Лос-Анджелес, апрель 2024 г.

Мэдди и Бену было что рассказать Шарон в тот вечер за ужином.

– Ева тоже художница, – поделился с матерью Бен. – Она говорит, что я могу приходить и рисовать в ее студии когда захочу. А еще она обещала показать мне, как делать коллажи.

– Это хорошо, – сказала Шарон, посмотрев на дочь. – А какая она из себя – эта Ева?

– Замечательная, – ответила Мэдди. – По-моему, она и правда нравится деду. У них много общего помимо разговоров о смерти. Ева изъявила желание помочь дедушке с изучением истории его семьи.

Шарон подала Бену тарелку, доверху заполненную макаронами с запеченным перцем.

– Мне захотелось познакомиться с ней. Пожалуй, я позвоню ей, и мы согласуем время визита. А потом я могла бы подвезти тебя туда.

– Я поеду на автобусе, – заявил Бен. – Остановка за углом ее дома. Я не ребенок, мама.

Ложка Шарон зависла в воздухе. Помолчав, она сказала:

– Ты почти не знаешь эту женщину. Я действительно хотела бы пообщаться с ней, прежде чем вы начнете проводить время вместе.

– Но почему? – повысил голос Бен. – Она же моя подруга, не твоя.

– Не груби матери! – сорвалась Шарон, и краска бросилась ей в лицо.

Установилось тягостное молчание.

– Поешь салату, – протянула матери миску Мэдди. – Он выглядит аппетитно.

На несколько минут они всецело сосредоточились на еде. Насупившийся Бен возил макаронные трубочки по тарелке. Шарон метала на него сердитые взгляды.

– Кстати, – заговорила наконец Мэдди. – Дедуля упомянул о каком-то чемодане со старой одеждой. Он думает, что ты его забрала, когда он освобождал свой дом на Ист-стрит. Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Что? – Глаза Шарон медленно сфокусировались на лице дочери. – Чемодан? Нет, не помню. Бо'льшую часть старой одежды деда я сдала в «Гудвилл». Тебе надо посмотреть в подвале. Если я не выбросила чемодан, он может быть только там. Но особо-то не надейся.

– Мама!

Мэдди возлагала большие надежды на этот чемодан. Когда почти не за что было зацепиться, сама мысль о нем грела душу.

– Я наелся, – отрывисто бросил Бен, отодвигая стул. – Пойду в свою комнату.

– Но ты почти ничего не съел! – воскликнула Шарон.

– Я не голоден.

Бен встал из-за стола, сгреб остатки еды со своей тарелки в мусорное ведро и вышел из комнаты, не взглянув ни на мать, ни на сестру.

Шарон отложила нож с вилкой и тщательно вытерла губы салфеткой.

– Ева угостила нас пирогом, так что мы и правда сыты, – сжав ее руку, сказала Мэдди. – Но все было вкусно, мама.

Глубоко вдохнув, Шарон опустила глаза на стол.

– Мне потребовалось больше времени, чтобы сблизиться с Беном, нежели с тобой. Он долго пролежал в отделении интенсивной терапии, и иногда я просто заставляла себя его навещать в ущерб общению с тобой. Лишь когда мы забрали его домой, любовь взяла свое и я смогла стать хорошей матерью для вас обоих. Я поклялась, что заглажу свою вину перед ним за эти ошибки и сделаю все возможное, чтобы обеспечить ему лучшую жизнь, которую он только мог себе представить. Такова была моя миссия на протяжении двадцати трех лет. Как я могу остановиться сейчас?

– И ты здорово преуспела, – сказала Мэдди. – Разве ты сама не видишь? Именно потому, что ты такая удивительная, потрясающая мама, Бен обрел уверенность в том, что может жить самостоятельно.

– Но он такой восприимчивый и ранимый!.. – Вскинув встревоженные глаза, Шарон встретилась взглядом с дочерью. – Мне невыносимо думать, что чужие люди будут пользоваться им в своих интересах. Взять, например, эту Еву. Вы и виделись-то с ней всего раз.

– На самом деле дважды, – поправила ее Мэдди. – Она тоже была в «Кафе смерти».

Шарон содрогнулась.

