Лос-Анджелес, апрель 2024 г.

«Это самое странное мероприятие из всех, что я посещала», – подумала Мэдди, следуя за дедом в общественный центр.

Они остановились в фойе, ярко освещенном, воздушном помещении с плакатами на стенах, рекламирующими распродажу выпечки и занятия детской йогой, соображая, куда идти дальше.

– Вы в «Кафе смерти»? – спросила пожилая дама, проходившая позади них. – Вам туда.

– Спасибо. Мы пойдем за вами, – кивнула Мэдди.

И встретилась глазами с парнем, которого держала под руку женщина – скорее всего, ее внуком, судя по возрасту. Они обменялись взглядами, говорившими:

«И ты тоже? Что, черт возьми, мы здесь делаем?»

– Мы еще ни разу не были на таком мероприятии, – сказал дед. – Мне не терпится услышать, о чем там пойдет речь. Хотя моя внучка не горит большим желанием.

Дед надел по этому случаю красную рубашку, клубный пиджак в красно-желтую полоску и фиолетовые слаксы, дополнив наряд панамой.

– Ах, эти дети чересчур разнежены, на свое счастье, – подхватила их спутница. – Но подождите, придет и ваш черед. Старость не для слабаков.

– Вы озвучиваете мои мысли. – Дед поспешил открыть перед женщиной дверь, в которую им предстояло войти.

Дама была примерно одного роста с ним и так же стильно одета – на ней были оранжевые легинсы с кроссовками на платформе и розовое платье-туника, перекликавшаяся с розовыми прядками в седых волосах. Со спины их с дедом можно было принять за двух подростков, направлявшихся на фестиваль. Мэдди подавила улыбку.

– Что вам следует принять во внимание, – продолжила пожилая женщина, – так это то, что эта встреча не консультативного плана и не связана никоим образом с культом смерти. Это просто собрание людей, желающих обсудить тему, почему-то запретную в наше время.

– С закусками и напитками, – добавил ее вероятный внук. – Только, к сожалению, не алкогольными.

Они оказались в еще одной комнате, наполненной светом, где уже находилось два десятка человек: кое-то стоял в одиночестве, погруженный в свои мысли, другие, скучившись в группы, явно принуждали себя поддерживать разговор. Вокруг столов были расставлены стулья, и на каждом столе стояли кофейник и тарелки с бутербродами, печеньем и пирожными. К ним тут же подошла женщина с брейдами и папкой с зажимом. Представившись Габриэлой, она спросила их имена и пометила галочками в списке.

– Ева! Очень рада увидеть вас снова, – поприветствовала она розововолосую даму.

– И вы, несомненно, помните моего внука, Даниэла, – вытолкнула парня вперед Ева, и тот неловко взмахнул рукой.

Дед с Евой сразу принялись болтать, предоставив Мэдди и Даниэлу глазеть друг на друга. Мэдди уже пожалела, что пришла сюда. Она не знала, что сказать и чувствовала себя неуютно среди незнакомых людей. И, возможно, это разыгралось воображение, но ей показалось, что парень смотрел на нее слишком пристально. Он знал, кем она была? Но даже если и не знал, его задумчивый, подозрительный взгляд действовал Мэдди на нервы.

Отвернувшись, она сделала вид, будто всецело увлечена рекламной брошюрой о захоронениях на природе: в лесу, в саду или на лугу. Мэдди даже подумала о том, что визит в «Кафе смерти» мог бы вылиться в отличную и резонансную статью. Но она тут же представила себе поток брани и оскорблений, которые обрушились бы на ее голову, осмелься она написать об этом.

Еще через несколько минут Габриэла, похлопав в ладоши, объявила, что собрание можно начать. Повестки дня она не озвучила: собравшимся было предложено разделиться на группы (по симпатиям и интересам) и обсуждать все, что приходило им на ум, проявляя уважение к собеседникам и давая друг другу высказаться. На каждом столе лежал листок с рекомендованными темами для разговора – этакая шпаргалка. Мэдди скосила на нее взгляд.

