Берлин, апрель 1932 г.

Адольф Гитлер снова полетел на самолете в очередное турне по стране – чтобы иметь возможность выступать в пивных погребках, ратушах и на стадионах по четыре-пять раз на день. Поездку организовал Геббельс. Перед каждым визитом Гитлера в тот или иной город там приземлялся самолет, полный журналистов, публиковавших на следующий день в своих газетах репортажи и фотографии народных толп, обожающих и рукоплещущих их славному вождю. Гитлер начинал свои речи тихо, почти с печалью в голосе говорил им, как несправедлив к ним весь остальной мир после войны, как немилосердно эксплуатируют свой народ нынешние власти вкупе с евреями. А потом доводил себя до исступления, заверяя собравшихся, что положит конец этому безобразию, если он придет к власти. Обещал – если они дадут ему шанс – защищать трудовой люд и вернуть родине былое величие. Он использовал короткие, запоминавшиеся фразы, которые скандировали вслед за ним люди и которые быстро становились у всех н слуху. Он был на стороне угнетенных и обиженных несправедливостями людей. Он был с ними – пылкий, пламенный, бесстрашный и честный, полная противоположность коррумпированной элите, годами жировавшей за их счет. Не удивительно, что простые люди его полюбили.

Послушать выступление Гитлера на арене берлинского Дворца спорта в Шёнеберге ринулись тысячи, и Фрее, чтобы добраться до дома, пришлось буквально пробивать себе путь в бурлящих людских потоках. Везде, куда бы она ни бросала взгляд, висели плакаты на фонарных столбах и рекламные щиты, призывавшие голосовать за Гитлера. И отряды проходивших мимо штурмовиков размахивали флагами со свастикой, ожидая, что она отсалютует в ответ. Такой же флаг теперь горделиво свисал с балкона их квартиры. При взгляде на него Фрее делалось дурно. И она была уверена, что мать тоже ужаснулась бы, увидев его. Вальтер Грубе расхаживал по их квартире с возродившейся уверенностью, ожидая, что его герой добьется должного признания. И его теперь все чаще можно было увидеть в коричневой рубашке, постукивающим своей дубинкой и играющим наручниками, подвешенными к ремню. Постоялец успел прикипеть к их служанке, и Фрея не раз заставала их вместе на кухне: Грубе забивал ей голову видениями обетованной земли, которая должна была стать их с приходом нацистов к власти. К облегчению Фреи, Хедвига смотрела ему в рот и готова была часами внимать его умствованию, и Грубе начал обращать на нее меньше внимания. Эрнст тоже пребывал в приподнятом настроении. Ведь герр Гитлер до войны тоже работал маляром. Он был человеком из народа.

А между тем штурмовики-коричневорубашечники и вооруженные отряды эсэсовцев рыскали по улицам, терроризируя евреев, коммунистов и всех, кто вызывал их недовольство одним своим существованием. Они устраивали перестрелки по всей стране. Их бесчинства достигли невиданных прежде размахов. В середине апреля нацисты в сопровождении полицейских прошли маршем в коммунистический квартал Гамбурга и открыли огонь: девятнадцать человек были убиты и свыше трехсот ранены. С приближением выборов общенациональная газета опубликовала «Срочный призыв к единению». Подписанный более чем тридцатью учеными, писателями и художниками, он был обращен к представителям Коммунистической и Социалистической партий, которые должны были объединить свои силы и изгнать нацистов из органов власти. Плакаты с этим воззванием были развешаны по всему Берлину, борясь за место на заполненных рекламных щитах.

– Ха! – злорадно воскликнул как-то за завтраком Грубе. – Видите, как встревожились эти дураки? Понимают, что их дни сочтены!

Фрею тоже терзала тревога. Каждое утро она просыпалась с чувством ужаса: дверь в более светлое будущее – уже столь соблазнительно близкое – грозила захлопнуться у нее перед носом. Фрея еще острее, чем раньше, ощущала утрату матери, испытывая безысходное одиночество в квартире, полной симпатизантов нацистам, и тоскуя по общению с Леоном – прежним Леоном. Теперь он тоже стал ей чужим – воспоминание об их последней, неловкой встрече отпечаталось в памяти девушки. И все же… мысль о том, что они навсегда потеряют связь друг с другом, была ей невыносима. Фрее очень хотелось верить в то, что однажды она снова обретет друга.