– Это мало обнадеживает. И надо же было так напичкать Бена пирогом, чтобы отбить у него аппетит к ужину!..

– Мама, перестань. – Мэдди взяла руку Шарон. – У Бена здоровое питание, и кусок пирога ему не повредит. Ева – пожилая женщина, которая и мухи не обидит, и все видят, что она добрый человек и интересная личность. Бену понравились ее сад и студия. Он был там так счастлив.

– Счастливее, чем здесь, ты хочешь сказать? – спросила Шарон, ощетинившись.

– Да, если честно, – ответила Мэдди. – Во всяком случае, в тот момент. Послушай, мама, Бен действительно уже не ребенок. Мальчик вырос, и он обязательно захочет то, что есть у других. Он же не слепой и все видит. Возможно, он даже захочет снова с кем-то встречаться.

– Но ты же знаешь, чем это может обернуться, – простонала Шарон.

Годом раньше Бен начал встречаться с Руби, милой девушкой с синдромом Дауна, с которой он познакомился в летнем лагере. Они вместе ходили в кино, в боулинг и в кафе, пока Бен не узнал, что милая Руби встречалась параллельно с еще несколькими ребятами из лагеря. И не пожелал делить ее с кем-то еще.

Мэдди рассмеялась.

– Мама! То, что ничего не вышло в тот раз, не значит, что Бен должен навсегда отказаться от общения с девушками. Вспомни, сколько я наделала ошибок за свою блестящую карьеру знакомств с молодыми людьми.

Шарон натужно улыбнулась.

– Наверное, ты права. Да и Бен стойко выдержал этот удар. Он не сильно переживал разрыв с Руби.

– Совсем не переживал. Бен верит в себя, мама. И в этом твоя заслуга. А теперь мы в свою очередь просто должны поверить в него.

Шарон посмотрела ей прямо в глаза.

– Ты на самом деле полагаешь, что Бен сможет жить один?

– Не знаю, – пожала плечами Мэдди. – Но я знаю, что он будет несчастен, пока мы не дадим ему попробовать.

Очистив тарелки от остатков пищи и загрузив их в посудомоечную машину, Мэдди поспешила спуститься в подвал, чтобы поискать в кладовке мифический чемодан, который мог существовать лишь в дедовом воображении. Найти там что-то было титанической задачей, но мысль о том, что ей удастся обнаружить хотя бы маленькие подсказки для разгадки тайны ее немецкой прабабушки, подстегивала Мэдди. Стеллажи вдоль стен были забиты контейнерами. Пол тоже был заставлен почти до самого потолка коробками и вещами. Мэдди пришлось перетащить большинство из них в коридор – чтобы расчистить проход. В этой кладовке хранилась память об их совместной жизни – елочные игрушки и гирлянды, которые Шарон из года в год доставала под Рождество, чтобы украсить елку, а затем снова убрала; клеть, в которой они держали щенков; корзины для пикников, рыболовные сети, доски для серфинга, теннисные ракетки, скакалки и сдувшиеся мячи из их детства; трехколесный велосипед, на котором Бен катался до подросткового возраста. Сколько же сил, каких трудов стоило матери, чтобы их вырастить и радовать их праздниками и подарками, которые они принимали как должное. И Шарон все это делала практически в одиночку. Не удивительно, что ей было нелегко отпустить детей в самостоятельное плавание.

Расчистив проход, Мэдди встала, подбоченившись, в центре кладовки и стала изучать наклейки с маминым почерком на пластиковых ящиках и контейнерах: должны же быть где-то убраны чемоданы? Хотя… Когда Шарон в последний раз куда-нибудь путешествовала? Мэдди как ни старалась, так и не смогла припомнить.

– Как успехи? – слетел по лестничным ступенькам голос матери, а вскоре следом за ним показалась и сама Шарон.

– Не особо, – ответила Мэдди. – Я не вижу здесь никаких чемоданов.

– Подними глаза, – сказала мать. – Подожди, я дам тебе стремянку.

– Как ты вообще достаешь до верхних полок? – удивилась Мэдди, всматриваясь в глубь проволочного стеллажа, прикрученного к потолку, который нависал над ее головой, как приземляющийся космический корабль.

