Лос-Анджелес, апрель 2024 г.

Вернувшись в купе, Мэдди довольно скоро заснула и лишь смутно – в мороке мертвецкой дремы – осознала, что Кейт рано поутру сошла с поезда. А когда чуть позже Мэдди полностью пробудилась, место рядом с ней было пустым, но кармашек ее кресла оттягивал шарф всех цветов радуги с приколотой к нему запиской:

«Я успела довязать его в последнюю минуту и хочу, чтобы он был вашим. Оставайтесь сильной, Мэдди: мир все еще – хорошее место, и он нуждается в таких людях, как вы».

Обмотав шарф вокруг шеи, Мэдди уловила слабый аромат сандала и ощутила его нежную теплоту, быстро передавшуюся коже. Каким же ужасным человеком она себя показала – вспылившей и неблагодарной по отношению к доброй женщине, которая всего лишь попыталась ей помочь. Потерев глаза, Мэдди выглянула в окно. Поезд уже достиг калифорнийского побережья, и она потянулась за солнцезащитными очками – обозреть простор искрившейся воды, которую ветер покрывал рябью, превращая в переливчатую серебристую мозаику. На отдельных участках железная дорога так близко подступала к кромке берега, что создавалось впечатление, будто поезд ехал по морю. Океан вздымался и опадал в постоянном движении, зыблясь волнами, гребни которых, ударившись о берег, опрокидывались и брызгали пеной, чтобы снова влиться в буруны. Ритм волн был успокаивающим. Мэдди схватила телефон, чтобы сделать снимки, но тут же отложила его и стала просто любоваться пейзажами.

Время тянулось медленно, без событий. Мэдди приняла душ, почитала книгу, подремала, разгадала кроссворд, сходила с сэндвичем из кафе в вагон для туристов, снова подремала, почитала еще. И – наконец-то! – сошла с поезда в теплую лос-анджелесскую ночь. От вокзала было всего несколько минут езды на автобусе до района Сильвер-Лейк, в котором жили мать с братом. Родители Мэдди развелись, когда ей было десять, а Бену пять. Вскоре после этого их отец снова женился и перебрался на Восточное побережье. Мэдди уже несколько лет ничего не слышала и почти не думала о нем: он не проявил себя хорошим отцом, даже когда был рядом. Мать воспитала двоих детей с помощью своих родителей, и дед для Мэдди значил в сотни раз больше, нежели отец. Внезапно ей жутко захотелось увидеться с ним, и это желание даже затмило традиционное чувство вины за утрату (по ее же милости) регулярной связи с дедом.

Мэдди дошла лишь до середины дорожки, когда входная дверь распахнулась и ей навстречу устремился просиявший Бен.

– Он ждал тебя полтора дня, – сказала Шарон, едва ее дети вошли вместе в дом. – Одному Господу ведомо, почему ты не полетела самолетом и не избавила нас от этой пытки.

– Я тоже рада вас видеть, – крепко приобняла мать Мэдди рукой, другой она обнимала Бена.

Она была дома – с жарким в духовке и неизменным укладом: дедовы часы все также тикали в прихожей, перед плитой по-прежнему лежал свернутым лоскутный коврик, а на обшарпанном кухонном столе стоял кувшин с тюльпанами из сада. Заняв свое обычное место, Мэдди позволила себе расслабиться. Пальцы сразу же нащупали зарубку, которую она из озорства вырезала на краю сиденья в одиннадцать лет (по причинам, до сих пор остававшимся для нее загадкой). И за ужином узнала все последние новости, которыми мать не успевала поделиться с ней во время торопливых телефонных разговоров.

– Я попыталась помочь деду с предсмертной уборкой, – посетовала Шарон, – но у меня, на самом деле, мало свободного времени. И потом… мы доводим друг друга до белого каления. По-моему, он просто не сознает, что меня расстраивают его разговоры о смерти.

– Я навещу его завтра. Посмотрим, может, у меня получится хоть как-то вразумить его, – сказала Мэдди.

– Спасибо. К слову, не пугайся, если он поведет себя малость странно, – предупредила мать.

– Что ты имеешь в виду? – решила уточнить Мэдди, но не успела Шарон пояснить, как Бен поднялся из-за стола.

– Я пойду в свою комнату, – объявил он. – Спокойной ночи.

– Бен! – запротестовала Шарон. – Мэдди еще не доела. Сядь и дождись конца ужина.

Проигнорировав призыв матери, Бен убрал свою тарелку в посудомоечную машину (естественно, повозившись, чтобы вставить ее в держатель) и, ни на кого не взглянув, вышел из кухни.

Мэдди приподняла брови.

