кресла, оказались не такими мягкими, как выглядели. Кровать была бы удобнее.

Но потом Фрэн поняла: это было прекрасно. «Как странно, – подумала она. – Как мы обманываем сами себя».

Фрэн налила вина и смотрела, как он одевается. Хотела сказать о своих чувствах, но чувствовала: он не из тех, кто любит «разбор полетов». Заметив ее взгляд, Перес остановился, сунув одну ногу в брючину, и улыбнулся.

Ей хотелось бы сфотографировать этот момент, но она знала: образ останется с ней навсегда.

Было одиннадцать вечера. Она раздвинула шторы. Света хватало, чтобы разглядеть очертания Вороньего мыса и линию горизонта. Где-то вдали на юг плыл контейнеровоз. Фрэн снова поставила кофе, хотя голова и так была ясной как никогда. Как сразу после пробуждения.

– Думаешь, Дон наняла того человека, чтобы сорвать открытие выставки? Слишком сложно для нее. Она же практичная йоркширка.

– Не знаю.

Теперь ему явно не хотелось говорить о работе.

– Даже если так, какая связь с убийством? Хочешь сказать, Белла узнала, задушила его и подвесила для острастки? Нелепо.

Он промолчал.

– Конечно, это могла быть и я, – поддразнила его Фрэн. – Если б узнала, что он натворил. Это была моя первая крупная выставка. Мне было что терять, в отличие от Беллы.

Пауза затянулась. Фрэн решила, что он так и не ответит.

– Конечно, это была не ты, – наконец с легкостью произнес он. – Ты единственная, кто не мог этого сделать – я провел с тобой всю ночь. – Перес подошел, взял ее за плечи, притянул к себе и поцеловал в лоб. – Я всегда буду помнить тот вечер. Не из-за убийства – это работа, со временем станет просто очередным любопытным делом, – а потому, что это была наша первая ночь.

Он ополоснул кружку и поставил в сушилку. Фрэн стояла в дверях, провожая его взглядом до машины. «Вот ведь сентиментальный болван, – подумала она. А потом пришла другая мысль: – Значит, он всерьез». Это немного пугало. Она смотрела на Вороний мыс и размышляла, пока Перес не уехал.