Лос-Анджелес, апрель 2024 г.

– Ух ты! – воскликнула Мэдди, озираясь по сторонам. – Мы словно попали в совершенно иной мир!

– Он волшебный? – спросил Бен.

Ева рассмеялась.

– Мне нравится так думать.

Ее сад представлял собой джунгли в миниатюре, расцвеченные мерцавшими тенями и пятнами солнечного света. Над их головами колыхались широкие листья пальм, а кирпичная дорожка под ногами, обрамленная мозаиками, петляла между травными рабатками, папоротниками и сочными суккулентами. Гул транспорта здесь был едва слышен, и на него чарующе накладывался звук воды, струившейся по камням в водоем, и хрустальный перезвон колокольчиков, свисавших с ветвей. И куда бы ни падал их взгляд, повсюду между растениями стояли оригинальные статуи мифических существ с когтями, чешуей и рогами, сделанные из мусорных отходов. Крошечные пластмассовые звери, головы кукол, игрушечные машинки, сплющенные жестяные банки, кольца-открывашки, крышки бутылок и множество других обломков и фрагментов разных вещей, отправляемых на помойку, здесь были скомпонованы по цвету и скреплены проволокой, превращенные в больших, дружелюбных монстров.

Только Мэдди задумалась о том, кого ей напоминали эти скульптуры, как Бен воскликнул:

– Так вот где живут чудовища!

И она сообразила: ну, конечно, это же персонажи его любимой детской книжки с картинками. Шарон даже cшила ему костюм волка, который брат заносил до лохмотьев.

– Да, правда, – подтвердила польщенная Ева. – Мне нравится творчество Мориса Сендака. У нас общая история: его родители тоже были евреями. – Повернувшись к Мэдди, женщина тихо добавила: – Он потерял почти всех членов своей семьи во время Холокоста, будучи еще совсем юным. И я думаю, что это оказало на него глубокое воздействие. Евреями тоже были герои любимой детской книжки. Во многих его рисунках присутствует мрачный подтекст.

Дед огляделся по сторонам.

– Потрясающе! Произведения искусства из содержимого мусорных ведер. Но как вы собирали все эти предметы? Должно быть, на это ушли годы.

– О, в молодости я буквально дневала и ночевала на пляжах, – пояснила Ева. – Сейчас работаю в меньшем масштабе. Несколько моих последних работ стоят в доме, но мне подумалось что вам будет интереснее увидеть сад. Не стесняйтесь, побродите где захочется.

Мэдди пошла следом за Беном по дорожке. Возле тролля с волосами из рыбацкой сети и острыми зубами из пивных банок, спрятавшегося под бутылочной пальмой, брат с сестрой остановились. Тролль показался Мэдди восхитительным.

– Мне здесь нравится, – сказал Бен, проведя рукой по его носу – дорожному конусу. – Мы еще придем сюда?

– Не будем докучать Еве, – ответила Мэдди. – Она очень занятой человек.

В конце сада у стены, выложенной ракушками, они обнаружили скамейку и присели на нее ненадолго. Солнечные лучи приятно грели тело, а их молчание нарушала только пара голубей, ворковавших друг с другом. Пожалуй, это лучшее, что отличает общение близких, родных людей – возможность посидеть молча, без необходимости поддерживать разговор.

– Бен, – прервала молчание Мэдди, – ты не хотел бы навестить меня как-нибудь в Портленде? Тебе бы этого хотелось?

– Да, – сразу же ответил брат, хотя и поглядел на нее с беспокойством. – На самолете? – уточнил он.

– Не обязательно, – ответила Мэдди. – Ты можешь поехать на поезде, только дорога займет больше времени.

А ведь он мог бы вернуться вместе с ней в Портленд сейчас, а потом мать прилетела бы за ним и забрала. Только вот не скажется ли на его безопасности стороннее внимание к ее персоне?

– Я хотела бы показать тебе, где живу, – отогнав непрошеные мысли, сказала брату Мэдди.

Они могли бы погулять по набережной, посмотреть на скульптуры в Художественном музее, устроить пикник в Японском саду да и просто провести время вдвоем. Именно сейчас, находясь рядом с Беном, Мэдди осознала, как сильно скучала по нему: по его открытости и привязанности, по его умению радоваться мелочам. Каждый день с тех пор, как она приехала в Лос-Анджелес, Бен делал для нее открытку с рисунком на лицевой стороне и каким-нибудь забавным посланием внутри: «Проснись и вдохни аромат ананаса!» или «Сегодня замечательный день для похода в продуктовый магазин!» Но при всем при том брат больше не старался развеселить ее, как бывало раньше – не распевал срывающимся голосом песни из «Звуков музыки», не напяливал на себя пальто Шарон и не передразнивал сестру, изображая, как она с нарастающим отчаянием ищет ключи от машины. Казалось, он действовал вполсилы.