– С трудом. – Шарон сняла с крюка на стене стремянку и, раскрыв ее, подставила дочери. – Черт возьми, Мэдди, ты перевернула здесь все вверх тормашками. Надеюсь, это не напрасно.

– Пан или пропал, – пробормотала Мэдди, отодвинув вещевой мешок и закашлялась от пыли, окутавшей ее облачком. Потом она вытащила большую сумку на колесиках, заслонявшую ей обзор, и передала вниз матери. – Возьми ее на минутку.

Благодаря этому маневру Мэдди получила свободу действий. И стала энергично передвигать спортивные сумки, рюкзаки и дорожные несессеры, громоздившиеся на полке. И наконец она увидела его – маленький, обтянутый коричневой кожей чемоданчик с усиленными углами, металлическими замочками и потертой ручкой.

– Есть!

Сердце Мэдди скакнуло, стоило руке прикоснуться к нему.

Это явно был искомый чемодан, остальные, пусть и повидавшие виды, закрывались на молнии, были снабжены колесиками или современными пластиковыми вставками.

– Обещаю: я все уложу обратно, как было, – заверила Мэдди мать, почти скатившись со стремянки. – Давай отнесем этот чемодан наверх и вместе осмотрим его содержимое.

– Нет, начинай одна, – возразила Шарон, отступив в сторону и пропустив дочь. – Если ты здесь приберешься, я потом ничего не найду.

Судя по весу, чемодан пустым не был. Мэдди занесла его в гостиную, положила на ковер и, распылив антикоррозийный спрей, принялась ковырять заржавевшие металлические замки кухонным ножом. В конце концов ей удалось их вскрыть и поднять крышку. Нос уловил слабый запах нафталина и плесени. Внутри Мэдди обнаружила лист папиросной бумаги, пожелтевший и крошащийся от времени. Раздвинув его неуклюжими пальцами, она увидела несколько женских нарядов: парочку крепдешиновых платьев с заниженной талией и оборками по вороту и подолу, вечернюю накидку с воротником «Пьеро» из полосатого шелка, три блузы с защипами и рядком крошечных жемчужных пуговок и золотистый парчовый халат со шнурком с кисточкой вместо пояса. Мэдди вытряхнула все наряды аккуратно, с почтительным благоговением, восхищаясь строчками из мелких изящных стежков и отложила на время в сторону – чтобы изучить детальнее чуть позже. Одежда выцвела и была сильно помята, но все еще цела.

А между слоями ткани Мэдди обнаружила реликвию, которая заинтриговала ее еще сильней: акварель в рамке, завернутую в другой лист папиросной бумаги, настолько ветхой, что она рассыпалась в ее руках. На картине был запечатлен большой дом, построенный из камня медового цвета и стоявший посреди парка, с темным лесом на заднем плане. «Бичвуд-Грейндж» – гласила подпись под изображением. Поиск в телефонном приложении принес быстрый результат: название Бичвуд-Грейндж носила усадьба в Оксфордшире (Англия), которой с восемнадцатого века владело семейство Фрамли-Чамберс. Что могло это место значить для Фреи? А это точно был ее чемодан. Об этом свидетельствовала надпись на внутренней стороне крышки: «Фрея Амзель, Хольштайнер Уфер 40, Берлин». Выходило, что прабабушка Мэдди провела энное время в Англии. Но верна ли была догадка Мэдди?

Помимо акварели Мэдди нашла в чемодане щетку для волос с серебряной спинкой и ручное зеркальце (оба сильно потускневшие), пару кожаных тапочек на плоской подошве и самый обворожительный предмет из всех – прямоугольную шкатулку для украшений, покрытую черным лаком и инкрустированную жемчужными птичками и бабочками. Внутри шкатулка была выложена красным бархатом. Только находились в ней не украшения, а кое-что гораздо более ценное (по мнению Мэдди) – пачка писем. Некоторые из них так и оставались в своих оригинальных конвертах. И адресованы они были мистеру Л. Колю из Шерман-Оукса в Калифорнии. Мэдди с трепетом извлекла из первого конверта листок тонкой бумаги и начала читать.

