Берлин, декабрь 1930 г.

Первое Рождество без Ингрид далось семейству Амзелей тяжело, хотя они всеми силами старались соблюсти установленные традиции. Фрея раскатала тесто для медовых пряников с корицей, вырезала их из пласта с помощью маминой формочки в виде звезды и запекла в духовке. Учуяв запах выпечки, отец сказал (как говорил каждый год): «Что, уже Рождество на носу? Кто-нибудь из вас должен был сказать мне об этом». И все-таки пряники не получились таким же воздушными и хрустящими, как у Ингрид. И никому из них не захотелось съесть больше двух. Оставшиеся пряники Фрея раздала соседям.

В сочельник Эрнст сходил на рынок и вернулся оттуда с маленькой елочкой под мышкой. В комнате сразу распространился до боли знакомый запах хвойного леса и возбуждения. Фрее мгновенно припомнился год, когда они с Отто встали с постелей глубокой рождественской ночью – убежденные, что уже пришло утро – и обнаружили под елкой в гостиной коробку с оловянными солдатиками и скакалку. Какими же золотыми показались ей те дни теперь, по прошествии времени! Конечно, у них с Отто в детстве случались ссоры, но они быстро мирились. И часами играли вместе, строя в своей спальне крепости и катаясь наперегонки на самокатах в парке. Они были так близки! И эта связь… Она же не могла просто взять и исчезнуть? Но теперь Отто не делился с сестрой своими планами или надеждами на будущее. А она не знала, как начать с ним разговор, чтобы это выглядело естественно. Украшая вместе с братом в тот вечер елку свечами и нитями мишуры, Фрея поймала себя на странном ощущении: как будто мать наблюдала за ними сверху. Эрнст и Отто, похоже, почувствовали то же самое. Но никто из них не вынес бы упоминания о женщине, занимавшей их мысли – той, чей уход разом все изменил.

Единственным утешением для Фреи был то, что герр Грубе проводил праздники со своей семьей в Баварии. Постоялец не нравился ей все больше и больше, хотя сумел расположить к себе и Эрнста, и Отто и, безусловно, улучшил их семейный бюджет: он платил за комнату своевременно каждый месяц и рекомендовал Эрнста как маляра нескольким соратникам по нацистской партии. Отец, на самом деле, был уже загружен заказами на первые три месяца нового года. И работать ему предстояло на порядочных немцев, а не на выпендривавшееся еврейское отребье, как он с удовлетворением подчеркивал.

«Он четкий, надежный парень, этот Вальтер, – заявил как-то Эрнст. – Будем надеяться, он поживет у нас подольше».

По выходным герр Грубе брал с собой Отто на велосипедные или пешие прогулки. Когда они возвращались из своих походов воскресными вечерами – с обветренной кожей и раскрасневшимися щеками – квартира казалась чересчур маленькой, чтобы вместить их потную, мужскую энергетику. Их подбитые гвоздями ботинки отбивали по лестнице громкую дробь, аккомпанируя грубым голосам. Вальтер, видимо, высвобождался из своего панциря в обществе Отто, на свежем воздухе. Но Фрею возмущало то, что брат предпочитал проводить время с ее рептилоидным постояльцем. Ей очень хотелось увидеть рядом с братом Леона, но его никогда не звали на эти прогулки.

«У него нет велосипеда, – коротко ответил Отто на ее вопрос «Почему?». – Да он и не угнался бы за нами. Вальтер задает быстрый темп».

Грубе тогда ухмыльнулся и отвернулся – но не раньше, чем Фрея заметила усмешку и возненавидела его еще больше.

Останься герр Грубе у них на Рождество, Отто наверняка бы весь день прокатался на лыжах или ушел бы в поход. Но раз постоялец уехал, Фрея сказала брату о своем намерении навестить могилу матери и предложила присоединиться. Они еще не установили надгробие, но Фрее захотелось украсить холмик лентами и сосновыми лапами, чтобы сделать Ингрид сопричастной к их празднеству. К ее удивлению, Отто согласился.

Холод был жгучим, и свежевыпавший снег громко скрипел под ногами, пока они брели по улицам под звонкие возгласы ребятишек, катавшихся на санках или забрасывавших друг друга снежками. На кладбище они застали еще несколько человек – те прибирались на могилах или стояли рядом, переминаясь с ноги на ногу и потирая руки, чтобы согреться. Ощущая некоторую неловкость, Фрея опустилась на колени и разложила лапник на деревянном кресте, обозначавшем могилу Ингрид. Отто зажег маленькую свечу в баночке из-под джема, и они обменялись грустными улыбками.