В отсутствии Леона и Ингрид она доверилась Вольфгангу Бергеру. Теперь он стал ей другом, с которым Фрея могла поговорить и о сочинительстве, и о политике.

– Как вы думаете, Гитлер действительно придет к власти? – спросила она его как-то.

Бергер вздохнул.

– Возможно. Но вот сумеет ли он ее удержать? Как только люди осознают его истинные намерения, они начнут голосовать против него.

– А какие у него намерения, кроме преследования евреев и коммунистов?

– Полагаю, развязать новую войну. – Лицо Бергера стало серьезным. – В этом смысл всех этих маршей, униформы и промывки мозгов в молодежных лагерях. Он учит парней драться и науськивает девушек рожать детей, которые, повзрослев, должны будут обслуживать рейх. Я рад, что больше не преподаю. Нынешние студенты со школы напичканы нацистской пропагандой, их разум отравлен. Есть преподаватели, с которыми они предпочитают не общаться, и книги, которые они не хотят открывать, потому что не желают думать глубже и быть оспоренными. – Бергер покачал головой. – И это именно тогда, когда они должны читать все подряд и самостоятельно решать, что им думать!

– Неужели люди не понимают, насколько опасен Гитлер? – воскликнула Фрея. – Должно же быть что-то, что мы можем сделать, чтобы их остановить!

Она стала ощущать себя в ловушке, настроение постоянно менялось: гнев чередовался с отчаянием. А когда, наконец, наступил день выборов – солнечное воскресенье в конце июля, – Фрея встала раньше всех, чтобы сходить на избирательный участок одной. Ей лишь недавно исполнилось двадцать, это были первые выборы, в которых она имела право голоса, и девушка не хотела, чтобы компания герра Грубе, отца и брата испортила такое знаменательное событие. Фрея всегда так гордилась своей страной – не за ее военную мощь, а за то, что она подарила миру таких титанов, как Бетховен, Вагнер, Альберт Эйнштейн, Бертольд Брехт и Томас Манн. Ее любимый Берлин казался самым замечательным городом на свете, невзирая на крайнюю нищету и безработицу и благодаря своим разнородным жителям – тем людям, что сочиняли музыку, писали картины, стихи и прозу, снимали фильмы, возводили архитектурные шедевры и делали еще много чего полезного. Вот совсем недавно Фрея ходила с Вольфгангом, Маус и Эльке на «Голубой свет», потрясающий фильм с Лени Рифеншталь в роли Юнты – девушки, жившей отшельницей в горной хижине и подозреваемой жителями соседней деревни в колдовстве. Фрейлейн Рифеншталь не только сыграла в этом фильме главную роль, но и сняла его с использованием новаторских технологий, заставивших зрителей затаить дыхание.

– Видишь? Женщины могут все! – сжав руку Фреи, сказала после просмотра Маус. – Нам просто нужно дать шанс.

И Фрея представила себе жизнь, которую она могла бы вести, будь она вольна следовать своим мечтам.

День выборов прошел мирно, несмотря на предсказывавшийся разгул насилия. Берлинцы терпеливо стояли в длинных очередях перед входом в избирательные участки. Проголосовав за социал-демократов, которых Фрея считала наименьшим из зол, она нашла тихий закуток в парке Тьергартен, прилегла на траву и подремала немного на солнышке. По дороге домой Фрея специально прошла мимо кафе, в которое раньше по выходным частенько захаживал Отто с Леоном и другими приятелями. Но так и не повстречала Леона. Послеобеденные часы она провела за сочинением очередного рассказа (запершись в своей комнате), а ближе к вечеру вышла из дома, чтобы присоединиться к Эльке и Маус в «Хаусе Фатерленд», огромном дворце удовольствий на южной оконечности Потсдамской площади.