– Так ты нашла что-нибудь значимое? – поинтересовалась Шарон, поднявшаяся из подвала наверх минут через тридцать. – Надеюсь, это стоило того, чтобы перевернуть всю кладовку вверх дном. – Мать огляделась по сторонам. – А теперь и гостиная выглядит так, словно в нее угодила бомба.

– Извини, – пробормотала Мэдди. – Я сейчас приберусь.

– Эти наряды прелестны. – Мать приложила к себе одно из платьев. – Интересно, они мне подойдут? Хотя нет. Они слишком ценны, чтобы их носить. Не хватало еще заляпать их соусом барбекю.

– А ты видела дедушкину мать? – спросила Мэдди.

– Раз или два, – ответила Шарон. – Только я ее не помню. Она умерла, когда я была маленькой.

Мэдди кивнула и снова обратила глаза на письмо, которое держала в руке.

– Что это? – Встав на колени, мать заглянула через ее плечо.

– Письмо от дедушкиного отца во время войны. Только вот…

– Только вот что? – улыбнулась Шарон. – Ты такая загадочная. Давай уж выкладывай.

Мэдди поколебалась, не зная, как продолжить. Да и нужно ли было? Но ей захотелось кому-то довериться.

– На днях дед мне сказал, что он родился в конце сорок третьего года, благодаря чему избежал призыва в армию и не оказался во Вьетнаме, как многие ребята, родившиеся в сорок четвертом и позже.

– Все так, – подтвердила Шарон. – Он родился пятнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок третьего года. Я случайно узнала пароль от его компьютера.

– Но эти письма датированы с июня сорок второго по август сорок третьего, а вскоре его отец был убит, – испытала странную тревогу Мэдди. – Если люди воевали в другой стране, они ведь не могли вернуться в Штаты до ее окончания, разве не так? Я всегда полагала, что даже отпуск, если им его давали, они проводили на местах, а не дома.

– Да, так и было. – Шарон переменилась в лице. – О господи, я поняла, к чему ты клонишь.

– И ни в одном из этих писем нет упоминания о ребенке, – кивнула Мэдди на конверты, разложенные вокруг нее. Письма были написаны на английском – вероятно, для того чтобы цензор их пропустил. – Даже в тех, что датируются летом сорок третьего. Дедушкин отец не мог не знать, что его жена ждала ребенка.

Шарон присела на корточки.

– Возможно, она хотела сообщить мужу о ребенке при личной встрече, по его возвращении домой. Или же решила подождать наверняка и открыться на позднем сроке беременности.

– Но она тогда уже была на шестом месяце. Мама, взгляни в лицо фактам: она не захотела сообщать мужу, потому что отцом был не он! Других объяснений я не нахожу.

Несколько минут они просидели в молчании.

– Дед, должно быть, этого не знает, – сказала наконец Шарон. – Он обожал свою мать. Убери эти письма обратно в конверты и забудь о них.

– Думаешь? – нахмурилась Мэдди. – А я не знаю, как лучше поступить. Дед решил восстановить историю семьи, и ему будет помогать в этом Ева. Что, если он услышит правду от чужого человека, а потом узнает, что нам уже все было известно?

– Просто отложи эти письма на время, – посоветовала дочери Шарон. – А этой Еве скажи, чтобы занималась своими делами, а в чужие не лезла. И постарайся чем-нибудь отвлечь деда от этой затеи. Уж лучше еще раз сходить с ним в «Кафе смерти» или на экскурсию по кладбищу.

– А с другой стороны, – озвучила свои размышления Мэдди, – возможно, нам удастся выяснить, кто его настоящий отец. У деда могут быть сводные братья или сестры, племянники и племянницы. Разве это не здорово? И потом, это ведь и твои родственники, мама. Тебе не хочется их найти?

– Нет, не хочется, – мрачно отрезала Шарон. – И мне не хочется расстраивать отца. В его возрасте любое потрясение может убить. Говорю тебе, Мэдди, сохрани эту информацию в тайне. Держи язык за зубами!

Мэдди наблюдала за тем, как мать сложила платья – быстрыми, сердитыми движениями. У них снова вышло разногласие. Мэдди претило знать что-то важное о происхождении деда и утаивать это от него. Разве дедушка не заслуживал услышать правду, какой бы горькой она ни была? А если дневник его матери все равно ее вскроет?