– Выпьешь? – предложил брат, протянув ей плоскую фляжку, и Фрея подняла ее, отдавая дань матери, растившей ее с такой неистовой любовью и честолюбивыми устремлениями.

– Как думаешь, она гордилась бы нами? – спросила Фрея, возвращая фляжку брату.

Отто пожал плечами.

– По-моему, мы справляемся. Она укорила бы папу за то, что слишком много пьет, но он всегда пил. Не думаю, что она обвинила бы тебя в том, что ты не преуспела в ее бизнесе.

– Приятно услышать, – процедила уязвленная Фрея.

– Но все равно… Эта твоя работа… – нерешительно произнес Отто.

– Что – моя работа?

– Ну… Я не уверен, что мама одобрила бы ее. В таких местах всегда ошиваются всякие сомнительные типы. А тебе ведь ни к чему плохая репутация. Вальтер считает, что порядочная девушка не должна там работать.

– Вальтер? – В неверии покосилась на брата Фрея. – А какое ему до этого дело?

– Он имеет право на собственное мнение, и тебе стоило бы прислушаться к нему, – сказал Отто. – Он говорит это из лучших побуждений, в твоих же интересах.

Фрея сглотнула негодование, но спокойно заговорить смогла лишь через несколько секунд:

– Прости, я знаю, ты проводишь с герром Грубе много времени, но мне он безразличен, и мне неприятно, что вы обсуждаете меня за моею спиной.

– Вот потому-то я и говорю это тебе сейчас, глаза в глаза, – продолжил Отто. – Фрея, послушай меня. Германия на пороге больших перемен. Огромных перемен. Пока что мы в дерьме, но Адольф Гитлер знает выход и сможет вывести нас из него. Когда мы избавимся от всех жидов, коммуняк и дегенератов, наша страна оздоровится и вновь станет мощной.

Фрея вскочила на ноги.

– Неужели ты действительно думаешь, что этот человек и его головорезы – спасение для страны?

Отто тоже встал, его глаза вспыхнули ярким, холодным светом.

– Да, некоторые коричневорубашечники заходят слишком далеко, но у кого еще есть видение будущего? Ни у кого? Вот потому-то люди и поддерживают Гитлера: он дал им то, во что хочется верить. Тебе стоило бы послушать, какие у него планы насчет строительства новых жилых домов, создания рабочих мест и помощи таким семьям, как наша, – чтобы люди снова встали на ноги. А еще он увлечен архитектурой, что мне сулит массу работы.

С таким успехом Отто мог бы зачитать пропагандистскую листовку.

– Это герр Грубе наговорил тебе такое? – спросила Фрея.

– Я сам все выяснил, – ответил брат. – Вступил в нацистскую партию и побывал на нескольких собраниях и митингах.

Сердце Фреи сжалось еще сильней.

– Я бы ни на йоту не доверяла Гитлеру, – пробормотала она. – Разве ты забыл, как он пытался силой захватить власть и оказался в тюрьме?

Семь лет назад герр Гитлер ворвался со своими вооруженными приспешниками в мюнхенскую пивную, в которой выступал с речью генеральный комиссар Баварии, и объявил о низложении «берлинского еврейского правительства» и приходе к власти нацистов. Путч провалился, но последовавшие за ним суд и заключение Адольфа Гитлера в тюрьму привлекли к его имени всеобщее внимание.

– Те рабочие места, которые он обещает, связаны исключительно с подготовкой к новой войне, – продолжила Фрея. – А это последнее, что нам нужно.

– Он просто очень жаждет перемен, и разве его можно за это винить? Иногда необходимо сжечь старое дерево, чтобы на его месте выросло новое. А применительно к стране – разрушить старые препоны, чтобы высвободить потенциал для роста. – Отто отпил еще глоток из своей плоской фляжки. – Поразмысли над тем, что я сказал, Фрея. Открой глаза! Стоит ли торчать в Шёнеберге и тратить время на пустяки? Твои перспективы от этого лучше не станут. И отвергать бездумно Вальтера тоже не следует. Ты ему нравишься, что бы он ни говорил. Ты смогла бы достигнуть гораздо большего. У него прекрасные перспективы, и он ладит с отцом, что немаловажно. Вы втроем смогли бы жить вполне дружно, когда я съеду.

Мысль о том, что она обречена на заточение в их квартире с Вальтером Грубе и отцом, была настолько ужасающей, что Фрея на мгновение лишилась дара речи.

– Я не уверена, что хотела бы выйти замуж, – с трудом выдавила она. – В ближайшие годы, во всяком случае. Я предпочла бы продолжить учебу, попутешествовать или сделать карьеру, как мать Леона.

