Берлин, март 1932 г.

Еще одно тягостное Рождество без Ингрид пришло и прошло, и еще одна зима, показавшаяся бесконечной, уступила, наконец, путь до боли прекрасной весне. Германия балансировала на грани перемен, хотя никто не мог сказать, в какую сторону подует политический ветер. Действующему рейхспрезиденту фон Гинденбургу бросили вызов Адольф Гитлер и Эрнст Тельман, кандидат от коммунистов. Гитлер развернул масштабную пропагандистскую кампанию, используя личный самолет для выступления на митингах по всей стране. Однако Гинденбургу удалось пусть и с трудом, но одержать победу. Впрочем, вскоре он был вынужден распустить рейхстаг и назначить на июль новые, внеочередные выборы. Гитлер получил на них треть голосов и тем самым вынудил всех считаться с собой как с серьезным и имеющим вес политиком.

Страна кипела недовольством. Стычки и потасовки случались по самым банальным причинам, а то и вовсе без причины. Люди на улицах торопились как можно скорее добраться до места. Причем старались смотреть себе под ноги: любой косой взгляд на другого прохожего был чреват в лучшем случае проклятием, а в иных ударом кулака под дых или ножа под ребро. Насилие достигло такого накала, что в апреле рейхсканцлер Генрих Брюнинг запретил деятельность СА и СС в Германии – к ярому возмущению нацистов.

Герр Грубе и Отто совсем помешались на приемах борьбы и поддержании хорошей физической формы, до хрипоты подзадоривая друг друга во время боксерских поединков. Грубе увеличил интенсивность своих утренних тренировок, повысив градус отвращения Фреи стонами, испускаемыми от напряжения, и майкой, пропахшей потом. Их противный постоялец был повышен до помощника казначея нацистской партии в Берлине и по выходным неизменно уходил на вечерние собрания и митинги. А еще он начал принимать участие в регулярных патрулированиях городских улиц вместе с СА и теперь ходил в коричневой униформе, с дубинкой и наручниками. Так что успел прочувствовать вкус власти, которой они обладали. И Йозеф Геббельс, гауляйтор и начальник Управления пропаганды НСДАП, теперь обращался к нему по имени (по крайней мере, Грубе так утверждал).

Время от времени Фрея замечала его взгляд на себе, но пока что ее холодной сдержанности и осторожности (как и упорного отказа бросить курить) было довольно для пресечения любых неблаговидных поползновений с его стороны. Находиться в обществе Отто тоже стало для девушки испытанием – воспоминания об ужасном дне на озере все еще были очень свежи. И только один вопрос терзал Фрею: увидит ли она еще когда-нибудь Леона? После той злополучной поездки он, естественно, не приходил к ним в дом, и его имя никогда не упоминалось. Фрея винила во всем Виолетту.

«Лучше бы она осталась в своей Англии, – ворчала про себя девушка. – Так нет же! Принесла ее сюда нелегкая, чтобы перевернуть наши жизни с ног на голову…»

В защиту Виолетты можно было сказать лишь одно: она все-таки сдержала свое слово и познакомила Фрею с писателем, о котором говорила: Вольфгангом Бергером. Его роман «Одна ночь в Берлине» – история отношений между молодой актрисой и богатым предпринимателем – вызвала ажиотаж на литературной сцене после выхода в свет двенадцать лет назад. Фрея находила цинизм книги и отсутствие в ней надежды угнетающими, но проза Бергера, безусловно, была мощной. Однако с тех пор он ничего не опубликовал и зарабатывал на жизнь чтением лекций в Университете Фридриха Вильгельма, пока – год назад – не потерял и эту работу. Фрея подозревала, что все дело было в том количестве спиртного, которое он потреблял. (Хотя и тот факт, что Бергер был евреем, тоже нельзя было сбрасывать со счетов.) Фрея ни разу не видела писателя абсолютно трезвым: даже за утренним кофе он непременно пропускал рюмашку шнапса, а с течением дня его речь становилась все более несвязной, а мысли все менее логичными и последовательными. Впрочем, в моменты наивысшего просветления Бергер превращался во вдохновляющего учителя и лил на сердце Фреи бальзам серьезным восприятием ее сочинительства.