– С ним все в порядке?

Шарон нахмурилась.

– Он немного не в себе в последнее время. Не беспокойся, это скоро пройдет.

Теперь Мэдди задумалась над поведением брата: за ужином он был непривычно молчаливым. Обычно Бен по несколько раз повторял одни и те же истории, причем с таким воодушевлением, словно рассказывал их впервые. А сегодня Мэдди не услышала знакомых баек. А еще Бен не отреагировал на замечания матери, что было совсем на него не похоже.

– Я загляну к нему попозже, когда он закончит свои дела. Может, он откроется мне, – решила Мэдди.

Вечерний распорядок брата не менялся: он прибирался в своей комнате, раскладывал одежду на следующий день и пересматривал на айпаде «Друзей».

Шарон принесла им обеим еще пива.

– Что мы все о нас да о нас? Как дела у тебя, дорогая? Ты выяснила отношения со Стивом?

– Мы расстались несколько месяцев назад, но это не страшно, – ответила Мэдди. – Облегчение для нас обоих.

– Мне жаль, – погладила ее по руке мать. – Почему ты мне не говорила?

– Я же сказала, что наш разрыв был безболезненным, – пожала плечами Мэдди. – И мне не хотелось тебя волновать.

– Я все равно переживаю за тебя, – призналась Шарон. – Никто из этих твоих бойфрендов… – она произнесла слово «бойфрендов» так, словно они были плодами воображения дочери, – не продержался долго. Должно быть, эта ужасная история с Аароном так повлияла на тебя. Может, тебе стоит проконсультироваться с психологом…

– Мама, пожалуйста! – взмолилась Мэдди. – Когда ты, наконец, уяснишь, что я не желаю об этом разговаривать?

– Жаль, – повторила Шарон. – Какая же я ужасная мать.

– Да, ты такая, – процедила сквозь зубы Мэдди. – Если бы я купила тебя в магазине, то тут же сдала бы обратно и попросила вернуть деньги.

– Я говорю серьезно, – откинула назад свои седеющие светлые волосы Шарон. – Я много думала о твоем детстве в последнее время. Все пыталась понять: верно ли распределяла любовь и заботу между тобой и Беном. Скажи, ты чувствовала себя забытой и обделенной? Меня столько раз не было рядом с тобой.

– Мама, расслабься, все хорошо, – сказала Мэдди. – В некотором смысле Бен даже ограждал меня от излишней опеки – я могла заниматься всем, чем хотелось, пока ты держала его под крылышком. К тому же со мной рядом всегда были бабушка с дедом.

Всего в три месяца от роду Бен перенес операцию на открытом сердце, и весь последующий год мальчик то попадал снова в больницу, то выписывался из нее. Он отставал в развитии от своих сверстников и нуждался в сеансах физиотерапии – по несколько в неделю. И все детство Мэдди мать постоянно возила его по врачам для осмотра и назначения новых препаратов или ради обсуждения дальнейших мер по уходу. Мэдди не могла припомнить, когда впервые услышала слова «синдром Дауна», не говоря уже о «трисомии 21», более официального названия заболевания Бена. Он всегда был для нее дорогим братиком, просто чуть отличным от других детей. Мэдди полюбила его с того самого момента, когда родители принесли малыша из больницы. И брат отвечал ей безграничной преданностью. Иногда они, конечно, ссорились, как все братья и сестры, но ненадолго.

Все те часы, что Мэдди провела, помогая Бену выполнять упражнения, необходимые для нормализации мышечного тонуса и улучшения равновесия, укрепили связь между ними. Как только Бен смог ходить, он начал встречать ее после уроков на остановке школьного автобуса – невзирая на погоду. И засыпал лишь после того, как Мэдди целовала его и желала «Спокойной ночи». Бен раскрыл все лучшие качества в членах их семьи (за исключением отца, к сожалению), научив их быть добрыми и терпеливыми, открытыми для общения с людьми, непохожими на остальных. Брат обладал безмерным обаянием и заливистым смехом, и Мэдди не изменила бы даже волоска на его голове.

Она помогла матери вымыть посуду, посидела с ней немного – силясь не заснуть – на диване, и только после этого поднялась наверх. Когда Бен откликнулся на ее стук, Мэдди открыла дверь, увидела его сидящим на кровати, уже в пижаме, и присела рядом, тщательно выбрав место. Бен терпеть не мог, когда одеяло сминалось.

– Покажешь мне что-то новенькое? – поинтересовалась Мэдди, покосившись на стол на козлах, на котором были аккуратно разложены рисовальные принадлежности Бена.