«Последнее «ура» перед тем, как опустится занавес», – сказала Маус, и Фрее вдруг отчаянно захотелось затеряться в толпе, напиться и танцевать до упаду, не думая о том, что мог им принести грядущий день. Ей захотелось вцепиться в жизнь обеими руками и испить ее до дна – пока у нее еще была такая возможность. Когда она подходила к «Хаусу Фатерленд», темнота уже стала сгущаться; огни на громадном куполе дворца подмигивали ей поочередно – словно находились в движении. В ресторанах, барах и танцзалах на каждом из шести этажей здания могли находиться тысячи людей, и Маус четко проинструктировала Фрею, как найти ее с Эльке в салуне «Дикий Запад». Маус и Эльке были подругами, как узнала со временем Фрея. Они жили вместе в маленькой квартирке над книжным магазином в еврейском квартале города. Руперт, заядлый сплетник, проболтался Фрее о том, что Маус прежде была влюблена, но ее чувства не нашли взаимности. Все было так интересно и чудесно запутанно…

Оказавшись внутри дворца удовольствий, Фрея побежала вверх по пролетам красивой, впечатляющей лестницы. Поднявшись до четвертого этажа, она открыла распашную дверь в американский бар, где негритянский ансамбль наяривал джаз, а бармены обслуживали гостей в ковбойских шляпах. Это место для встречи предложила Маус. Они могли бы выпить вина под виноградными лозами в «Рейнской террасе», где каждый час разражалась импровизированная гроза с раскатами грома и вспышками молний. Но Маус заявила, что ее уже затошнило от Европы, и предпочла Старому Свету Новый.

Они с Эльке сидели за столиком около большого искусственного кактуса с бокалами бурбона в руках. На Маус было длинное платье из золотистого ламе, а Эльке пришла на встречу широких крепдешиновых брюках и бархатном смокинге на голое тело; распущенные волосы девушки ниспадали по спине каскадом волн.

– Фрея! Ну, наконец-то! – перекричала Маус пронзительную музыку. – Мы уж думали, что ты нас кинула.

Как и остальные знакомые Вольфганга, Маус с Эльке, похоже, держали Фрею за свой талисман. Они постоянно брали ее с собой во время выходов в город, интересовались ее мнением об их работах, спрашивали советов касаемо их жизни и проблем и прислушивались к тому, что она говорила. Даже Гюнтер, невероятно хорошо информированный обо всем на свете, и искушенный Руперт, познакомивший Фрею с Вирджинией Вульф и Литтоном Стрейчи и пытавший ее насчет Генриха Гейне.

«А почему нам тебя не любить? – сказала ей однажды Маус. – Ты юная и милая и думаешь, что мы все замечательные. Беспроигрышная комбинация».

И все же порой Фрея чувствовала себя лет на сто старше. Так было и в этот вечер. Опустившись на банкетку, она глотнула виски, бокал с которым подтолкнула к ней по столу Эльке, и ощутила, как тепло побежало внутри. Во дворец удовольствий Фрея пришла в оперной накидке Франца Шварца (которую он когда-то ей позаимствовал и тут же позабыл об этом), надетой поверх маминой шелковой ночной сорочки оттенка слоновой кости (которую Ингрид в свое время превратила в вечернее платье с открытой спиной). Что бы она сказала, увидев дочь сейчас? Фрея закурила сигарету, отбросила назад волосы и отвернулась от своего отражения в одном из многочисленных зеркал, украшавших помещение.

– Проголосовала? – сжав ее плечо, спросила Эльке.

Фрея кивнула.

– Только бы это сыграло роль.

Несмотря на свой мягкий характер, Эльке была коммунисткой, а Маус еврейкой. Так что спрашивать о том, за кого голосовали они, нужды не было.

– И хватит о политике на сегодня, – призвала Маус. – Завтрашний день скоро наступит.

К тому же они не могли услышать даже собственных мыслей. Спасовав перед бойкой музыкой, Фрея откинулась назад и стала наблюдать за парами, которые отплясывали на переполненной танцплощадке, энергично задирая ноги, вращая стопами, хлопая себя по бедрам и вскидывая руки в различных версиях чарльстона и блэк-боттома (танцев, давно вышедших из моды, но почему-то казавшихся сейчас на удивление уместными). Стоило Фрее прищурить глаза, и все танцующие представлялись ей механическими куклами: их лица искажало безудержное веселье, а конечности дергались так, словно из их тел исторгались внутренние демоны. Маус перехватила взгляд Фреи, улыбнулась и покачала головой. Но когда начался следующий танец, они с Эльке встали из-за стола, чтобы тоже оторваться на танцполе.