В их первую встречу в кафе на полпути между «Волшебным садом» и квартирой Бергера девушка сильно перенервничала. Бергер выглядел очень внушительным, даже в потертом сюртуке – высокий и стройный, с крючковатым носом, черными волосами с проседью на висках и оспинками на коже. На взгляд Фреи, ему было под пятьдесят. И он бы непременно устрашил ее, если бы не искорки юмора в его темных, проникновенных глазах и теплота улыбки. К тому моменту Фрея уже купила себе пишущую машинку и теперь прижимала к груди свой самый проработанный рассказ, отшлифованный несколько раз и затем старательно напечатанный двумя пальцами.

Бергер кинул взгляд на первую страницу.

– Виолетта говорит, что вы хорошо пишете. Это мы еще посмотрим. А сейчас расскажите мне, что вы читаете.

Поколебавшись, Фрея назвала «Берлин Александрплац» Альфреда Дёблина, который порекомендовал ей прочитать Леон сразу после издания книги три года назад – растянутую, путаную историю о мелком воришке, пытающемся не нарушать закон.

– Хороший выбор, несомненно, – заметил Бергер, – но не оригинальный. Эта книга есть у каждого, кто претендует на звание интеллектуала.

Фрея не претендовала на подобный статус, но ее восхитило то, как Дёблин обессмертил ее город на языке улиц, с пьяными песнями, газетными статьями и библейскими историями, вкрапленными в канву повествования для пущей убедительности. Автор показал ей, что законы и правила могут нарушаться, проза не обязана быть замысловатой, а чувства обычных людей (даже тех, кого относят к низшим слоям общества) заслуживают такого же внимания, как и чувства элиты.

Вольфганг Бергер посоветовал Фрее еще одну новаторскую книгу, только что вышедшую в свет – «Братья по крови» Эрнста Хаффнера, о группе подростков, влачащих жалкое существование на улицах Берлина. И рассказал о романах Ирмгард Койн «Гильги – одна из нас» и «Девушка из искусственного шелка».

– Вы обязательно должны почитать Койн, – сказал Бергер. – Она пишет о женской сексуальности так, как этого никто не делал прежде.

После часовой беседы голова Фреи закружилась, а тело затрепетало, взбудораженное новым ощущением цели. Сочинительство – такое же ремесло, как и любое другое, и в нем нужно практиковаться постоянно, будучи крайне требовательным к себе, – внушил ей Бергер. Когда Фрее удавалось отвести глаза от его лица, она украдкой делала записи в блокноте, спрятанном под столом. Украдкой – потому что Бергер хотел, чтобы она слушала и размышляла, а не копировала его слова механически. До этой встречи девушка сомневалась, что ей стоит писать – не верила в то, что ее рассказы кто-нибудь когда-нибудь прочитает. Но ей всегда нравился этот процесс: это ощущение захлопнутой двери, отгородившей ее от внешнего мира, и пребывания наедине со своими мыслями. Часы пролетали незаметно, пока под ее ручкой оживали герои и места – такие явственные и выразительные, что порой казались реальней людей, окружавших Фрею. Живя с этими вымышленными персонажами в голове, девушка не придавала значения тому, что у нее было мало друзей. В одиночестве она чувствовала, как раскрывалась ее внутренняя сущность. А теперь и Вольфганг Бергер сказал ей, что она на верном пути, и разрешил – даже подстрекнул – следовать этой стезей. В первый раз после смерти Ингрид Фрея ощутила чью-то направляющую руку на своем плече. И лишь одно омрачило ее радость: невозможность поделиться такой замечательной новостью с мамой. Ингрид была бы очень довольна тем, что Бергер проявил интерес к ее дочери.

– Мы еще встретимся? – спросила его Фрея, когда время на ланч истекло и ей стало неловко докучать ему дольше. – Могу я заплатить вам за потраченное на меня время?

