В Центральной Европе чем дальше на восток продвигается путешественник, тем тяжелее его дорога. После пересечения Рейна или Дуная римские дороги прекращались, их заменяли тропинки, деревья с выцарапанными на них отметками и дамбы, созданные с помощью грубо срубленных поленьев. В сердце Центральной Европы, казалось, шли бесконечные леса, как подметил Юлий Цезарь более чем за тысячу лет до того. В XI веке продвигающееся на запад Богемии германское войско недооценило их плотность – за каждым пригорком простирался до горизонта очередной лес. Измученные воины сбрасывали доспехи и становились легкой добычей для чехов, которые умело использовали деревья как оборонительные сооружения. Однако, выбравшись в конце концов из лесов, направлявшиеся в восточные части Центральной Европы неизменно отмечали обширные поля и пастбища, реки, которые кишели осетрами, сомами и щуками, а в Богемии еще и богатые рудники [1].

Тем не менее до самого конца XIII века считалось, что люди, живущие на восточной половине Центральной Европы, просто ужасны. Епископ Оттон Фрейзингский, прошедший всю Венгрию в 1140-е годы, назвал ее жителей «отвратительными, низкими, с глубоко посаженными глазами <…> варвары что по привычкам, что по языку <…> карикатура на человека». Что касается поляков, они были «особенно варварскими и воинственными <…> они пожирали друг друга в голод». Судя по записям неизвестного французского географа, сделанным более чем 100 лет спустя, многие разделяли эти взгляды. По его мнению, венгры были маленькими, крепкими, смуглыми и воинственными; поляки, хоть внешне и красивые, делили земли с чудовищными созданиями вроде единорогов, кентавров и тигров; а чехи просто были ворами. Под землей тоже были препятствия, вроде подземных хором, которые принадлежали королям-гномам Центральной Европы. Как уверяет один французский монах, в Трансильвании в 1235 году низенькие обитатели подземного мира неожиданно вырвались из своих пещер и носились верхом на алых конях, а каждый, кто посмел бы к ним прикоснуться, тоже становился красным [2].

Гости с запада считали страны на востоке экономически отсталыми. Возможно, они были правы. Путешествуя по германским землям, они видели богатые города: Кёльн, Вормс, Вюрцбург, Регенсбург, Пассау. Но дальше баварской границы встречалось мало сто́ящего. Французский монах, который присоединился к Людовику VII Французскому во время Второго крестового похода в 1147 году, написал, что Эстергом в Венгрии – «благородный город», но больше его ничего особенно не впечатлило, пока он не дошел до Византийской империи. Оттон Фрейзингский был поражен увиденным в Венгрии: лачуги из камыша, мало какие – из дерева, а летом – простые палатки. Французский географ был менее критичен и насчитал 9 городов в Венгрии, но даже он считал это количество маленьким, учитывая размеры королевства [3].

Однако больше всего гостей с запада оскорбляло то, что мало кто в Центральной Европе соответствовал тому, как, по их мнению, должно быть устроено общество. Особенно в новых королевствах на востоке Центральной Европы не хватало того, что тогда считалось «общими знаменателями» цивилизации: дворяне с семейными гербами, рыцарская культура со всеми соответствующими атрибутами и зрелищностью, роскошный королевский двор с гостеприимным монархом, торговое сословие с состоятельными горожанами, советы великих мужей, суды с образованными судьями и зачатки институций, ограничивающих правителя. Оттон Фрейзингский резко обозначил контраст в своем описании венгров:

Все они так подчиняются своему князю, что каждый считает неправильным не то что разозлить его прямым неповиновением, но даже раздражать его тайными перешептываниями <…> Если кто-то уровня графа даже самым незначительным образом заденет короля, эмиссар королевского двора, будь даже он очень низкого происхождения, хватает графа на глазах его свиты, заковывает в цепи и подвергает разного рода наказаниям. Не требуется формального приговора и осуждения со стороны приближенных государя, как принято у нас, и права на защиту нет у обвиняемого, всем достаточно лишь воли государя [4].