Фрея заказала новую порцию напитков и, в два счета опустошив свой бокал, расслабилась в алкогольном мороке. Оркестр взял паузу, и под софитом остался лишь один саксофонист. Он заиграл такую завораживающую, трогательную мелодию, что у Фреи слезы навернулись на глаза при виде Эльке, скользившей по комнате в объятиях Маус. Новые подруги стали ей очень дороги. Что ждало их всех в будущем?

А пока к их столику приблизился молодой человек в ослепительно белой рубашке. Вытянув руку, он пригласил Фрею на танец. Она взяла себя в руки и позволила ему увлечь себя в толпу, а потом прильнула щекой к накрахмаленному белоснежному хлопку на его груди и закрыла глаза, воображая, что это Леон.

Ночь прошла как в тумане. В какой-то момент к ним присоединился Руперт. Потом подошли Гюнтер с Вольфгангом. Фрея запомнила лишь отдельные сцены, застывшие во времени: Руперт открывает бутылку с шампанским, и ее пробка взмывает к потолку и отлетает рикошетом от люстры; Маус стоит на столе, как сверкающая золотая колонна; Вольфганг, понаблюдав за ними, поворачивается к ней и торжественно провозглашает: «Мы отплясываем на краю пропасти!» – а потом сползает на пол.

Он оказался прав. На следующий день похмелье Фреи отяготило известие по радио: нацисты получили 230 мест – меньше, чем требовалось, чтобы обеспечить им абсолютное большинство, но достаточно для того, чтобы их партия стала самой многочисленной в рейхстаге.

Жизнь продолжалась, как и должна была. Через несколько недель в небольшой галерее близ дома Маус открылась выставка ее фотографий: мимолетные мгновения повседневной жизни, запечатленных для потомков. Беззубая старушка, танцующая во внутреннем дворике перед заводным граммофоном. Шляпа на земле со скудной мелочью. Дети, вылавливающие монеты из-под сливной решетки. Девочки-подростки, угнездившиеся, как птички, на дымоходной трубе в саду на крыше и слушающие радио. Домохозяйка, ополаскивающая в мойке тарелки и закрывшая глаза, чтобы почувствовать на своем лице лучи солнца. Запряженная лошадьми повозка с молоком, с трудом волочащаяся по мощеной улице. Были там и несколько портретов в технике соляризации. А еще три наложенных изображения обнаженной Эльке, сведенные в одну ошеломляющую картину – главный экспонат выставки.

Фрея помогла Маус придумать названия и короткие истории для многих фотографий – несколько слов, пробуждавших эмоции или подсказывавших зрителю место запечатленного эпизода жизни. Фрею очень тронуло такое доверие к ней Маус. Процесс совместной работы пришелся ей по душе, а сердце переполнила гордость от того, что она смогла внести лепту в организацию выставки. Глядя на свои напечатанные тексты, в рамочках на стене, Фрея испытала приятный трепет.

– Видишь? Лучше Фреи ты бы никого не нашла для этой работы, – сказал Руперт Маус. – Она тонко чувствует подтекст.

Друзья, естественно, пришли на открытие выставки – поднять бокалы за успех фотографини. А потом продолжили его отмечать в квартире Маус и Эльке. Они делали ид, будто все хорошо, но праздничное веселье исподволь подтачивала затаенная грусть.

Вольфганг мрачнел с каждой новой опрокинутой стопкой.

– Как скоро коричневорубашечники разобьют тебе окна и закроют тою выставку? – спросил он. – Делаем ставки! Мое слово: за две недели.

– Не будь таким пессимистом, – пробурчал Гюнтер. – Гитлер еще не баллотируется.

Маус прикоснулась к руке Эльке. Улыбка исчезла с ее лица.

– Вольф прав. Мы с Элке подумываем о переезде в Париж. Это с тобой все в порядке, Гюнтер. Ты блондин, голубоглазый и встречаешься с девушкой. Всем известно, как Гитлер ненавидит гомосеков.

– Нет! – выпалила Фрея, не в силах сдержаться. – Вы не можете уехать! Сейчас, когда мы только сошлись.

Эльке улыбнулась.

– Поехали с нами. А почему нет? Ты могла бы делать костюмы для «Фоли-Бержер».