За время Бергер денег не взял – благодаря бокалу, регулярно наполнявшемуся, и ей самой, внимавшей каждому произнесенному им слову. Они могли бы встретиться на следующей неделе, в том же кафе и в тот же час, чтобы обсудить ее сочинения, – сказал писатель. И Фрея почувствовала себя очень счастливой, что случалось с ней крайне редко.

– Как вы познакомились с Виолеттой? – поинтересовалась она, уже собираясь на выход.

Вольфганг показался ей неподходящим другом для танцовщицы.

– Нас свел один мой приятель в британском посольстве, – ответил Бергер, перехватив взгляд официантки и заказав еще один напиток. – Виолетта коллекционирует мужчин, как трофеи. Я даже взять в толк не могу, что она собирается с ними делать. – Бергер осушил свой бокал. – Кто-то должен написать историю ее жизни. Вышло бы занимательное чтиво.

Но Фрея предпочла дистанцироваться от Виолетты. Она больше не видела ее вместе с Леоном с тех пор, как натолкнулась на них у кафе в минувшем сентябре. И не знала наверняка, продолжали ли они встречаться или нет. Но недели две назад герр Гольдштейн влетел в середине дня в артистическую уборную и сообщил, что обожатель Виолетты, герр Фишер, заявился неожиданно в клуб и потребовал встречи с ней.

– Судя по всему, Виолетта сказала ему, что ей сегодня предстоит примерка платья, – поведал хозяин клуба. – Я попытался убедить его, что Виолетты здесь нет, но он отказывается уходить. Не могли бы вы подняться наверх и поговорить с ним?

Фрея и фрау Бродски переглянулись.

– Я догадываюсь, где может быть Виолетта, – сказала Фрея.

– Тогда лучше привести ее сюда, да поживей, – добавила фрау Бродски. – Скажу пока Фишеру, что послала ее к башмачнику. Может, он этим удовлетворится.

Не факт, что Виолетта была с Леоном, но попытаться стоило. Выскользнув из клуба через задний вход, Фрея побежала по улицам. Наконец она увидела знакомую синюю дверь на углу парадной шеренги лавок. Подметавший улицу паренек приостановился, оперся на свою метлу и уставился на Фрею. Она поманила его к себе и вынула из кармана несколько пфеннигов.

– Видите вон ту дверь? – махнув рукой, спросила его девушка. – Я попрошу вас постучать в нее, пока кто-нибудь не откроет. Скажите, что у вас срочное сообщение для фрейлейн Виолетты, которое вы должны передать ей на словах лично, с глазу на глаз. И если вам удастся остаться с ней наедине, скажите ей, что герр Фишер разыскивает ее в клубе. Вы все поняли?

Фрея заставила паренька дважды повторить сообщение и только после этого послала его на дело. Мальчик стукнул по синей двери несколько раз, а затем окно на втором этаже распахнулось, и из него высунулась голова Леона. Вскоре открылась и синяя дверь, и паренек, приставив метлу к стене, нырнул внутрь. Фрея отпрянула назад и застыла в ожидании. Через несколько минут ее посыльный вышел из здания, а вскоре из него выскочила Виолетта, на ходу надевая пальто. Ее короткие волосы торчали слипшимися пучками в разные стороны.

Фрея молча пошла в ногу с ней. Виолетта задохнулась от удивления и приложила руку к груди.

– Так это ты! А я-то изломала голову, кто мой ангел-хранитель. Как ты узнала, где меня найти?

Девушка заулыбалась и, похоже, вовсе не испытывала смущения или вины из-за того, что ее застали с любовником.

– Я как-то видела вас с Леоном, – ответила Фрея, шагая вниз по улице. – Тебе следует быть более осторожной. Чтоб ты знала, фрау Бродски собиралась сказать, что послала тебя к мастеру по починке обуви. И твоя блузка застегнута не на те пуговицы.

– Спасибо тебе, – поблагодарила Виолетта, поправляя наряд. – За то, что сохранила это в секрете, и за то, что прибежала сегодня за мной.