Жители деревень в Венгрии тоже были другими, и Оттону было нужно их раболепство. Он был прав с той точки зрения, что монарху приходилось принуждать широкие слои населения к исполнению неотложных производственных, военных, снабженческих задач. В конце концов, это был его народ, они жили на его земле, и он мог делать с ними что хотел. Деревни поваров, прислуживающих королевскому дому, существовали в Венгрии вплоть до XVI века. И это было не только популярно в Венгрии, но и широко распространено в Польше и Богемии – там существовали деревни слуг, которым правитель поручил выводить скот, изготавливать седла, заниматься плавкой, изготавливать щиты и оружие, тренировать его собак и так далее. Как сказано в одной ранней чешской хронике, правитель имел право избавляться от людей, когда ему заблагорассудится, заставляя их прислуживать ему в качестве мельников, пекарей, кузнецов, меховщиков и так далее. Судя по польскому примеру, правитель мог переселять слугу из одной деревни в другую, в зависимости от того, что ему требовалось [5].

Принудительная организация значительной части сельской местности в Центральной Европе объясняет, почему так быстро появлялись земляные сооружения, длинные валы и пустоши, чтобы сдерживать захватчиков, лесные военные тропы и сложные ирригационные каналы длиной более нескольких тысяч километров. Такая вертикальная модель социального и экономического управления абсолютно отсутствовала в западных германских землях, за исключением нескольких мест вдоль рек, где право ловить рыбу было увязано с содержанием реки. Возможно, это наиболее значимая особенность внутреннего устройства Богемии, Венгии и Польши до XIII века и общий знаменатель в их развитии, нечто уникальное [6].

Этому предстояло измениться в XIII веке. Центральная Европа стала больше похожей на Западную, поглощая ее культуру и цивилизацию. Это был долгий процесс, однако его ускорило прибытие нового и неожиданного врага с Востока – монголо-татар. Как это сделали в свое время гунны и венгры, монголо-татары изменили всю Центральную Европу.

Монголо-татарская империя была построена Чингисханом (годы жизни ок. 1160–1227). Завоевав север Китая, Чингисхан стал продвигаться на запад. Как и империя гуннов, монголо-татарская империя была предназначена для сбора дани с покоренных народов и обеспечивалась лошадиной силой. Для поддержания своей военной машины монголо-татары использовали около половины всего 20-миллионного мирового поголовья лошадей, чтобы у каждого воина был небольшой табун свежих скакунов. У монголо-татарских воинов было легкое снаряжение, но лошади обеспечивали им скорость, и они могли передвигаться вдвое быстрее своих малоподвижных врагов. Их победы были настолько же молниеносными, насколько и жестокими: побежденные народы нередко полностью уничтожались. Лишь некоторые, вроде татар, были взяты как равные в монгольскую армию [7].

Монголо-татары разбили города Центральной Азии – Ташкент в 1219 году и Самарканд в следующем. Чингисхан умер в 1227 году, но расширение продолжалось под руководством его сына и наследника, Угэдэя. Угэдэй приказал своему племяннику Батыю, который правил Монголо-татарской империей к северу от Черного моря, продвигаться дальше, идти на западные царства. Войска Батыя разбили русские княжества и так разрушили Киев в 1240 году, что, по рассказам, там выжили одни лишь совы. Тогда монголо-татары показали, что способны вести осадную войну, используя тараны и катапульты для разрушения городских стен. Поскольку по монголо-татарской традиции нельзя было проливать княжескую кровь, хан Батый раздавил насмерть киевского князя и его семью помостом, на котором пировал со своими военачальниками.

Татаро-монгольское нашествие вынудило бежать кочевое тюркское племя – половцев (куманов), ранее проживавших в устье Дуная и на Крымском полуострове. Группы половцев продвинулись в Венгрию, где король Бела IV (годы правления 1235–1270) нехотя их принял. Но Батый считал половцев своими слугами, потому что они были, как он сказал, «людьми, живущими в войлочных палатках», то есть автоматически являлись его подданными. Он через гонцов (один из которых, как оказалось, был английским искателем приключений) требовал, чтобы Бела отдал половцев и подчинился ему. Бела не был силен в дипломатии, и ему не хватало острого ума, которым был наделен император Фридрих II, который, когда посланцы Батыя явились к нему и велели сдаться и получить ярлык от их господина, ответил, что опыт позволяет ему быть только сокольником. Бела же отказался отвечать на письма Батыя, а посыльных хана попросту убил [8].

Бела не знал, что в 1219 году, когда шах Хорезма казнил монголо-татарских посланцев, Чингисхан в отместку уничтожил всю его страну. И Батый сделал то же самое: организовал немедленное нападение, хоть и была весна – монголо-татары предпочитали вести бои зимой, когда земля тверже от холода. В 1241 году три армии ворвались в Венгрию, разбили стоящую на пути польскую армию, разрушили польские города Краков, Сандомир и Вроцлав. Оказавшись в Венгрии, они быстро разобрались с армией Белы на реке Шайо. Обратив венгров в бегство, Батый приказал одному из отрядов преследовать короля, которому пришлось бежать вплоть до далмацкого острова Трогир [9].