– Самый прекрасный город в мире уничтожен этими мужланами, – с горечью произнес Руперт. – Я не вернусь в унылую старую Англию. Для меня это смерти подобно. Пожалуй, на очереди у меня Америка. Или Марокко? Танжер по-своему привлекателен.

«Интересно, а Виолетта не собирается уехать? – промелькнуло в голове у Фреи. Что, если Леон уедет вместе с ней? Нет, маловероятно», – утешила себя Фрея. Леон не оставил бы мать одну в Берлине. Да и учебу ему надо было закончить. Сама Фрея тоже не могла покинуть родную страну.

– Должны же быть люди, которые останутся здесь и будут отстаивать правое дело, – сказала она. – Мы не можем позволить нацистам изгнать всех несогласных из страны.

– Вот это сила духа! Вот это настрой! Так держать! – призвал Вольфганг, опустошив свой бокал. – Мы должны держаться вместе и сопротивляться!

– Удачи вам в этом, – с усмешкой пожелал Гюнтер. – Полстраны без ума от Гитлера. Этим людям наплевать на горстку интеллектуалов, тревожащихся за свою свободу творчества.

Вольфганг вскочил на ноги.

– Тогда мы должны их заставить прислушаться к нам! Ведь дело не только в цензуре, хотя и это довольно плохо. Гитлер – зло. Вы читали «Майн кампф»? Он мечтает уничтожить всех, кто не разделяет его извращенные взгляды. И только Господь Бог знает, что будет, если у него появится возможность воплотить эти идеи в жизнь.

– Ой, не драматизируй все так, – скрестил ноги на кофейном столике Гюнтер. – Фон Шлейхер и старая элита могут создать у него иллюзию власти, но будут держать его марионеточные нити в своих руках. Уж будьте уверены в этом. Как только Гитлер поможет им избавиться от коммунистов, они тотчас же вышвырнут его вон. Поверьте мне, я знаю, как все это делается.

– Нет, не знаешь! – Глаза Вольфганга засверкали. – Уверовал, что последнее слово всегда за тобой? Так ведь это другое. Гитлер… он… он маньяк.

Но вечер уже клонился к ночи, а Бергер выпил слишком много, чтобы сформулировать четче свои мысли. И, насупившись, он снова опустился на стул.

Чтобы заполнить неловкую тишину, Фрея обратилась к Гюнтеру с вопросом:

– Вы слышали, что Гитлер завтра собирается проверить новых членов-нацистов рейхстага? В «Кайзерхофе» должно состояться собрание убежденных сторонников партии. Геббельс вроде бы тоже там будет.

«Кайзерхоф» был роскошным отелем в правительственном квартале, напротив Канцелярии. Именно в нем останавливался Гитлер в свои нечастые приезды в Берлин. Поговаривали, что обычно он занимал угловой люкс, окна которого смотрели прямо на офис канцлера, на чье место он метил.

– Откуда тебе это известно? – спросила Маус. – Ты в списке гостей?

Фрея рассмеялась.

– Мне сказал наш постоялец, герр Грубе. Он тоже собрался – засвидетельствовать почтение. Похоже, туда может пойти любой. Честно говоря, и я подумываю. Возможно, это мой единственный шанс увидеть Гитлера вживую.

Эльке передернулась.

– Кому охота?

Это был резонный вопрос. Но Фрея была любопытной: ей и правда захотелось понаблюдать за Гитлером в действии, убедиться в его умении владеть аудиторией и воздействовать на разум окружающих ее людей, а заодно и выяснить, насколько она сама была восприимчивой и внушаемой.

Вольфганг встрепенулся.

– Я пойду с вами. Давайте посмотрим на это исчадие ада вблизи.

– Я слышал что-то в этом роде, – сказал Гюнтер. – Я буду там. Но не говорите больше никому – не хотелось бы, чтобы мероприятие со свободным входом обернулось свалкой и давкой.

К счастью, речи о том, чтобы Фрею в «Кайзерхоф» повел Вальтер Грубе, не зашло. Он решил принять участие в митинге рядом с отелем, непосредственно перед собранием.

Правда, Фрея сказала ему о своем намерении пойти – в надежде увидеть герра Гитлера воочию.

– Приятно слышать, – заметил Грубе, явно удивленный. – Не значит ли это, что вы тоже станете приверженкой партии, фрейлейн?