Оглянувшись в прошлое, Мэдди вспомнила то ощущение освобождения, которое она испытала, уехав из дома для учебы в колледже. Шарон была хорошей матерью – временами даже чересчур хорошей. Она жила своими детьми: была лучшей защитницей для сына и следила за тем, чтобы дочь не свернула с правильного пути. Но материнская опека иногда становилась им в тягость. И обоим было бы в облегчение, если бы Шарон временами ослабляла ее. Впрочем, Мэдди так и не отважилась сказать ей об этом. Может быть, и Бен уже начал страдать от ее удушающей любви и чрезмерной заботы – запертый в клетке, ставшей слишком маленькой и тесной для него.

– Пойдем посмотрим, что делают дедушка с Евой, – предложила Мэдди, протянув руку брату.

– Ты думаешь, они целуются? – скривив лицо, спросил он.

Мэдди рассмеяласью:

– Как знать…

Их дед пользовался огромным успехом у дам преклонного возраста, живших с ним по соседству. Но вроде бы не выделял ни одну из них. Уж Мэдди точно не видела его таким оживленным и воодушевленным, каким он становился в присутствии Евы. Они идеально подходил друг другу – как две половинки грецкого ореха в скорлупе.

Дед с Евой сидели за столом во внутреннем дворике. Но не целовались, а пили чай с пирогом и болтали без умолку.

– Идите к нам, попробуйте биненштих, – позвала Ева. – Это немецкое лакомство. В переводе значит пчелиный укус. Приготовляется из дрожжевого теста, а верхний слой из смеси тертого миндаля, масла и меда. Я испекла его для вас, чтобы познакомить с нашей кухней и традициями.

– Странно, но я никогда не задумывалась о том, что во мне течет немецкая кровь, – сказала Мэдди, вонзая в поданный ей кусок пирога десертную вилку. – Может, нам стоит как-нибудь съездить в Германию, а, дедушка? – «Вместо того чтобы предаваться размышлениям о смерти», – могла бы добавить она, но вместо этого сказала: – У этого пирога восхитительный вкус.

– И мне так странно думать, что ваши и мои родители могли вращаться в одних кругах, – сказал Еве дед. – Не так уж много эмигрантов из Германии переселились в Калифорнию в тридцатых годах. Наш дом всегда был полон артистических личностей – мать притягивала их как магнит.

– Мои родители тоже работали в киноиндустрии, – пояснила Ева Мэдди и Бену. – Мама была художником-декоратором, а отец скрипачом, специализировавшимся на музыкальном сопровождении фильмов. Но вы ошибаетесь, Роберт: после прихода Гитлера к власти сюда хлынул поток немецких писателей и режиссеров, решивших попытать счастья в Голливуде. И актеров, кстати, тоже. Марлен Дитрих была в их числе. Моя мать присутствовала на премьерном показе «Голубого ангела» с ее участием. В конце Марлен поклонилась зрителям за стоячую овацию, потом села в такси и умчалась в аэропорт, чтобы улететь из Берлина в Голливуд. Через пять лет мои родители последовали за ней.

– Можно мне еще кусок пирога? – протянув свою десертную тарелку, встрял Бен.

Мэдди толкнула его.

– Скажи «пожалуйста».

Ева засмеялась.

– Конечно, можно, Бен. Я рада, что пирог тебе понравился. Извините меня за занудство. Кому нужен урок истории?

– Нет, это очень интересно, – заверила ее Мэдди.

– Но гораздо больше о тех временах вам мог бы рассказать мой внук. – Взглянув на часы, Ева фыркнула. – Он уже должен был прийти. Что ж, съедим весь пирог без него. Так ему и надо.

Мэдди сразу напряглась. При одной мысли о Даниэле ей стало неуютно.

– Мне нравятся ваши чудовища, – признался Бен. – Вы покажете мне, как их делаете?

– Конечно, – ответила Ева. – После того, как допьем чай, мы можем осмотреть мою студию. Я слышала, что ты тоже художник. На этой футболке твой рисунок?