Монголо-татары оккупировали Венгрию около года, разграбляя города и убивая людей. Выживший свидетель вспоминал, как долго прятался в лесу, голодал, как разрушались деревни и города, к каким хитростям прибегали монголо-татары, чтобы обманом заставить людей выйти к ним. Не менее трети населения погибло от голода и от меча. Последствия обнаруживаются в раскопках. Спасательные археологические работы, проведенные в Венгрии в последние 20 лет в связи со строительством дорог, позволили обнаружить относящиеся к временам завоевания дома, сожженные вместе с их обитателями, трогательно припрятанные сельскохозяйственные орудия и то, что археологи интригующе называют «нестандартными захоронениями», – тела, сброшенные в рвы или оставленные там, где упали, ямы, заполненные частями тел. Обглоданные кости мертвецов – мрачное свидетельство голода, сопутствовавшего завоеванию Венгрии. Один баварский летописец так описал катастрофические итоги монголо-татарского вторжения: «В этом году (1241) королевство Венгерское, просуществовавшее 350 лет, было разрушено татарами» [10].

Наказав врага, монголо-татары ушли в 1242 году так же быстро, как и пришли, и Бела IV принялся заново отстраивать свое разрушенное королевство. Бела боялся возвращения незваных гостей, но он заметил, что серьезным препятствием для них стали каменные ограждения: стены крепости архиепископа Эстергома выдержали натиск, несмотря на шквал огня из катапульт, как и огражденные монастыри Тихани и Паннонхальмы. Поэтому Бела приказал построить новые королевские города, окруженные каменными стенами. Население Пешта, города на краю Венгерской низменности, было легкой мишенью для монголо-татар. В 1240-х годах Бела переместил тех, кто выжил, на другой берег Дуная, на Будайский холм напротив, и нанял консорциум торговцев и чеканщиков для строительства нового города, окруженного пятикилометровой каменной стеной, бо́льшая часть которой сохранилась до сих пор. Далее Бела велел окружить стеной Градец, будущий Загреб, переместил жителей Эстергома и Секешфехервара в укрытие внутри существующих крепостных сооружений. В течение нескольких последующих десятилетий вокруг большинства венгерских городов были возведены стены.

Чтобы восстановить население, Бела поощрял иммиграцию германских поселенцев и обеспечивал новоприбывшим относительное самоуправление и временное освобождение от уплаты налогов. Он выделял земли, на которых они возводили новые города, часто – на пустом месте, или строил деревни там, где раньше была только дикая природа. Многие новоприбывшие приезжали в Трансильванию, превращая несколько капель германской иммиграции в XII веке в настоящий потоп. На окраине Карпат, в юго-восточном уголке Трансильвании, они учредили так называемые Саксонские земли. Специально назначенные агенты (или локаторы) привлекали переселенцев, преимущественно с севера Германии и Нидерландов, и расписывали доступные там небывалые возможности. Более поздние поколения сложили сказку о Крысолове, за чьей дудочкой германские дети уходили на восток, чтобы обрести новый дом в Карпатских горах.

Бела также видел, что рыцари в доспехах могли без проблем противостоять легким наездникам, сгоняя их с поля боя лишь за счет веса доспехов и скакуна. Например, в битве на реке Шайо тяжело снаряженные рыцари, рекрутированные из религиозного ордена тамплиеров, разогнали пони монголо-татар и могли бы одержать победу, если бы их не задержал стремительный огонь катапульт противника. Бела начал делать из венгерских земледельцев тяжело снаряженных наездников с кольчугой и латами. Королевские земельные дары теперь давались на условии обязательной военной службы, и появился новый литературный жанр, превозносящий военную и рыцарскую доблесть. Венгерские лидеры стали давать детям имена из рыцарских романов, крестя детей Ахиллами, Гекторами, Тристанами и Ланцелотами. Они сочиняли себе славные родословные, принимали геральдические знаки и одевались по последней королевской моде.

