Лос-Анджелес, апрель 2024 г.

– Мадлен, дорогая! Ну, наконец-то! – Дед широко раскинул руки, и Мэдди прильнула к нему для объятия.

Дед никогда не был высоким, но при каждой очередной встрече с ним ей казалось, будто он съежился еще больше, стал еще ниже. Отступив назад, она внимательно изучила его лицо – в поисках каких-либо признаков той странности, о которой обмолвилась мать. И с облегчением выдохнула: дед выглядел таким же добродушным и невозмутимым, как и всегда. Хотя… в его глазах Мэдди подметила новый, необычный блеск. Да и в движениях деда чувствовалась нарочитая целеустремленность. День выдался теплым, но на нем был твидовый жилет, надетый поверх рубашки в синюю клетку, и дополнял этот яркий наряд красный галстук-бабочка. В ранней юности Мэдди испытывала неловкость за эксцентричные костюмы деда. Но со временем он стал сдержанней, а она достаточно повзрослела для того, чтобы оценить его стиль.

– Проходи, – сказал дед, бодро зашагал по коридору своего маленького дуплекса и увлекая ее за собой. – Кофе хочешь? Ты выглядишь уставшей. Поздно легла вчера?

– Плохо спала, – ответила Мэдди. – Но кофе не буду. Спасибо. Я уже выпила дома. Лучше расскажи мне об этой предсмертной уборке. Как по мне, так звучит мрачновато.

– Ты глубоко заблуждаешься, – возразил дед. – Ты не представляешь, какое это полезное дело. Приготовление, так сказать, к новому этапу существования. После смерти Бетти я, конечно, избавился от кучи вещей, и мы продали дом, но с тех пор у меня накопилось хлама не меньше, чем было тогда. Вы еще будете благодарить меня, когда я уйду в иной мир.

– Дедуля! Мне претит думать об этом, – запротестовала Мэдди.

– Я тоже нуждаюсь в тебе, дорогая, – признался дед. – Мадлен, я хочу, чтобы ты стала моей союзницей. Так ведь сейчас говорят? Твоя мать отказывается меня понимать, и мне не хочется растревоживать нашего милого Бена. Ты должна заступиться за меня. Не волнуйся, я сейчас все объясню.

Открыв дверь в свой кабинет, дед слегка посторонился, пропуская Мэдди вперед. При виде того, в каком состоянии была комната, ее сердце сжалось: кучи книг и бумаг по всему полу, нагромождение картонных коробок.

– Большую часть этого можно отвезти в пункт сбора и утилизации отходов, – продолжил дед. – Ты же приехала на машине, так? Но сначала я хочу перебрать кое-какие бумаги.

Переложив папку с кресла на стол, дед сел, жестом призвав Мэдди последовать его примеру.

– Теперь послушай. Я готовлюсь к смерти, внучка, и хочу, чтобы ты помогла мне.

Лишившись на миг дара речи, Мэдди лишь уставилась на него.

– Не в самое ближайшее время, надеюсь, – только и сумела выдавить она в итоге.

– Никогда не знаешь наверняка. – Дед покосился на фотографию своей покойной жены, стоявшую на столе в серебряной рамочке. – Ты, скорее всего, не помнишь свою бабушку, но она ушла от нас внезапно: только что была живой, а в следующую минуту ее не стало. Благо для нее, конечно – ей не пришлось страдать. А мы, живые, остались с ощущением незавершенности: о многом не договорили, не успели обсудить решения, которые следовало принять сообща… – Дед помотал головой. – Так не должно быть после моей смерти.

Мэдди передернулась.

– Ты как-то пессимистично настроен, дедуля. Может, тебе нужен отдых? Или новое хобби? Если тебе не по нраву гольф, попробуй поиграть в мяч.

Дед раздраженно фыркнул.

– Ты такая же, как твоя мать. Да что с вами со всеми такое? Смерть – это часть жизни. Рано или поздно она приходит за нами. И это нужно признать, как факт. Мадлен, ты разочаровываешь меня. Я думал, что хоть с тобой найду взаимопонимание.