– Я сделала это ради Леона, а не для тебя! – выпалила Фрея, нисколько не озаботившись тем, как нагрубила. – Он заслуживает лучшего.

– А я могу рассчитывать на твое молчание? – спросила Виолетта. – Ради него, если не ради меня?

– Конечно, – буркнула Фрея.

Не обменявшись больше ни словом, девушки быстро дошли до клуба. Отойдя в сторону, Фрея понаблюдала за тем, как Виолетта медленно, фланирующей походкой вошла в дверь (будто ей было наплевать на все на свете) и приготовилась изобразить удивление при виде Максима. Фрею обуяло желание раскрыть Леону глаза, рассказать парню о том, что любимая обманывала его. Но в ушах зазвучали слова матери: «Никогда не предавай доверие и не опускайся до сплетен. Ты не представляешь, что происходит в жизни других людей, поэтому не вмешивайся в их дела». Насколько Фрея знала, Виолетта уже рассказала Леону о своих отношениях с Фишером. Но что это были за отношения? Фрея только предполагала, что Виолетта и Фишер были любовниками. Но утверждать это точно она не могла. Похоже, ею двигала ревность. Скорее всего. Признав это, Фрея решила держать язык за зубами.

Зато теперь они с Виолеттой были квиты: Фрея отплатила танцовщице за знакомство с Вольфгангом Бергером, преобразившее ее до неузнаваемости. Бергер не только учил девушку сочинительству, но и ввел ее в круг писателей и художников, которые собирались в разных барах Шёнеберга и до поздней ночи, а то и до рассвета пили, сплетничали и дискутировали о чем-нибудь. Поначалу Фрея, не зная его истинных мотивов, держалась настороженно. Но оказалось, что Бергер не преследовал никаких задних умыслов. Он хотел от Фреи лишь одного – готовности учиться и преданности своему ремеслу. Бергер был чрезвычайно общителен и ничего так не любил, как стоять с бокалом вина в центре толпы и разглагольствовать или, откинувшись на спинку стула, наблюдать за тем, как завязывались отношения между людьми, которые никогда бы не узнали о существовании друг друга, если бы он их не познакомил. Особенно за молодыми, – признался он однажды Фрее. Энергия молодости вдохновляла его.

При всем при том Бергер был строгим, даже суровым учителем. В их вторую встречу сердце девушки замерло, когда он вернул ей страницы рассказа со множеством помет на полях и перечеркнутыми целиком абзацами.

– Не смотрите на меня так удрученно, – рассмеялся он над выражением ее лица. – Я не стал бы тратить свое время, не имей вы талант.

Читая его комментарии, Фрея осознала, что Бергер точно определил драматический фокус ее рассказа и подсказал, как усилить его воздействие. А также вычеркнул те несущественные подробности, которые лишь ослабляли напряженность повествования.

– Видите вот здесь? – указал он на абзац, который Фрея вымучивала часами. – Вы слишком усердствуете в объяснениях, что и как. Подсказываете читателям, что думать. Предоставьте им самим делать умозаключения. Неоднозначность, двусмысленность ситуаций и реплик героев только подогревают читательский интерес. Рисуйте картину так ярко, как можете, но не анализируйте ее так дотошно.

К тому моменту Фрея уже начала читать Ирмгард Койн и сразу поняла, что имел в виду Бергер. В ту ночь она не спала до рассвета, переписывая свой рассказ – пока не заснула с ручкой в руке и чернильной кляксой на одеяле. Фрея по-прежнему жила в отчем доме, засыпала в той же кровати, что и в детстве. Но теперь ей все виделось по-другому: новая, интересная жизнь стала представляться девушке досягаемой. Возможно, она не нашла любовь, но у нее было искусство. Книги, рекомендованные ей Бергером, Фрея брала в библиотеке или покупала у еврея-книготорговца в Шарлоттенбурге, если средства позволяли, а в библиотеке за книгой была очередь. Ей пришлось дисциплинировать себя, иначе она бы спустила все деньги на книги или на счета в кафе и барах. Ее заначка на побег росла, но медленно. Нужно было вытерпеть хотя бы еще один год, прежде чем она смогла бы позволить себе самостоятельную жизнь.