Воины тоже строили замки, разрушая традицию, согласно которой на это имели право только короли. В течение 80 лет после завоевания монголо-татарами в Венгрии было возведено около 200 новых каменных замков. В основном строительством занимались члены новой военной элиты, которую создал Бела. Некоторые замки были просто башнями, в других имелись большие залы, часовни и жилые комнаты; все это окружали огромные земляные насыпи или навесные стены, создающие пространство для нового спорта – сшибки на копьях. Поселения крестьян-арендаторов обеспечивали военным благосостояние и производили для них снаряжение. По мере вливания в культурное русло европейского рыцарства воины принимали дворянские титулы, редко встречавшиеся в Венгрии до середины XIII века. Благородное звание было престижным, передавалось по наследству и, по меньшей мере в теории, могло быть даровано только королем [11].

Чтобы поддержать существование нового класса дворянства, Бела позволил старым деревням слуг практически разрушиться. Многих королевских подданных понизили до фермеров-арендаторов, которые теперь должны были снабжать рыцаря в доспехах, а не короля. Королевские земли, на которых они работали, были, по сути, приватизированы – они достались от короля местным защитникам и владельцам вместе с их поселениями. Другие были попросту захвачены власть имущими. Некоторые бывшие королевские служащие смогли совершить этот сомнительный прыжок и попасть в ряды новой элиты; они стали называть себя аристократами и надеялись, что никто не поставит их ранг под сомнение. Несколько поколений спустя их потомки обнаружат, что никаких письменных подтверждений их аристократичности не существовало, и напишут петицию королю с прошением хартии взамен «утерянного» оригинала. Эти так называемые новообретенные титулы, которые задним числом подтверждали дарование королем благородного звания и прилагавшихся к нему земель, часто встречаются в XIV веке [12].

Из развалин, оставшихся после монголо-татарского вторжения, Бела IV построил новое королевство, в котором были города за каменными стенами, германские переселенцы, рыцари, владеющие замками, и прослойка элиты, от которой зависели деревни. Хотя обстоятельства, при которых произошла эта трансформация, были исключительными, в остальной Центральной Европе прослеживается тот же паттерн. Пусть и не так стремительно, ее подстегивала та же угроза с Востока и вечный страх нового монголо-татарского нашествия. В Польше, Богемии и германских землях, как и в Венгрии, общество стало феодальным – неприятное, но полезное слово, в котором заключено объяснение, как делились и распределялись земли и богатство.

Во всей Центральной Европе короли и правители редко могли спать спокойно, ведь их братья и сыновья боролись за престол и, как правило, не стеснялись прибегать к насилию. Вместо организованной системы наследования существовал набор противоречивых правил, к любому из которых мог обратиться соискатель – поддержка великих мира сего или церковных иерархов, право первородства (преимущественное право старшего сына), старшинство в семье и даже самовыдвижение по принципу наиболее подходящей фигуры. В борьбе за свои предполагаемые права претенденты часто обращались к соседним правителям, которые принимались за грабежи от имени потенциальных будущих властителей. Между 1140 и 1198 годами в Богемии насчитываются 10 периодов правления, когда государство возглавляли 8 герцогов (некоторые правили дважды), и не менее 6 из этих царствований закончились свержением или отречением от власти.

Больше всего от этого пострадала Польша: отсутствие четкой системы престолонаследия привело к вспышкам гражданской войны и стороннего вмешательства на протяжении XI, XII и XIII веков. Королевство развалилось к 1280 году на 19 отдельных княжеств, и титул короля был оставлен. У этого дробления были важные экономические и культурные последствия. Военное соперничество подталкивало конкурирующих польских герцогов и военачальников к приумножению собственного материального благосостояния. Они использовали ту же стратегию, что и Бела IV в Венгрии, заселяя земли иммигрантами, в основном из стабильных обществ на западе, заманивая их на восток обещаниями низких налогов и огромных ферм. Переселенцы привезли с собой технологические инновации: севооборот, водяные мельницы и тяжелый плуг, карруку, который делал глубокие борозды и переворачивал землю, что делало его более продуктивным, чем обычный плуг, который просто «царапал» почву. Они создавали эффективные сельскохозяйственные поселения с расчерченными участками, которые адаптировали к природному ландшафту. На возвышенностях участки представляли собой длинные полосы, которые часто растягивались на несколько километров, сколько можно было очистить от кустарника и поросли, тогда как в низкой местности в поселениях обычно хватало места для центральной площади.

До нас дошел фламандский стишок, демонстрирующий надежды новых поселенцев:

Дальше в стихотворении обещается радушный прием, большой дом и возможность пить пиво и вино и по утрам, и по вечерам [13].