– Но мне ненавистна сама мысль о твоей смерти. – Глаза Мэдди наводнили слезы.

– Уходе – правильнее сказать, – поправил ее дед.

– Хорошо, если ты настаиваешь – пусть будет «уход». Но мне страшно даже помыслить, что тебя не будет рядом. Нам всем будет тебя не хватать.

Дед взял обе ее кисти и крепко сжал.

– Но это однажды случится, родная. Почему бы нам обоим не привыкнуть к этой мысли и не смириться с неизбежным загодя?

– Возможно, ты прав, – неуверенно пробормотала Мэдди.

– Умница моя! – улыбнулся дед. – Все будет хорошо. Мне показала путь моя мать. Заболев, она усадила меня за стол для разговора, и мы вместе обсудили все варианты. Она была немкой, если ты помнишь. А немцы – народ гораздо более прагматичный, чем мы. Свою мать она потеряла, будучи совсем юной. И совершенно не готовой – не только к уходу близкого человека, но и к бытовым хлопотам, связанным с ним. И тогда она решила, что сама поступит иначе. Твоя прабабушка была сильной личностью. Ты бы ее любила.

– Расскажи мне о ней, – попросила Мэдди деда, но тот потряс головой.

– В другой раз. Это длинная история. Давай-ка вернемся к нашим баранам… – Дед передал ей папку с металлическими кольцами и надписью: «Последний акт Роберта Коула». – Это план моих похорон: любимая музыка и гимны, пара стихов, молитва, наказ, где справить панихиду и как провести поминки. А еще здесь копия моего завещания и расписка в том, что я не желаю, чтобы меня пытались реанимировать или держали н аппаратах жизнеобеспечения. Поняла? Я пробовал объяснить все это твоей матери, но она не захотела меня слушать. Так что обращаюсь к тебе. Мне уже

восемьдесят. Я прожил хорошую жизнь и готов уйти, когда пробьет мой час.

Мэдди неохотно открыла папку. День грозил обернуться долгим.

Они проработали все утро. Дед командовал Мэдди со своего кресла, а она подбирала с пола бумаги и показывала ему в ожидании вердикта. Роберт Коул был учителем истории и заядлым читателем. И по его указанию Мэдди отложила в сторону десятки книг – чтобы позднее связаться с букинистом.

Большинство книг были на английском, но их разбавляли тома на немецком. Один из них – в обгоревшем кожаном переплете – оставил на ладонях Мэдди темные полоски. Часть обуглившихся по краям страниц спеклись друг с другом, и от бумаги все еще исходил слабый дымный душок. По компоновке текста Мэдди заключила, что это был сборник стихов.

– Эта книга в жутком состоянии. Ты правда хочешь ее сохранить? – спросила Мэдди, вытирая ладони о джинсы.

– Конечно! – воскликнул дед. – Моя мать привезла ее из Германии. Значит, она что-то значила для нее. Мне вот интересно… – Он повертел книгу в руках.

– Что интересно? – уточнила Мэдди.

– Ну, ты же помнишь – нацисты запретили книги целого ряда авторов, потому что те были евреями или гомосексуалистами либо придерживались неприемлемых для них взглядов. А затем демонстративно сжигали их сочинения на кострах, чтобы показать всем, что настроены серьезно.

– Да. – Мэдди присела на корточки. – Я видела где-то подобный снимок. – Ее передернуло. – Ужасно.

– А что, если это одна из тех самых книг? – спросил дед. – В любом случае, я не стал бы ее выбрасывать.

Судя по всему, у предсмертной уборки имелись пределы. Два альбома с фотографиями также избежали выбраковки. Особенно заинтересовал Мэдди первый альбом – со снимками ее деда в детском и подростковом возрасте. Фотографий новорожденного Роберта в нем не хранилось, но в детстве он был очень милым, симпатичным мальчиком с круглыми щечками, кудрявыми волосами и тем мягким, удивленным выражением на лице, которое было так хорошо знакомо Мэдди.