«Вы предпочитаете погребение в земле, кремацию или иной вид ритуала?» – прочитала она. «Какими вы хотели бы остаться в памяти родных и знакомых?» «Вы предпочли бы внезапную смерть или длительное угасание?»

Мэдди перевернула листок лицевой стороной вниз.

К счастью, дед в подсказках не нуждался. Он уже начал разглагольствовать об очищении дома от лишнего хлама и о том утешении, которое обрел, вспоминая прожитую жизнь, и которое позволило ему спокойно размышлять о ее неизбежном конце. Вскоре к ним присоединились другие гости: Брэд, переживавший за отца с последней стадией рака; Девика, одержимая спиритизмом и Таро; Шармейн, у которой недавно диагностировали неизлечимое заболевание, уточнять название которого она не пожелала; Элисон, года два назад потерявшая мужа и подумывавшая о том, чтобы стать доулой смерти. «Это человек, – пояснила она, – который помогает умирающему покинуть мир – точно так же, как акушерка помогает младенцу явиться в него».

– Это интересно! – воскликнул дел. – Расскажите-ка поподробней.

Мэдди много раз наблюдала дедово обаяние в действии: люди проникались симпатией к нему, потому что дед был открытым и любознательным. И почему бы ему не интересоваться тем, что ждало его впереди? Может даже, скорее, раньше, чем позже? Мэдди почти не участвовала в разговоре (ведь она явилась на эту встречу под надуманным предлогом). Но ее увлекла дискуссия единомышленников, не преследовавших никаких корыстных целей и не не видевших смысла. Мэдди даже укорила себя за брезгливость, испытанную поначалу. Дед старался облегчить жизнь своим родным во время и после своего ухода. И как знать, возможно, они действительно, поблагодарили бы его за это потом.

А пока собравшиеся решали, какой способ умереть идеальный. Золовку Элисон хватил удар прямо на пассажирском сиденье в машине опекуна, во время поездки за покупками.

– Какое счастье – так умереть! – завистливо прокомментировала Шармейн. – Ей даже не пришлось упасть.

Но победителем стал шеф Брэда, который умер от инфаркта на восемнадцатой лунке, успев перед этим назвать эту партию в гольф лучшей в своей жизни. Под всеобщий смех Мэдди оглядела комнату и увидела, что Даниэл снова пялился на нее – с тем же странным, доискивающимся выражением на лице. Что с ним было не так?

Вскоре после этого Габриэла объявила кофепитие. И, не дожидаясь утраты самообладания, Мэдди подошла к Даниэлу и спросила:

– У меня шпинат застрял в зубах или что?

Парень смущенно хмыкнул.

– Да нет, конечно. Извините. Просто у меня такое ощущение, будто я вас откуда-то знаю. И я силюсь вспомнить, откуда.

– Ошибаетесь, – холодно произнесла Мэдди. – Мне ваше лицо не знакомо.

Она резко развернулась, раздираемая гневом и страхом. Что себе позволяет этот придурок? Из-за него она снова готова сорваться! Мэдди почувствовала себя гораздо лучше, проведя неделю дома и вернувшись к привычному семейному укладу: походу с Беном в магазин художественных принадлежностей, занятиям йогой с матерью, приготовлением особого ужина для деда. А теперь ею опять овладела неуверенность. И это противное ощущение незащищенности. Скорее всего, Даниэл видел ее фото в сети. Рано или поздно он узнает ее, и она опять подвергнется буллингу. На этот раз ее могут обвинить в том, что она желает смерти деду! Неужели ей нигде не избежать осуждения? На миг Мэдди захотелось даже уйти. Но дед явно получал удовольствие от этой встречи. Да и она тоже – до этого момента.

Однако после паузы на кофе ситуация усугубилась: они оказались за одним столом с Даниэлом и его бабкой. Дед с радостью занял стул рядом с Евой, а Мэдди сидела как на иголках, стараясь делать вид, будто парня не существовало. И в разговор ей вступать не хотелось, потому что любое ее слово впоследствии могло быть использовано – так или иначе – против нее. Да и женщина, сидевшая рядом с ней, помалкивала, хотя и улыбнулась, когда Мэдди поприветствовала ее, и представилась Лорен.