Просияв от гордости, Бен натянул футболку вниз и поглядел на рисунок так, словно никогда не видел его прежде: подсолнух с подписью «Я твое солнышко». А потом начал рассказывать Еве о других своих рисунках. И в этот момент через заднюю дверь во двор вышел Даниэл, рассыпаясь в извинениях за опоздание. Мэдди показалось, будто волосы на голове зашевелились. Ну, зачем этот парень явился сюда и испортил им вечер? Даже его внешний вид – брюки чинос и рубашка с короткими рукавами – вызвали у нее раздражение: уж больно он был самодовольный. Смуглый, фактурный Даниэл был хорош собой – даже красив чувственной, грубоватой красотой и явно сознавал это.

– Меня заговорил один из учеников. Впрочем, понимаю: это не оправдание, – пожал плечами парень.

Мэдди изобразила на лице улыбку – ради приличия. Даниэл пожал руку деду, улыбнулся ей в ответ и похлопал по спине Бена, когда их знакомили.

– Ты едва не опоздал на пирог, – заявила Ева, отрезая внуку щедрый кусок.

– О, мой любимый – биненштих! Судя по всему, вы почетные гости, – заметил Даниэл, откусив пирога и брызнув кремом на стол.

– Аккуратнее! – Мэдди схватила со стола конверт, чудом не заляпанный сладкими кляксами.

– Извиняюсь, – промямлил с полным ртом парень, не особо обеспокоившись этим. – А что это?

– Это дневник моей матери, – пояснил дед. – Я избавляюсь от лишнего хлама в доме. Слышали о шведской предсмертной уборке?

Поспешно заглотнув остаток пирога, Даниэл замахал руками.

– Пожалуйста, не надо больше о смерти! Мистер Коль, еще раз произнесете это слово, и вам придется кинуть доллар в банку обещаний[1].

Бен довольно рассмеялся:

–Плати, дедуля!

«До чего самонадеянный и высокомерный», – подумала Мэдди, предпочтя проигнорировать тот факт, что еще секунд десять назад чувствовала то же самое.

Дед только хмыкнул и попросил Даниэла звать его Бобом.

– Так вот, – продолжил он, – мы нашли эту записную книжку среди вещей моей матери. Но я не больно силен в немецком, чтобы понять, о чем там речь. Ева любезно обещала помочь чем может.

– Можно мне взглянуть? – спросил Даниэл.

– Только если воспользуетесь вот этим, – протянула ему салфетку Мэдди.

– Хорошо, мэм, – сказал парень. – Нет, я передумал. Лучше я помою руки. Вернусь через минуту.

– Внук тоже в кинобизнесе, – сказала Ева, едва он ушел. – Даниэл делает обзоры фильмов, пишет рецензии на них и преподает в Университете Южной Калифорнии. Он защитил диссертацию о влиянии немецких режиссеров на киноиндустрию Голливуда в сороковые годы. Так что знает эту тему лучше меня.

– Надо было принести те киножурналы, – обратился к Мэдди дед и, повернувшись снова к Еве, добавил: – Во время уборки в моей квартире мы нашли целую коллекцию журналов тридцатых и сороковых годов, собранную матерью. Думаю, Даниэлу было бы интересно их полистать. Ну, да ладно. В другой раз.

Они с Евой горделиво обсуждали своих внуков, когда на террасу вернулся Даниэл. Бросив быстрый взгляд на Мэдди, он взял конверт, вынул из него дневник в кожаном переплете и бережно положил себе на колени.

– Ух ты! Да это бесценная вещь! Это очевидно. А вы случайно не сделали ксерокопию?

– Нет, – неохотно призналась Мэдди. – Но это хорошая идея.

– Я могу сделать это на работе, – не поднимая глаз от страниц, предложил Даниэл. – Похоже на дневник, но тут, похоже, есть и рассказы.

– Мать никогда не рассказывала о своем детстве и юности в Германии, – сказал дед. – Пусть эти записи не автобиографические, но, может быть, содержат хоть какие-то подсказки о раннем периоде ее жизни. Мне хотелось бы узнать о нем хоть что-то.

– Конечно, – вежливо поддакнул Даниэл.

Мэдди поборола импульсивное желание выхватить дневник из его рук. Да, она вела себя глупо, но он принадлежал ее прабабушке – ее Фрее с озорной улыбкой и гривой волнистых волос. И девушке не хотелось, чтобы чужой человек узнал что-нибудь о ней.

– А ваш отец? – поинтересовалась Ева.