Девушка задержала взгляд на фото молодой женщины лет тридцати пяти, с густыми волнистыми волосами и озорным выражением лица. Она улыбалась ребенку, которого держала на руках, так, словно они вместе посмеивались над какой-то своей, понятной им одним шуткой.

– Это моя мать, – сказал дед. – Твоя прабабушка, Фрея.

– Она была красивой.

Мэдди тотчас ощутила, что они могли бы сдружиться.

– Что верно, то верно: была, – вздохнул дед. – Я всегда думал, что она заслуживала более легкую жизнь, чем ту, которую прожила. Но так уж распорядилась судьба. Отца убили во Вторую мировую – я даже не успел его увидеть. Мать вырастила меня в одиночку.

– А как она оказалась в Калифорнии?

Дед пожал плечами.

– Из-за Гитлера, полагаю. Фрея не была еврейкой, но не могла не видеть и не понимать, что творилось вокруг. И она не любила, чтобы ей кто-то указывал, как жить и вести себя, что можно говорить, а что нельзя. Думаю, ей пришлось несладко в Германии до переезда в Штаты, в тридцать восьмом году, до войны. Мать не рассказывала мне, что там случилось, но желания вернуться обратно у нее не возникало никогда.

– И почему мы не заводили таких разговоров раньше, – пробормотала Мэдди.

– Мне не хотелось говорить о матери в присутствии Бетти, – пояснил дед. – Видишь ли, они так и сумели поладить. Мы с матерью так долго были предоставлены сами себе, когда я рос, что ей было сложно делить меня с другой женщиной. Так я полагаю, во всяком случае. – Дед похлопал в ладоши. – Ладно, продолжим! У нас нет времени на болтовню.

Перед тем как закрыть альбом, Мэдди еще раз посмотрела на фотографию Фреи. Эта молодая женщина, запечатленная на снимке, смогла убежать из мира зла, самостоятельно преодолеть тысячи миль и построить новую жизнь в незнакомой стране. Она бы не позволила анонимному трусу диктовать ей, как жить. Хороший урок для Мэдди!

Чуть позже они с дедом, прервавшись на часовой ланч, подкрепились странным пищевым набором из его холодильника и шкафа-кладовой: лапшой быстрого приготовления, крекерами из непросеянной пшеничной муки с легким сливочным сыром, картофельными чипсами с коктейльным соусом, консервированными персиками и печеньем с арахисовым маслом.

– Твои мысли чем-то заняты? – спросил дед по окончании ланча. – Ты словно не своей тарелке. Или не в настроении?

– Да нет, все в порядке, правда, – ответила Мэдди. – Просто на работе напряженный период. – Она сочла за слабость сетовать на свои проблемы – в сравнении с тяготами, перенесенными прошлыми поколениями, они показались пустячными. – Расскажи мне еще немного о своей маме, дедуля, – попросила она. – У нее была работа?

– Конечно, – откликнулся дед. – Мать была костюмершей в одной из крупных киностудий. Звучит впечатляюще, но на самом деле это была тяжелая работа. А заработка хватало лишь на то, чтобы оплатить все счета. Мы жили практически впроголодь. В то время я не сознавал, насколько мы были бедны. Хотя… сейчас, когда я оглядываюсь назад, мое детство кажется мне идиллическим. Мы с мамой были счастливы, довольствуясь тем немногим, что имели.

– Значит, она не озлобилась и не испытывала горечи за то, что ей пришлось пережить?

– Если и испытывала, то скрывала это от меня. – Дед порылся в шкафу. —Извини, дорогая, кофе у меня закончился. Попьем чаю вместо него? Ах, нет… Чая у меня тоже нет.

– Ничего страшного. – Мэдди вернула кружки на место. – На обратном пути из пункта утилизации я заскочу в продуктовый магазин и прикуплю там что нужно.