– Что привело вас сюда? – спросила Мэдди.

– О, это длинная история, – ответила Лорен, сцепив пальцы.

Вид у нее был цветущий, но в глазах сквозила печаль.

– Да-да, конечно. Мне, наверное, не следовало задавать этот вопрос, – поспешила сказать Мэдди. – Хотите пирожное? Вот эти – шоколадные – очень вкусные.

– Нет-нет, все в порядке, – поколебалась Лорен, обведя взглядом стол, за которым дискуссия о помощи в умирании был в полном разгаре. – Только вот с чего начать? Видите ли, речь о моей маме.

Слово за слово история сложилась. Четыре года назад у матери Лорен диагностировали рак, и недавно болезнь вернулась. Мать Лорен перенесла разные курсы химиотерапии, но последние снимки МРТ и результаты анализов не обнадеживали.

– Мы очень долго старались сохранять позитивный настрой, – поделилась Лорен. – Но теперь я все чаще задаюсь вопросом: а помогает ли это? То есть… я хочу сказать… возможно, для мамы это только лишнее бремя – храбриться и изображать, будто все хорошо, хотя на самом деле она чувствует обратное. А я, в свою очередь, боюсь сболтнуть что-то не то и напугать ее до смерти, – смущенно рассмеялась Лорен. – Простите, я не так выразилась.

– Ну, конечно, – поспешила заверить ее Мэдди, – вы не желаете ускорить ее кончину. Но, быть может, откровенный разговор стал бы для нее облегчением.

Лицо Лорен прояснилось.

– Вот и я о том же. Надеюсь, вы не считаете меня ужасной дочерью.

– Конечно же, нет! – воскликнула Мэдди. – Послушайте, мне трудно судить: я не была в подобной ситуации. Но, возможно, будет лучше, если вы позволите своей маме взять инициативу на себя. Просто выберите подходящий момент и спросите у нее, как она себя чувствует. И послушайте, что она скажет. Она наверняка очень переживает за вас, за ваше эмоциональное состояние. А поняв, что вы готовы взглянуть правде в глаза, она, возможно, успокоится.

– Вы правы. Спасибо. Думаю, все так и есть на самом деле, – выдавила слабую улыбку Лорен. – Можно я вас обниму?

«До чего же важно человеческое общение», – подумала Мэдди, когда они обнялись. Поговорить с кем-то лично и увидеть, что твои слова возымели действие – совсем не то, что кричать в пустоту в социальных сетях.

* * *

– Знаешь, я отлично провел время, – заявил дед, пристегиваясь ремнем безопасности. – Эта Ева – потрясающая женщина. Ты не поверишь, но ее родители тоже приехали сюда из Германии в тридцатые годы. Вот ведь совпадение! Они были евреями, так что для них переезд явился настоятельной необходимостью. Ева – художница. Впрочем, об этом можно догадаться по ее наряду. И ты училась в одном колледже с ее внуком. По-моему, он хороший юноша, а ты как полагаешь?

– Гм-м, – ответила Мэдди.

Для нее этот вопрос все еще оставался открытым. Даниэл спросил у нее про колледж, и когда Мэдди назвала Калифорнийский университет, парень заявил, что тоже там учился и, должно быть, поэтому ему знакомо ее лицо. Но Мэдди не поверила ему ни на секунду.

– Знаешь, у меня такое ощущение, будто мне дали новую жизнь, – продолжил дед, взглянув в окно, когда они остановились на светофоре. – Я так долго чах в этой квартире, думая лишь о счетах, закупке продуктов и бесполезном хламе, накопившемся за многие годы. А теперь наконец освободился. Посмотри на Еву – она примерно моего возраста, но чего только не делает! Плавает круглый год в океане, играет в пиклбол и ходит на курсы разговорного немецкого. Я даже испытал вину за то, что говорю не так бегло.