– Как знать? – уклончиво ответила Фрея, предоставив ему гадать.

Гюнтер попросил ее делиться любой, даже обрывочной информацией, которую мог сболтнуть Грубе. И хотя Фрея по-прежнему не могла себя заставить быть дружелюбной с этим человеком, она все же стала держаться с ним чуть менее враждебно. Герр Грубе уже не вызывал у нее таких агрессивных эмоций теперь, когда у нее появились свой круг друзей и жизнь вне дома и работы.

– Мы тебя почти не видим, – не раз ворчал Отто. – Одному Богу ведомо, где ты пропадаешь. Сдается мне, что ты ведешь двойную жизнь.

Но брат и сам частенько отсутствовал дома по вечерам: Отто начал ухаживать за дочкой строителя, трудившегося над комплексом «Подкова». Лизель во всех отношениях была полной противоположностью Фреи: длинные светлые волосы, заплетенные в косы, скромные платья в цветочек, если не считать синей юбки, белой блузки и тяжелых полуботинок – униформы нацистского Союза немецких девушек, которую она надела перед отъездом в летний лагерь. Лизель было восемнадцать, и она заканчивала учебу в колледже делопроизводства. Внимая каждому слову Отто, девушка смотрела на него мечтательными синими глазами так, словно не могла до конца поверить в то, что он реальный. Скажи ей брат лечь на улице перед трамваем, и она бы без единого вопроса поспешила ему угодить.

Возведение знаменитого жилого комплекса подходило к концу, и Отто, несомненно, положил глаз на прекрасную квартиру, куда можно было бы заселиться вместе с Лизель (и маленькими Отто и Лизелями, которым предстояло народиться на свет). Фрея пыталась ладить с братом в память об Ингрид, но это становилось все трудней и трудней. Девушка не могла забыть то выражение на его лице, с которым он атаковал Леона на пляже, и ей претила та манера, с какой он на пару с Грубе рассуждал о положении в стране, стараясь заглушить криками любое противоположное мнение. Отто заклеймил бы ее новых друзей дегенератами: они с Вальтером частенько высмеивали теплых братьев (как иронично обзывали гомосексуалистов), хотя Фрея чувствовала, что сам Грубе, под стать Руперту, в большей мере восхищался мужским телом, чем женским. Она никогда не верила до конца в его якобы романтический интерес к своей особе. И не раз подмечала, какие похотливые взгляды бросал Грубе на Отто, когда думал, что за ним никто не наблюдал.

* * *

Герр Грубе точно не одобрил бы появления Вольфганга в холле отеля «Кайзерхоф» в тот день. Небритый, с налитыми кровью глазами и взлохмаченными волосами, Бергер пришел в не по сезону толстом, тяжелом пальто, накинутом на ту одежду, в которой был накануне (как будто он в ней и заснул). Фрея даже удивилась, что его пустили в отель.

– Вы хорошо себя чувствуете, Вольфи? – осторожно спросила она. – Не хотите привести себя в порядок в мужском туалете?

– Что? – посмотрел на нее затуманенным взглядом Бергер. – А, ну да, пожалуй. Не закажешь мне бренди?

Фрея нашла укромный столик на двоих у колонны в роскошном холле с высоченным потолком, заказала официанту напитки и огляделась по сторонам. Несколько нацистских чиновников в темных костюмах с нарукавными повязками со свастикой попивали пиво. В сторонке стояла группа зарубежных корреспондентов и фотографов. Они оживленно болтали о чем-то, не сводя при этом глаз с боковой двери – в надежде хоть мельком увидеть герра Гитлера. Чуть дальше Фрея заметила Гюнтера. Тот – верный своему принципу не смешивать работу с развлечениями – поприветствовал ее лишь коротким кивком. А потом она увидела Йозефа Геббельса, мгновенно узнаваемого по мертвенно-бледному, трупному лицу и выраженной хромоте. Геббельс вошел в фойе под руку со своей статуарной супругой. И они сразу завязали разговор с высоким мужчиной в коричневой эсэсовской форме, украшенной золотистой тесьмой и медалями, который до их прихода важно расхаживал по залу.

– Что за человек беседует с Геббельсом? – спросила Фрея у вернувшегося Вольфганга.