– «Повернись лицом к солнцу, и тени останутся позади», – говаривала мне мать, – продолжил дед. – Смотри вокруг, не замыкайся на себе и не бойся постоять за себя. Этот совет служил мне добрую службу всю жизнь. Возможно, он поможет и тебе.

Смотри вокруг, не замыкайся на себе: эти слова не вылетали из головы Мэдди, пока она помогала деду. Она была настолько поглощена собственными проблемами, что совсем не уделяла времени родным: неделями не общалась с матерью или Беном даже по телефону. Ладно, по крайней мере, сейчас она была здесь и, возможно, могла все исправить.

Еще несколько часов работы – и кабинет деда более-менее очистился, а ее машина заполнилась коробками с книгами и мешками с бумагами. Мэдди опустошила полки высокого застекленного шкафа. Но, открыв двойные дверцы нижнего отделения, с огорчением обнаружила там – задвинутыми к задней стенке – еще две картонные коробки.

– А это что еще? Я думала, мы закончили.

– Понятия не имею, – признался дед. – Давай заглянем в них и узнаем.

Одна из коробок оказалась на удивление тяжелой. Сунув руку внутрь, Мэдди обнаружила в ней деревянный сундучок с металлической ручкой для переноски и скошенной крышкой, скрепленной двумя латунными крючками. Открыв их, Мэдди подняла крышку и увидела блестящую черную печатную машинку с клавишами из слоновой кости, окантованными серебром.

– Глазам не верю! Кто бы мог подумать? – воскликнул довольный дед. – Я считал эту старинную вещицу потерянной.

– Она твоя? – спросила Мэдди.

Разомкнув парочку фиксаторов, она осторожно вытащила машинку.

– Нет, матери, – помотал головой дед. – Сколько же ночей я засыпал под ее клацающие звуки…

– Но ты вроде бы сказал, что твоя мама была костюмершей?

– Гм… Она, должно быть, вела переписку, – туманно ответил дед. – Ну, там счета и всякое такое.

– В самом деле? – вскинула на него глаза Мэдди.

– Мы должны сохранить эту машинку в семье, – заявил дед. – Ты писательница, Мадлен… пусть она будет твоей.

– Спасибо. Мне она очень понравилась.

Мэдди пробежала пальцами по клавишам, к которым прикасалась ее прабабушка, полюбовалась каскадом поднимавшихся и опускавшихся металлических рычажков и повернулась ко второй коробке. В ней лежали киножурналы 1930-1940-х годов: «Daily Variety», «The Film Daily» и некоторые другие. А еще в коробке оказалась стопка фотографий с автографами киноактеров: женщин в мехах и мужчин в вечерних костюмах.

– Не будем их выбрасывать, – решила Мэдди. – Я могла бы продать их в сети для тебя. Или передадим их в какую-нибудь библиотеку.

– Поступай как хочешь, – зевнул дед. – Слушай, дорогая, я подустал. Мне бы вздремнуть чуток. Не возражаешь? Спасибо тебе за все. – Он благодарно сжал руку внучки. – Только я попрошу тебя еще об одном одолжении: отвези меня потом в одно место…

* * *

– Как все прошло? – осторожно поинтересовалась у Мэдди мать, вытерев руки кухонным полотенцем.

– По-моему, хорошо, – ответила она. – Но теперь я понимаю, что ты имела виду под дедулиными странностями.

– Он показал тебе похоронную папку? – спросила Шарон.

Мэдди кивнула.

– Да. А еще он попросил меня отвезти его в «Кафе смерти». Они там сидят и беседуют о конце жизни за чаем с пирожными.

Шарон вздохнула и покачала головой.

– Он одержим. Меня это очень удручает.

– Но дед не выглядит подавленным. И утверждает, что печется о нас – чтобы мы легче пережили его утрату, когда придет время…

Мэдди осеклась: да, дед показался ей бодрым. Даже воодушевленным своими планами на будущее. И все же… Неужели он и впрямь мог думать о смерти с таким хладнокровием? А может быть, он просто старается выглядеть таким бодрым?

– Дедушка собирается помереть? – спросил Бен, материализовавшийся позади матери.