– Похоже, она произвела на тебя неизгладимое впечатление, – заметила Мэдди, покосившись на деда.

– Да, не буду отрицать: произвела, – начал сосредоточенно изучать ногти он. – А еще она пригласила меня посмотреть ее работы.

– Ого, у нас намечается свидание! – хмыкнула Мэдди, трогаясь с места.

– Не говори глупостей. Какое свидание в моем-то возрасте, – возразил дед, но его лицо расплылось в улыбке. – Как бы там ни было, думаю, что и Бен не откажется пойти. Ева вас обоих пригласила.

– Если Ева бегло говорит по-немецки, может быть, она поможет тебе перевести дневник твоей матери, – предположила Мэдди, удержавшись от взгляда на деда.

Как ни странно, он даже открывать его не захотел в ее присутствии, а ей не терпелось узнать, что там было написано.

Дед вздохнул.

– Не знаю. Мне кажется неправильным совать нос в чью-то личную жизнь. У меня всегда было ощущение, что были вещи, которые мать не желала рассказывать мне о своей семье, хотела сохранить в тайне.

– Например? – решилась уточнить Мэдди.

Дед пожал плечами:

– Почему она так поспешно снялась с места и проплыла полмира для того, чтобы начать все с чистого листа в Америке? Она поступила правильно, как показало время. Но ведь она была тогда такой молодой. И почему она не поддерживала связь со своими родными? Однажды она обмолвилась, что у нее был старший брат, но нам ничего не известно о нем. Мне не удалось узнать даже адрес, чтобы списаться с ним, когда она заболела. Да и ее отец должен был умереть, но я не помню, чтобы она говорила об этом.

– Она занималась политикой?

Дед задумался над вопросом.

– Не совсем так. То есть я хочу сказать – мать не состояла ни в одной политической партии, но у нее были очень твердые убеждения. К примеру, она ратовала за свободу слова. Когда я был маленьким, сенатор Маккарти развязал охоту на ведьм, объявив коммунистов вне закона. А мать на это не повелась: «Увольте, сэр», – рассмеялся дед. – А еще мне помнится, как одна женщина в Индиане попыталась запретить книги о Робин Гуде – якобы он обирал богатых, чтобы раздать награбленное бедным, и она сочла это коммунистической идеологией.

– А теперь книги снова изымают из школьных библиотек, – пробормотала Мэдди.

– Мать перевернулась бы в гробу, – помотал головой дед. – Она говорила: нельзя доверять тем, кто пытается ограничить свободу слова и свободу мысли. Даже книга Гитлера «Майн кампф» должна быть в свободном доступе, потому что она наглядно показывает, что он собой представлял. «Читай как можно больше и на основе прочитанного формируй свое собственное мнение», – такова была ее философия.

– Жаль, что я ее не застала, – сказала Мэдди. – Мне кажется, твоя мама была незаурядной личностью.

– Она была замечательной, – кивнул дед. – И ты ее мне в чем-то напоминаешь: вы обе мыслящие и творческие личности. Когда я был ребенком, мать обшивала и себя, и меня. Я грею себя мыслью, что унаследовал ее стиль.

– Боже мой, какой это подарок всему миру. Дед проигнорировал ее слова. – Мать ненавидела войну, что, в общем, было неизбежно при ее происхождении. Помню, как участвовал с ней в протестных маршах против войны во Вьетнаме. Я родился в конце сорок третьего и избежал призыва, но многие ребята, с которыми я учился, полегли там или получили ранения. – Дед покачал головой. – Сколько молодых парней лишились жизни! Родись я на пару месяцев позже, в сорок четвертом, я мог бы оказаться в их числе.

Дед замолчал на несколько минут. А когда они почти подъехали к дому, он повернулся к Мэдди и сказал:

– Возможно, ты права и мне следует показать ее дневник Еве. Мать жила в уникальное время. И думаю, ей бы хотелось, чтобы я узнал о нем побольше.

К тому моменту, когда Мэдди высадила деда и приехала домой, Бен уже ушел в свою комнату спать, и Шарон находилась в гостиной одна – дремала перед телевизором.