– Граф фон Хелльдорф, – коротко ответил тот. – Предводитель берлинских штурмовиков. Это он стоял за тем погромом, что случился на бульваре Курфюрстендамм в прошлом году.

Значит, Виолетта тогда не ошиблась. Фрея вспомнила мужчину в джипе, выкрикивавшего оскорбления в адрес евреев. А сейчас этот человек держался так учтиво и демонстрировал такие изысканные манеры! Невероятно… Вот он наклонился, чтобы расслышать какой-то комментарий Геббельса, и издал тихий, вежливый смешок.

– Пожалуй, это была не такая уж хорошая идея, – в тревоге пробормотала Фрея. – Может, уйдем отсюда? Кто знает, когда появится Гитлер. Может, он вообще не соизволит сюда пожаловать.

– Ты можешь уйти, а я останусь, – сказал Вольфганг. – Ты права: возможно, это наш единственный шанс увидеть врага близи.

По крайней мере, Бергер выглядел сейчас более презентабельно. Но пребывал писатель в странном настроении – рассеянный, нервный, он все время барабанил пальцами по бедру и озирался по сторонам. На лбу Вольфганга проступили капельки пота, но он отказывался снять пальто, лишь время от времени вытирал пот. Время тянулось, и журналисты, устав ждать, начали расходиться – по двое, по трое. А холл отеля заполонили нацисты и любопытные туристы. Вальтер Грубе появился вместе с группой одинаковых, коротко стриженных молодых людей, бросавших презрительные взгляды на быдло вокруг них.

Фрея спряталась за колонну – чтобы ей не пришлось здороваться с Грубе, а тот не увидел бы, что она пришла с Вольфгангом. Выглянув из-за колонны через несколько минут, девушка стала свидетельницей странных сцен, разыгравшихся в быстрой последовательности. Сначала в «Кайзерхоф» вошла пара, которую она меньше всего ожидала увидеть на этом мероприятии. На женщине было платье из зеленого шелка с завязкой на шее, демонстрировавшее ее красивую спину в самом выгодном свете. Мужчина – не столь примечательный, низкорослый и темноволосый – тоже был в вечернем костюме. Толпа разделилась, давая им пройти. И Фрея, не веря собственным глазам, увидела, как Максим Фишер подошел к Геббельсам, поприветствовал их и представил Виолетту. Он поцеловал ручку фрау Геббельс и вовлек ее в разговор, а герр Геббельс стал беседовать с Виолеттой, отведя ее чуть в сторону. Он был известным бабником, невзирая на свою косолапость и невысокий рост. Виолетта слушала его, наклонив голову, с сияющей улыбкой на лице.

Потрясенная Фрея толкнула в бок Вольфганга.

– Ты видел, кто пришел?

Виолетта должна была в этот момент танцевать на сцене «Волшебного сада», а не заигрывать с главным пропагандистом Гитлера.

Бергер не ответил, потому что боковая дверь открылась, и в зал хлынул поток высокопоставленных нацистов в форме с золотистой тесьмой и разноцветными регалиями. Они прошествовали внутрь, как павлины – нелепые (на взгляд Фреи) в своих коричневых спортивных брюках широкого кроя. А затем выстроились в шеренги. Телохранители Гитлера – эсэсовцы в черной форме – наблюдали за этим действом с другого конца зала. Фрея потеряла из виду Виолетту. Но и сама вздохнула с облегчением, когда их с Вольфгангом скрыла от глаз танцовщицы толпа. А потом по холлу отеля разнесся тихий рокот предвкушения. Еще секунда – и по проходу между шеренгами прошагал их вождь. Фрея вытянула шею, но лишь мельком увидела это землистое, воинственное лицо с усами щёточкой, так знакомое ей по плакатам и портрету, висевшему в ее доме в гостиной. Лес рук взмыл вверх, и крики «Хайль!» наполнили воздух.

Фрея не смогла себя заставить сделать то же самое. Но вроде бы никто на нее не смотрел. Девушка повернулась, чтобы заговорить с Вольфгангом, но слова замерли у нее на губах, когда она увидела писателя. Бергер тоже поднял руку, но он не салютовал. А держал пистолет, и ему удалось дрожащими пальцами взвести курок и нацелить его на Адольфа Гитлера.