– Нет, конечно же нет, – поспешила пробормотать Шарон, повернувшись к сыну.

– Но он уже старенький, – добавила Мэдди, – и рано или поздно это случится. Дедушка хочет подготовиться.

Шарон бросила на нее хмурый взгляд, но Бен лишь едва кивнул и удалился снова на кухню.

– Он в состоянии понять и справиться с этим, – сказала матери Мэдди. – Дедуля, конечно, перегибает палку. Но мы не можем делать вид, что он бессмертен.

– Пожалуй, ты права. Бен не выносит неопределенности, – согласилась Шарон. – Просто действуй осторожней.

Мэдди последовала за братом в кухню.

– Погляди, что мы нашли в кабинете дедули, – сказала она, выставив на стол пишущую машинку. – Вот такими машинками пользовались люди до появления компьютеров.

Бена озадачило отсутствие экрана, но ему очень понравился звон колокольчика при приближении к концу строки и звук возвращавшейся в ее начало каретки. Машинка нуждалась в замене ленты, и несколько клавиш залипали, когда Мэдди нажимала на них. Но в общем и целом инструмент был в хорошем состоянии.

– Ты поможешь мне разгрузить автомобиль? – спросила брата Мэдди. – Там есть на что еще взглянуть.

Они перенесли коробку в ее спальню и начали распаковывать. Этот процесс – сортировки и распределения предметов по его особой системе – всегда нравился Бену. Он всецело отдавался ему, сосредоточившись только на том, что лежало перед его глазами.

– Этот я не хочу, – заявил Бен, возвратив сестре последний журнал. – Он не такой, как остальные.

Посмотрев внимательней, Мэдди осознала, что это был вовсе не журнал, а выцветший коричневый конверт. Внутри лежала записная книжка в переплете из тисненой кожи, скрепленном ржавым латунным зажимом. Ее страницы были исписаны по-немецки, и содержание рукописного текста осталось для Мэдди полной загадкой. В детстве дед разучивал с ней немецкие слова, но большинство из них она позабыла. Записная книжка походила на дневник: некоторые записи были датированы. Но были в ней и страницы сплошного текста с подчеркнутыми заголовками – то ли статьи, то ли рассказы.

– Что это? – спросил Бен.

– Не знаю, – призналась Мэдди. – Без дедули не обойтись. Только он сможет перевести нам, что здесь написано.

Она попыталась заснуть записную книжку обратно в конверт, но она не вошла в него целиком. В поиске причины Мэдди обнаружила, что на дне конверта застряла черно-белая фотография двух молодых женщин. У девушки справа была дерзкая, андрогинная внешность; ее волосы были очень коротко пострижены на затылке, обнажая длинную, изящную шею, а челка впереди падала на один дымчатый глаз. С открытых плеч струилась шелковая блузка, а с шеи и пояса брюк-шароваров с низкой посадкой свисали нитки жемчуга. Ее рука обвивала шею другой девушки, в которой Мэдди сразу опознала Фрею, хотя на этом снимке та была стройней и моложе на несколько лет, чем на фото, которые Мэдди просмотрела раньше. На Фрее было облегающее черное платье с поясом с кисточкой. И стояла она перед камерой, чуть запрокинув голову назад и подперев одной рукой бедро. Кожа Фреи была белее снега, а глаза также подведены черной тушью. Она выглядела так, словно отчаянно нуждалась в отменном питании и хорошем ночном сне. Обе девушки смотрели прямо в объектив камеры, но выражение их глаз сильно разнилось. Взгляд Фреи был настороженным, тогда как ее спутница глядела на невидимого фотографа вызывающе, задиристо вздернув подбородок.

Мэдди перевернула фотокарточку; на ее оборотной стороне – той же рукой, что и слова на конверте – была выведено: «Violet und ich, der Zaubergarten». «Виолетта и я, «Волшебный сад», – помогло Мэдди понять надпись приложение «Переводчик».

С каждой минутой прабабушка все больше заинтриговывала ее.