* * *

В ту субботу Вольфганг (как Фрея звала теперь писателя по его просьбе) пригласил ее на встречу со своими друзьями из творческой среды. И после работы она направилась в расположенный поблизости бар. Фрея оказалась на несколько лет моложе собравшихся, но это не имело значения – особенно после нескольких бокалов. Вольфганг представил ее как новый и многообещающий голос в литературе, и Фрея почти поверила ему, хотя прилично оробела, чтобы много говорить, и большую часть времени провела, глазея по сторонам и прислушиваясь к разговорам, становившимся все более бурными. Бар был полон типичных представителей богемы – женщин в брюках свободного покроя (в каких была и она) или атласных платьях на бретельках и длинных шарфах с бахромой; длинноволосых мужчин в рубашках и жилетах без пиджака, жестикулировавших сигаретами или игравших в шахматы. И она, Фрея, очутилась в самом центре богемного раута – за самым интересным столиком из всех. Ее усадили между миниатюрной щеголеватой женщиной-фотографом, которую все именовали Маус (вздернутый носик и круглые, ясные глаза, и правда, придавали ей схожесть с мышкой) и Рупертом, английским писателем с каштановыми волосами, зачесанными назад, в очках в роговой оправе и характерным выражением лица человека, пресытившегося жизнью. Маус готовила фотографии к осенней выставке и захотела, чтобы Руперт помог ей с названиями и, по возможности, короткими стихами для каждого раздела.

– Дорогая, но это твое художественное видение, не мое, – с манерной медлительностью протянул тот. – Твой взгляд слишком мягкий и женский. Если бы ты сфотографировала несколько красивых мальчиков, я бы тоже вдохновился. – Кивнув на Фрею, Руперт добавил: – Попроси новую протеже Вольфа придумать что-нибудь.

– Я с удовольствием посмотрела бы ваши работы, – сказала Фрея. – Это очень интересно.

Маус экспериментировала с соляризацией – техникой, направленной на превращение негативного изображение в позитивное. Достигался такой эффект путем повторной засветки проявленных негативов. В результате темные области вымывались, а другие обретали большую рельефность, очерченные черным. Рядом с Маус сидела Эльке, изящная танцовщица с распущенными темными волосами и выражением лица безмятежной Мадонны, а подле нее журналист Гюнтер, рассказывавший Вольфгангу о параде штурмовиков горной резиденции Гитлера рядом с городком Берхтесгаден, репортаж о котором он только что написал для своей газеты.

– Это было гипнотическое зрелище: поток людей в униформе, как огромная коричневая змея; сапоги, отбивающие ритм, и толпа полуобезумевших в своем ликовании людей. Им хватало одного взгляда на своего вождя, чтобы прийти в неистовое исступление. Можно было подумать, что им явился Мессия. Одному Богу ведомо, что будет, если нацисты получат больше мест в июле.

Запрет на деятельность СА и СС был недавно отменен – благодаря сделке между Гитлером и амбициозным армейским генералом Куртом фон Шлейхером, также рвавшимся к власти. И произошло это как раз вовремя, чтобы нацисты выступили на грядущих выборах как разрешенная законом партия.

Фрея подалась вперед, чтобы привлечь внимание Гюнтера.

– Наш постоялец – закоренелый нацист. Он помощник казначея в Берлине и близко знаком с Геббельсом. Так, во всяком случае, он говорит.

– Да что вы? – Гюнтер тотчас же засыпал ее градом вопросов, а затем добавил: – Мне хотелось бы узнать всю подноготную герра Геббельса. Он ведь тоже писатель, вы в курсе? И журналист.

– Я в курсе, – передернулась Фрея.

Вальтер Грубе подписался на «Атаку», берлинскую газету, основанную и редактируемую Геббельсом, и постоянно оставлял в гостиной свежие выпуски. Однажды Фрея по ошибке пролистала страницы этой газетенки – она кишела нацистской пропагандой и буквально сочилась ненавистью к евреям.