– Карьеру? – фыркнул брат. – Сейчас и на мужчин работы не хватает, что уж говорить о женщинах. И разве у женщины есть более важная роль, чем материнство? Мама всегда говорила, что иметь детей – величайшая радость в жизни.

Фрея опустила глаза на земляной холмик, обложенный темно-зелеными ветками, и крошечное пламя свечи в его изголовье, колыхавшееся на ветру. – Маме никогда не нравился Гитлер.

Отто улыбнулся.

– Ее вообще не интересовала политика.

Он был так уверен, так самоуверен! А Фрея не сомневалась, что их мать его революционный пыл обеспокоил бы не меньше, чем ее саму. Возможно, герр Грубе и ускорил процесс, но брат превратился в человека, которого она не узнавала и который ей не особо нравился. В попытке унять дрожь Фрея плотнее стянула полы пальто.

– Кстати, – добавил Отто, когда они собрались уходить. – Не советую тебе высказывать свое мнение о герре Гитлере в присутствии Вальтера. В лучшем случае он, услышав от тебя подобные речи, никогда не сделает тебе предложение, а в худшем может даже донести на тебя нацистам. А они способны сильно усложнить всем нам жизнь.

* * *

Весь следующий год в коридорах «Волшебного сада» неистовствовал суровый ветер. Клиенты стали покупать меньше бутылок шампанского и скупиться на чаевые. Помощника режиссера уличили в торговле на улице билетами за полцены и присвоении выручки. Его место неохотно занял герр Шварц, отказавшись от надежд на художественное руководство. И количество танцовщиц сократилось до шести. План Хельги захомутать своего любовника сорвался: она забеременела – только не понарошку, а по-настоящему и лишь для того, чтобы узнать о существовании у него четверых детей и отсутствии намерений бросить жену. Правда, пока его потомство составляли лишь дочери, а он хотел сына. И изъявил готовность содержать Хельгу до родов и даже после, если будет мальчик.

– Так что шансов у меня пятьдесят на пятьдесят, – весело заявила Хельга в артистической уборной, закинув ноги на стул и потянувшись за виноградом в вазе. – Хотя, может быть, я сохраню ребенка, даже если это окажется девочка. Мне хотелось бы иметь что-то свое.

– Посмотри, какой у тебя живот уже сейчас! – воскликнула фрау Бродски. – Сдается мне, у тебя будет двойня.

Хельга только рассмеялась: шансы повысились! А вскоре ушла из «Волшебного сада». За ней последовали Ирмгард, выскочившая замуж за коллегу-учителя, и Карин, вновь оказавшаяся в лечебнице, но уже на более длительный срок. Им не стали подыскивать замену и от услуг сдельщиц, шивших новые костюмы, тоже отказались. Чуть позже разжаловали и девушку, занимавшуюся починкой. Фрея согласилась на удлиненный рабочий день за надбавку к зарплате и сказала отцу, что больше не сможет готовить ужины. Поскольку он теперь трудился регулярно, а герр Грубе не собирался от них съезжать, они могли позволить себе прислугу или… питаться бутербродами с сыром. Эрнст разбушевался, Отто надулся, но Фрея не сдалась. «Волшебный сад» стал для нее всем, и чем меньше времени она проводила в квартире, тем ей было лучше.

Грубе поставил на каминную полку большое фото герра Гитлера в рамке, и холодные глаза великого вождя, казалось, следили за Фреей в гостиной безотрывно. В оговоренные часы к ним стала приходить Хедвига для помощи с готовкой и закупкой продуктов – угрюмая девушка с кожей бледной и дряблой, как сырое тесто, и маленькими, подозрительными глазами. Номинально Фрея была хозяйкой, но ей было неловко командовать, и отношения с Хедвигой у нее сложились такие же непростые, как в свое время с Элизабет.

Как-то в пятницу, по весне, Отто привел на ужин Леона. Он не приглашал его в гости уже много недель, и по теплому блеску радости в своих глазах Фрея поняла, как сильно соскучилась по приятелю брата. Обычно Фрея ела в одиночку на кухне, после того как отужинали мужчины (то, что оставляла ей Хедвига после приготовления пищи). Но в тот вечер Леон настоял на том, чтобы Фрея села с ними за обеденный стол и отведала рагу из оленины с краснокочанной капустой. Она заметила, как Леон покосился на портрет Гитлера, а затем на Отто, но парень ничего не сказал, зато поинтересовался, чем она занималась. И Фрея, проигнорировав очевидное неодобрение герра Грубе, рассказала ему о «Волшебном саде».