– Я его никогда не видел, – ответил дед. – Его убили во Франции, во время войны, вскоре после моего рождения. Отец погиб за год до вторжения союзников в сорок четвертом году. Предполагаю, что он был там с какой разведывательной миссией. Мать всегда называла отца «любовью всей жизни». Но не любила разговаривать о нем. Наверное, эта тема для нее была очень болезненной. Отец тоже был немцем. Думаю, у него имелись друзья в Америке, которые помогли ему устроиться после переезда, а потом, уже освоившись, он послал за матерью. Это все, что мне известно.

– Тебе недоставало его? – спросила Мэдди, вспомнив свое собственное детство.

Дед помотал головой:

– Да, в принципе, нет. Разве что иногда, когда отцы других ребят приходили на футбольный матч или ходили с ними в поход. Мать постаралась, чтобы я чувствовал себя любимым и защищенным.

– И у вас не сохранилось никаких его личных вещей? – спросила Ева. – Ни медалей, ни книг или писем?

– У меня есть его фотография, стоит на каминной полке, – ответил дед. – А еще мне вспоминается чемодан со старой одеждой, который я обнаружил в нашем доме на чердаке, готовясь после смерти жены к переезду на квартиру. Возможно, там были какие-то отцовские вещи. Мадлен, может, этот чемодан сохранился у твоей матери?

– Дедушка! – воскликнула Мэдди. – Как можно быть таким беспечным? Ты же учитель истории!

Ева прищелкнула языком:

– Роберт, избавляться от хлама, конечно, необходимо. Но не стоит выбрасывать все подряд. У меня, например, остались кое-какие вещи, привезенные родителями из Германии. И они для меня важнее всего остального, что есть в этом доме. Пойдемте посмотрим.

Они прошли по длинной, низкой веранде, заполненной множеством таких же интересных вещей, как и сад. Цветущие виноградные лозы оплетали дверные проемы и вились по стенам. Стеклянная столешница покоилась на массивном куске ствола дерева с извитыми и переплетенными ветвями. Под потолком, расписанным под голубое небо с пушистыми белыми облачками, парила чайка, сделанная из пластмассовых обломков ложек, вилок и плечиков для одежды. А перед окном, декорированным под иллюминатор, висела щетка для волос. Недавние работы Евы находились в светлой студии в боковой части дома. В основном это были детские лица – коллажи из старых фотографий, пленочных негативов, полосок из контактных листов и даже фрагментов рентгеновских снимков. Мэдди рассматривала их завороженно, дивясь тому, как эти крошечные, призрачные черно-белые образы приобретали узнаваемые черты при взгляде с расстояния.

Бен тоже был зачарован. Даниэл показал ему, как с помощью тросиков сделать так, чтобы чайка хлопала крыльями, и обратил его внимание на оригинальные поделки, которые парень мог не заметить: мышиную норку обманку, выполненную в плинтусе в технике тромплёй, из которой выглядывала пара глаз-бисеринок, и живого рыжего кота, спавшего в корзине для белья. Мэдди была вынуждена признать: Даниэл прекрасно поладил с ее братом – то есть обращался с ним, как с нормальным человеком, а не игнорировал его и не разговаривал с ним фальшиво-елейным, нарочито громким голосом. Все ее приятели, не прошедшие тест на общение с Беном, немедленно вычеркивались из списка знакомых.

Ева подвела гостей к застекленному шкафчику в углу гостиной, полки которого были заставлены разными предметами.

– Можете взять в руки все, что вас заинтересует, – сказала она, открыв дверцу. – Эти вещи оживают, когда к ним прикасаешься. Когда я их держу, мне кажется, будто родители разговаривают со мной… И их родители тоже.

Мэдди решила удовольствоваться лишь осмотром уникальной экспозиции – вышитых льняных скатертей и салфеток под столовые приборы, изящно разложенных за альбомами с фотографиями, заляпанной кулинарной книги, сверкавшей серебряной чашки с выгравированными буквами еврейского алфавита, куклы с нераскрашенным фарфоровым лицом, набитой опилками ситцевой собачки и плюшевого медвежонка с красным галстуком-бабочкой, сидевшего за миниатюрным столом, сервированным чайными чашечками размером с наперсток. Бен выбрал деформированный кожаный мяч и подбросил его высоко в воздух.

– В помещении этого лучше не делать, – предостерегла брата Мэдди.