– Как вы думаете, ваш постоялец не откажется побеседовать со мной? – спросил Гюнтер.

– Возможно…

Но Фрее не хотелось просить Грубе. Если бы этот человек узнал, что она рассказала о нем кому-то, он мог подумать, будто все-таки производил на нее впечатление. От одной этой мысли ей сделалось тошно.

«Слишком поздно», – пожалела Фрея о том, что вообще упомянула о постояльце.

К счастью, от необходимости вдаваться в подробности ее избавило появление Виолетты. Танцовщица профланировала по бару в малиновой шелковой пижаме с белой орхидеей в петлице.

– И снова привет, – бросила она Фрее, словно не прошло и часа с тех пор, как они пересеклись в «Волшебном саду». – Рада встретить тебя здесь. Я заскочила ненадолго, дела не позволяют побыть подольше.

После неожиданного визита герра Фишера девушки старались держаться на расстоянии, так что танцовщица жаждала видеть Фрею не больше, чем та ее.

Виолетта обошла вокруг стола, расцеловала каждого в обе щеки и втиснулась рядом с Рупертом.

– И что ты думаешь о нашей маленькой костюмерше? – спросила она Вольфганга, вставляя сигарету в мундштук из слоновой кости. – Я была права, отправив ее к тебе?

Виолетта одарила Фрею натянутой улыбкой.

– Я не бандероль, – угрюмо прошипела Фрея, сознавая, что должна быть благодарной Виолетте за знакомство с Бергером, но не в силах признать это на словах.

– Еще как права. Ты настоящая оригиналка, – поднял бокал в честь танцовщицы Вольфганг.

Виолетта, отвернувшись, завела оживленный разговор на английском с Рупертом, допивавшим джин. Он пробыла в баре еще минут двадцать, флиртуя с Вольфгангом, поддразнивая Маус и пытая Гюнтера о Берхтесгадене. А потом снова осыпала их поцелуями и упорхнула куда-то.

– Пошла разбить еще несколько сердец, – прокомментировал Руперт, а Маус и Эльке обменялись многозначительными взглядами.

– Виолетта на миссии, только не возьму в толк какой, – проводил девушку взглядом Гюнтер. – В ее прелестной головке гораздо больше потаенных мыслей, чем вы думаете.

– Ей нравится обожание мужчин, и на, как правило, добивается своего, – заметила Маус. – Возможно, именно поэтому она хочет стать актрисой.

– Я так понимаю, что герр Фишер прослышал о благоприятной перспективе в Америке, но она в том не заинтересована, – сказал им Гюнтер. – Предпочла остаться в Германии.

– Ты полагаешь, Виолетта влюблена в него? – спросила Эльке, широко распахнув свои большие карие глаза, тогда как все остальные прыснули со смеху.

– Виолетта? Влюблена? – ухмыльнулся Руперт. – По-моему, она выжидает. Хочет посмотреть, придет ли к власти Гитлер и расчистит ей путь. Я знаком с ее родными в Англии. Они все законченные фашисты, и у них наверняка имеются связи.

Ревность Фреи к танцовщице (а она была вынуждена признать, что испытывала именно ее) переросла во что-то сродни неприязни. Да, она никогда не слышала, чтобы Виолетта поносила евреев или восхваляла Гитлера, но она, без сомнения, не преминула бы использовать нацистского вождя, представься ей такая возможность.

Маус толкнула Фрею в бок.

– Бьюсь об заклад, работать с Виолеттой – сущий кошмар. Давай, изобличи ее, можешь не скупиться на эпитеты.

Но Фрея только рассмеялась и потрясла головой. Эмоции, которые вызывала у нее танцовщица, были слишком сложными и сильными, чтобы делиться ими с людьми, которых она едва знала. Да, по правде говоря, и со всеми остальными. Гюнтер закурил и, прищурившись, посмотрел на нее сквозь облачко дыма – ожидая, что она скажет. Фрея встретилась с ним взглядом, но удержалась от комментариев.