– Брат не считает этот клуб подходящим местом работы, хотя никогда там не бывал, – повернувшись к Отто и скривив лицо, сказала она. – Но беднякам не приходится выбирать, да и, честно говоря, мне нравится эта работа.

– Звучит заманчиво, – улыбнулся Леон. – Давай заглянем туда как-нибудь вечером, Отто! Убедимся воочию, что Фрея там в безопасности. Может быть, вы тоже пойдете с нами, герр Грубе?

По взгляду, который Леон кинул на их постояльца, Фрея поняла, что он был невысокого мнения о Вальтере и предложил ему это из чистой вежливости.

Лицо Грубе исказило отвращение.

– Нет уж, увольте, – ответил он. – Не в моих привычках ходить в кабаре.

– Но вы можете повстречать там своих знакомых, – предложила Фрея. – Я имею в виду ваших соратников по партии.

Среди посетителей клуба всегда были люди с повязками со свастикой на рукавах, и в последнее время их число возросло. Фрау Бродски поглядывала на них с неприязнью, но хозяин, герр Гольдштейн, выказывал им почтение – не желая, чтобы стекла его заведения побили посреди ночи.

– Меня это удивляет, – сухо процедил герр Грубе и повернулся к отцу Фреи. – Вы знали, что этим клубом управляют евреи?

Эрнст поднял руки в пораженческом жесте.

– Что тут сделаешь? Их деловые интересы простираются на все. Там, где навоз, всегда вьются мухи. В прошлом мне и самому приходилось работать на евреев. И скажу я вам: мне это было не по душе. Но нужда заставит.

– Герр Гольдштейн – хороший работодатель, – сказала Фрея, вставая из-за стола, чтобы убрать тарелки. – Он платит мне по справедливости и обращается со мной хорошо. А фрау Бродски – вообще как мать для танцовщиц.

Несмотря на грозную внешность и грубоватость Розы Бродски, все девушки знали: в случае неприятностей они могли прийти к ней, и она сделала бы все что могла, лишь бы им помочь. Когда Перл исчезла без предупреждения на несколько дней, Роза часами обходила улицы и бары, пока не нашла девушку и не привела обратно в «Волшебный сад». До Фреи даже дошел слушок о том, что фрау Бродски возила Карин к своему доктору из-за осложнений после подпольного аборта.

Избегая встретиться с Грубе взглядом, Фрея прошла на кухню.

Вскоре к ней присоединился Леон. Закрыв за собой дверь, он тихо произнес:

– Значит, таков этот Грубе, о котором месяцами талдычил Отто. Что ты о нем думаешь?

– У меня мороз по коже от него, – прошептала Фрея. – И он превращает нашу квартиру во что-то типа нацистского штаба. По утрам салютует этому портрету Гитлера, да еще хочет свесить с балкона флаг со свастикой.

Они рассмеялись, хотя на самом деле ничего смешного в этом не было. Леон взял полотенце – вытереть посуду, вымытую Фреей.

– Может, тебе лучше отселиться? – спросил он. – Ты не потянешь аренду комнаты?

Фрея помолчала, так и держа руки под струей воды. Она мечтала о самостоятельной жизни в будущем. А в устах Леона это предложение прозвучало так буднично…

– Это не так-то легко, – пожала плечами девушка. – Для начала мне нужно скопить больше денег. И за отца я беспокоюсь. Он порой выглядит таким одиноким и беспомощным.

Хотя в действительности Фрея проводила с отцом мало времени, убегая при первой возможности в «Волшебный сад» и стараясь вернуться домой попоздней. Скорее всего, она подсознательно просто страшилась абсолютной независимости.

– Ты всегда думаешь о других людях, – улыбнулся ей Леон. – А что ты хочешь для себя?

«Тебя, – подумала Фрея, скользнув взглядом по темным глазам парня и изгибу его рта. – Я хочу, чтобы ты сбросил эту одежду, заключил меня в объятия и целовал долго-долго, пока наши губы не заболели бы».

Но разве можно такое озвучить?

– Я хотела бы стать писательницей, – призналась Фрея, удивившись самой себе. – Работа в «Волшебном саду» на данный момент устраивает меня, но я не останусь там навсегда.

Леон кивнул, будто ее рассуждения были предельно разумными.

– А сейчас ты пишешь?

Фрея рассказала ему о своем портфолио с короткими рассказами, и Леон спросил, можно ли ему почитать какой-нибудь из них. Его вопрос и обрадовал ее, и заставил занервничать. Ей надо было тщательно обдумать, какие рассказы выбрать и окончательно отшлифовать их, прежде чем раскрыть – даже часть себя, глубоко личную и сокровенную, – другому человеку. До этого она и мысли не допускала, чтобы показать кому-то свои сочинения. Но Леон… Он уделил бы им максимум внимания (Фрея не сомневалась) и, возможно, взглянул бы на нее после этого другими глазами. Как знать, может быть, его восприятие, его мнение о ней поменялись бы – хотя бы потому, что она вынашивала такие неожиданные амбиции.