Он рано выказал талант и страсть к рисованию и год назад, с помощью Шарон, открыл свою фирму по изготовлению поздравительных открыток и футболок с оттисками его рисунков.

Брат помотал головой.

– Все те же птицы и подсолнечники.

Птицы были коньком Бена. На его рисунках они обычно сидели в рядок на проводе – все одинаковые, только одна из них непременно совершала что-то безумное: свисала головой вниз, имела на голове шляпу или татуировку, летела самолетом или ловила сачком бабочек. Иногда Бен добавлял лозунг: «Следуй своим путем» или «Взгляни на мир по-новому». А иногда решал: «Пусть рисунок говорит сам за себя».

– Можно мне посмотреть? – спросила Мэдди, обводя взглядом стол.

Альбом Бена лежал открытым, и ее глаза привлек рисунок, на котором брат изобразил своего типичного персонажа – патрульного с округлой головой и бесформенным носом, сидевшего с согнутыми в коленях ногами в птичьей клетке. Мэдди рассматривала рисунок, пытаясь разглядеть в нем смысл, но не нашла ничего особенного. Только вот… весь рисунок пронизывала печаль.

– Смотри, я привезла тебе кое-что, – сказала Мэдди, заметив торчавший из ее рюкзака радужный шарф.

Кейт точно не возражала бы против того, чтобы она подарила его любимому брату.

Бен торжественно осмотрел шарф, прижал его к щеке и внезапно показался сестре таким беззащитным и уязвимым, что ее сердце сжалось от боли. Каждому из них приходилось бороться с чем-либо, но Бену было тяжелее всего.

Мэдди обмотала шарфом его шею.

– Всякий раз, надев его, ты подумаешь обо мне. И мы будем как бы ближе друг к другу.

– Спасибо тебе!..

Схватив Мэдди за руку, Бен притянул сестру к себе и уткнулся лицом ей в плечо.

– У тебя все в порядке, братишка? – спросила Мэдди, когда он наконец отстранился. – Тебя ничего не тревожит? – рискнула уточнить она.

Ее вопрос, действительно, был чреват нежелательными последствиями: брат часто не мог подобрать нужных слов, чтобы выразить свои чувства, и тщетные усилия приводили его в отчаяние.

– У дедушки есть свой дом. И у тебя тоже. – Бен завязал шарф аккуратным узлом. —Я тоже хочу свой дом.

– Ты хочешь съехать отсюда и зажить своей жизнью? – спросила Мэдди. Брат кивнул. – А с мамой ты об этом говорил?

– Она не разрешает. Это несправедливо.

– Давай я с ней поговорю, – предложила Мэдди. – Это серьезный шаг, Бен. Нам нужно все тщательно обдумать. – Она снова обняла брата. – Но я так горжусь тобой! Мой маленький братик взрослеет.

Шарон всегда удавалось нащупать тонкую грань между поощрением и обузданием сыновьих порывов. Она мягко побуждала Бена к приобретению нового опыта, но не позволяла ему зайти чересчур далеко, чтобы он не пал духом в случае неуспеха. Мэдди были понятны сомнения матери, но разве желание Бена обрести некоторую независимость не было позитивной тенденцией?

Мэдди слишком устала, чтобы размышлять об этом прямо сейчас. «Лучше обсудить это всем вместе завтра», – решила она. И, закинув на плечо рюкзак, прошла по лестничной площадке к спальне, где она страдала, училась и мечтала о своем будущем в юности. На месте постеров с бой-бэндами, когда-то взиравших на нее со стен, теперь болтались порванные лоскуты обоев, а в платяном шкафу до сих пор висела ее старая одежда. Мэдди легла на кровать, достала мобильник, чтобы проверить сообщения, и, не в силах устоять, проверила свои аккаунты в сетях.

Какой-то аноним любезно предупредил ее о новой волне травли. На форуме, призванном уничтожить ее репутацию, Мэдди увидела фотографию Бена, которую они с Шарон запостили чуть раньше – рекламируя его рисунки. Под снимком Паслён оставил очередной гадкий комментарий: «Ее брат дебил. Наверное, мамаша родила его на старости лет». А кто-то еще добавил: «Небось еще пила и курила».

Мэдди резко выпрямилась. Одно дело – нападать на нее. Но теперь хейтеры взялись за ее родных. Они пересекли красную линию! А это слово – «дебил»? Да как они посмели навесить на ее талантливого, веселого и заботливого брата такой обидный ярлык? Как можно быть такими жестокими? Девушкой завладела слепая, иррациональная ярость, которую, увы, некуда было выплеснуть. Окажись сейчас перед нею Паслён, она дала бы ей полную волю.