Услышав шаги дочери, она проснулась и полюбопытствовала с сонной улыбкой:

– Ну, и как там – в Зоне смерти?

– Сказать по правде, мне понравилось, – ответила Мэдди. – Было интересно – встретиться со множеством случайных людей и обменяться мнениями. Нам следует почаще говорить о важных вещах.

– Тебе видней, – пробурчала мать.

Похоже, слова дочери не убедили ее.

– Это само собой разумеется, конечно, – продолжила Мэдди, – но знай: если с тобой что-то случится, я возьму ответственность на себя и позабочусь о Бене.

– Спасибо, дорогая, – погладила ее по руке мать. – Приятно слышать.

Мэдди задумалась, тщательно подбирая слова.

– Бен не выглядит таким счастливым, как обычно. Недавно он признался мне, что хотел бы жить отдельно.

Мать застонала.

– Я думала, что отговорила его от этой безумной идеи.

– А так ли уж она безумна? – спросила Мэдди. – Может, стоит рассмотреть варианты? Мы могли бы подыскать коммунальную квартиру или групповой дом, где он проживал бы с другими людьми, но имел при этом некоторую свободу. Да и тебе, должно быть, уже нелегко приглядывать за ним двадцать четыре часа в сутки.

– Ты хочешь сказать, что я не справляюсь? – вспыхнула мать.

– Нет, конечно же нет. Ты обеспечиваешь Бену прекрасный уход. Но что, если ты заболеешь? Или с тобой приключится несчастный случай? Признай: легче ведь от этого не станет. Тебе есть о ком заботиться – о дедушке и…

– Бен не справится один, – перебила дочь Шарон. – Он совершенно не приспособлен к самостоятельной жизни. У него нет навыков, чтобы заботиться о себе, ходить в магазины, готовить себе здоровую пищу и обстирывать себя. Да и бизнес в одиночку он не потянет. Помнишь, как он уехал в лагерь, а уже через три дня нам пришлось забрать его оттуда?

– Сколько лет с тех пор прошло, – возразила Мэдди. – Мама, Бену сейчас двадцать три. И раз он желает съехать, разве нам не следует помочь ему? Пусть попробует жить так, как ему хочется.

– На словах все просто и легко, – ответила мать. – Но я сомневаюсь, что он готов к независимой жизни.

– Давай хотя бы обсудим эту идею с его социальной работницей, – предложила Мэдди. – Как ее имя? Лиза вроде бы?

– Потакать его диким и несбыточным мечтам – это обречь парня на неудачу, – заявила Шарон. – Я этого не допущу.

– Ты, возможно, удивишься, – не унималась Мэдди, – но Бен уже начал стирать свои вещи. Сам! Я утром видела, как он загружал одежду в стиральную машину. И я уверена: он смог бы научиться готовить. Как можно предрекать ему неудачу, не дав шанса?

– Ему не обойтись без меня. Вот и весь сказ, – заявила без обиняков мать.

– Однажды ему придется, – сказала Мэдди. – Признай факт, мама: ты не будешь жить вечно.

– Спасибо за приятное напоминание. – Шарон встала. – На этой радостной ноте я иду спать.

В ту ночь Мэдди долго не могла заснуть: непрестанно ерзала и ворочалась, прокручивая в голове навязчивые мысли. Ее озадачили стремление брата к независимой жизни и категорический отказ матери даже обсуждать это. Может, Шарон зависела от Бена не меньше, чем он от нее? Матери уже исполнилось шестьдесят пять. Что будет с Беном, если (или, точнее, когда) она больше не сможет присматривать за ним? Достанет ли у нее, Мэдди, любви, терпения и сил, чтобы стать главной опекуншей брата? И что из этого выйдет? Бен вряд ли захочет переезжать в Портленд, а она не жаждет отложить свою карьеру на потом ради того, чтобы вернуться в Лос-Анджелес и посвятить себя уходу за братом. Возможно, это и эгоистично, но кем бы она была, не стань журналисткой?