– Жизнь писателя трудна, – сказал Леон. – А если к власти придет Гитлер, станет еще тяжелей. Тогда не будет места для…

Округлив глаза, Фрея предостерегающе мотнула головой. Дверь беззвучно открылась, и теперь за спиной у Леона стоял, скрестив руки на груди, Вальтер Грубе.

– Простите, что прерываю вас, герр Коль, – произнес он ровным голосом, – но мы с Отто идем в город выпить. Не желаете составить нам компанию? Я уверен: фрау Амзель сама справится с посудой.

Покосившись на Фрею, Грубе быстро отвел взгляд в сторону.

– Конечно, справлюсь. – Выдавив улыбку, Фрея выхватила полотенце из рук Леона. – Идите и хорошенько повеселитесь!

Выражение на лице Грубе напрягло Фрею, тем более что ей запомнились слова, сказанные братом на кладбище. Она питала неприязнь к постояльцу, но не хотела спровоцировать его на действия, способные испортить жизнь Леону. Именно Леону…

* * *

Пришло лето, и Фрея украсила могилу матери веточками зацветшей липы. Несмотря на ярко светившее солнце, жизнь легче не стала. Люди в поиске работы слонялись по улицам и перекресткам по всему городу. В один из дней Фрея увидела молодую женщину с плакатом вокруг шеи: она была готова на любую работу. А затем, в июне, правительство объявило об отсутствии денег на выплату репараций за участие Германии в войне.

– А я говорил: страна обескровлена! – вскричал Эрнст, и они с герром Грубе погрузились в долгое и жаркое обсуждение несправедливых пунктов Версальского договора.

В июле вдруг закрылись банки. Казалось, в любой момент могла наступить анархия: отчаявшиеся люди колотили в двери внушительных, но равнодушных к их тяготам зданий, требуя свои деньги, переругиваясь и вымещая кулаками гнев друг на друге, потому что ни один из банкиров не отваживался предстать перед ними. А вокруг расхаживали нацисты со своими нарукавными повязками со свастикой. И с еще более важным видом – словно пришел их час.

– На смену хаосу придет порядок, – с нескрываемым удовлетворением заявил Фрее герр Грубе, собиравшийся на длительную велосипедную прогулку по случаю бессрочных банковских каникул. – Вам стоит подготовиться к новому режиму, фрейлейн.

– Простите? – переспросила Фрея ошеломленно: он почти никогда не обращался к ней напрямую, а сейчас смотрел ей прямо в глаза, пристально и надменно.

– Позвольте дать вам дружеский совет, – продолжил Грубе, убирая в вещевой мешок яйца, сваренные вкрутую, и нарезанную ломтиками ветчину, завернутую в жиронепроницаемую бумагу. – Вы одеваетесь скромно и не краситесь, что весьма похвально. Но намедни я увидел вас курящей, а это плохо скажется на вашей репутации.

– На моей репутации? – снова переспросила Фрея в попытке выиграть время.

– Именно. Все это замечается, и я бы пренебрег своим долгом, если бы не предостерег вас. Женщина с сигаретой – отвратительное зрелище. – Рот Грубе выгнулся в улыбке, но глаза не улыбнулись. – Простите мне мою прямоту. Но в такое неспокойное время я хочу помочь вашему семейству как могу. Возможно, вам и было бы место в том мюзик-холле, будь он ариизирован, но сейчас разумней отказаться от такой работы.

На секунду Фрее захотелось проигнорировать совет Отто и высказать постояльцу все, что она думала о нацистской партии. Но все же Грубе – с его накаченными мышцами, вездесущим присутствием и манерой действовать исподтишка – пугал Фрею. Лучше было прибегнуть к стратегии, позволявшей противостоять ему тонко, избегая лобового столкновения.

– Благодарю вас, герр Грубе, – ответила Фрея. – Я обязательно подумаю над тем, что вы сказали.

Грубе кивнул, явно удовлетворенный, перекинул вещевой мешок через плечо и вышел из комнаты. Фрея села за стол и закурила для успокоения сигарету. «Ариизирован». Она впервые услышала это слово и не вполне поняла, что именно оно значило. Наверняка Фрея знала только одно: в грядущей битве она будет по разные стороны баррикад со своим отцом и братом. Только девушка даже не представляла себе, как сильно их разобщит эта битва и чем все закончится.