– Не переживайте, все нормально, – заверила ее Ева, а затем взяла с полки маленькую книжку и пролистнула ее страницы, исписанные убористым почерком. – Это одна из самых ценных вещиц в коллекции, – сказала она. – Адреса друзей и соседей моих родителей в еврейском квартале Берлина. Самая грустная книга в мире, как говаривал отец, – вздохнула женщина. – Лишь немногие из этих людей пережили войну, и почти все их дома были разбомблены в прах. Целая община была уничтожена в мгновение ока. Вы можете съездить в Берлин, Мэдди. Но я сильно сомневаюсь, что вы узнаете там что-либо о своей прабабушке. Мир, в котором она выросла, канул в Лету. Он сохраняется только в преданиях, передаваемых от поколения к поколению. – Проведя большим пальцем по потрепанной кожаной обложке адресной книги, Ева положила ее на место. – Мои родители постоянно рассказывали о прежних временах. Они сумели убежать от нацистов, но воспоминания о тех, кому это не удалось, преследовали их до конца жизни.

– А моя мать никогда не упоминала Германию, – сказал дед. – Странно, правда? И я не припомню, чтобы она пыталась разыскать кого-нибудь из своих немецких знакомых. Да и желания вернуться туда после войны мать тоже не изъявляла. Конечно, она не была еврейкой и полагалась всецело на свои силы, пока растила меня, но все равно…

– Вот вам и загадка. Чем не тема для расследования? – обратился Даниэл к Мэдди.

– Что вы имеете в виду? – вмиг ощетинилась девушка, приготовившись к обороне.

– Ну, вы же журналистка, разве не так? – усмехнулся Даниэл. – Послушайте, я не преследую вас, но я тут покопался… И я был прав: мы учились в одном колледже. Вот доказательство. – Вынув телефон, парень прокрутил фотографии и выбрал одну. – Вы тоже были членом киноклуба. Припоминаете этот снимок?

– Смутно, – воззрилась на фотографию Мэдди.

Да, это она стояла в центре группы из пяти человек на фоне киноафиши – в своей любимой рубашке в красную клетку (она почти не снимала ее весь первый курс, но где эта рубашка была сейчас?). Со скрещенными на груди руками и волосами, стянутыми в высокий хвост, она выглядела очень уверенной в себе. Все так и было. Тогда Мэдди не боялась озвучивать свое мнение и высказывала его по всем вопросам. Остальные члены киноклуба были не менее самонадеянны и категоричны, насколько ей помнилось. Даже удивительно, что им удавалось сойтись во мнении, какой фильм стоил просмотра. У Мэдди сохранились туманные воспоминания об одном парне, который никогда не приходил к началу их собраний, а появлялся почти к середине. Наверное, это и был Даниэл.

– А где же вы на этом снимке? – спросила его девушка.

Даниэл подошел так близко, чтобы заглянуть через ее плечо, что Мэдди уловила запах его одеколона. Ей пришлось сжать зубы, чтобы не вздрогнуть.

– Позади. С бородой.

– Ой, точно, – пробормотала Мэдди. – Но у меня есть оправдание тому, что я вас не узнала. Я ушла из киноклуба после пары семестров.

– Ну, а я, узнав ваше имя, поискал вас в сети, – продолжил Даниэл. – Интересно же посмотреть, что с нами стало, чего каждый добился.

Мэдди вернула ему телефон.

– Вы теперь преподаете в университете Южной Калифорнии.

Даниэл улыбнулся.

– Да, из родных пенатов не выпорхнул. А еще я пишу рецензии на фильмы.

– За вас можно порадоваться, – сказала Мэдди даже холодней, чем намеревалась.

Этот человек нашел ее в интернете, а значит, был в курсе того, что писали о ней люди. И Мэдди было это неприятно.

– А вы никогда не пытались отыскать семью отца? – донесся до нее вопрос Евы. – В наши дни можно отследить практически каждого. Все, что нужно знать о человеке – это его имя и дата рождения. Я подписалась на сайт «Семейная история» и могла бы вам помочь разузнать хоть что-нибудь о них.

– Не вижу смысла, – ответил на ее предложение дед. – Они могут оказаться несносными, я уже никуда от них не денусь. Так и промучаюсь до конца жизни.

Ева рассмеялась.

– Необязательно. Смотрите оптимистичней на вещи – возможно, они прекрасные люди. А если и нет, то хотя бы расскажут вам что-то о вашем отце. Разве вы не любопытны?

Дед поразмыслил.

– Да, – медленно выговорил он. – Раз уж об этом зашла речь – любопытен.