Несмотря на все это, каждый год в Польшу мигрировало, вероятно, лишь несколько тысяч человек, но они были сосредоточены в основном в западных частях и изменили лингвистический характер значительной части края, переключив его с польского на немецкий с промежуточным диалектом на основе обоих языков. Для привлечения людей землевладельцы предлагали те же привилегии и местному населению и успешно переманивали соседских арендаторов, предлагая им лучшие условия. «Черная смерть» и эпидемии среди поселенцев, которые пронеслись по Центральной Европе начиная с 1350-х годов и сократили ее население, возможно, на треть, позднее подняли волну такой же конкуренции между землевладельцами и дальнейших уступок сельским труженикам. Таким образом, в Польше и польские, и германские деревеньки получали выгоду от так называемого германского закона: сильно заниженные налоги, самоуправление под руководством людей, чья должность передается по наследству, и право формировать собственные уставы [14].

Те же принципы применялись и в отношении городских центров, разница была лишь в том, что их самоуправление было более полным, потому что городские советники избирались с помощью голосования, а местные уставы расписывали по пунктам права и свободы граждан. К концу XIII века только в польской провинции Силезия существовали более сотни городов с собственными уставами. Они часто заимствовали местные законы из городов, находящихся ближе к западу, то есть копировали легальное устройство Магдебурга, Нюрнберга и Вены. Законы были не просто набором правил, но и руководством, как гражданин должен себя вести, как надлежит проводить церемонии, играющие важную роль в жизни города; они указывали на необходимость гражданской солидарности, на географию поселения, где в каждом городе имелась большая центральная площадь, где находились дома богачей. Новые города Центральной Европы были меньше и беднее своих западных соседей, но в планировке и методике самоуправления едва ли чем-то от них отличались [15].

Польские герцоги в первую очередь нуждались в рыцарях. Соответственно, герцоги выделяли земли воинам, а те, в свою очередь, нанимали поселенцев, чтобы они культивировали эти земли. Тогда было много обедневших иностранных рыцарей, голодных до имений. Самый ранний известный германский романс, написанный около 1050 года, повествует о рыцаре Рудлибе, который, поскольку господин не вознаградил его за верность, бросил родную страну и отправился искать удачи в далеком королевстве. Земельные наделы, или феоды, приносили доход и престиж. Австрийский трубадур Вальтер фон дер Фогельвейде (ум. ок. 1230 года) запечатлел в виршах радость от получения такого богатства:

В Силезии на западе Польши осело и получило земельные наделы более 400 германских рыцарей, почти все – в конце XIII века; они строили деревни, церкви, замки, через брак вступали в польские семьи, а их дети принимали польскую идентичность. Но польские герцоги рекрутировали не только германских рыцарей. Поляки тоже получали земли. Многие из этих грантов изначально были феодами, то есть их нельзя было продать, и они возвращались в собственность правителя, если у владельца не было наследника. Но со временем их происхождение было забыто, и с ними стали поступать так же, как со свободными землями, которые можно было продавать или обменивать без ведома правителя [17].

Феодализм «Книги Судного дня» в нормандской Англии означает тип организации, в которой король раздает земли баронам в обмен на вооруженную поддержку и преданность, бароны, в свою очередь, раздавали части земли арендаторам, а те – конкретным рыцарям. Иерархия же в Польше и почти всей Центральной Европе была намного более плоской, с правителем на верхушке или, в германских землях, с герцогом, графом или маркграфом, за которым шел единственный слой зажиточных землевладельцев. Хотя существовала некая градация, аристократы, как правило, считали себя равными, поскольку у всех них были одинаковые личные отношения с правителем, которые подразумевали верность и преданность, дружеское общение, место за столом (хотя бы в теории), его расположение и даже привязанность. Практический расклад был такой: дворяне должны были участвовать в военных походах, и, в свою очередь, они рассчитывали, что подвиги во имя правителя вознаграждаются. Земли, рыцарское служение, преданность составляли в Центральной Европе признаки благородства, как и в большей части Западной Европы.

Одна из наиболее значительных находок из средневековой Центральной Европы – также одна из самых маленьких, всего 7 сантиметров в длину. Она датирована примерно 1290 годом и представляет собой золотую пластину, прикрепленную к пряжке ремня; она была найдена 200 лет назад на поле в Кигиоспуста (Kigyóspuszta) на Венгерской низменности. На пластине изображены в поединке четыре рыцаря с щитами и копьями, в цилиндрических шлемах, а рядом – музыканты с трубами и барабанами. Представленное указывает на то, как быстро развивающаяся аристократия в Венгрии приняла кодекс европейского рыцарства. Но это не все, о чем нам говорит находка: она была найдена в могиле полоцкого вождя, чьи предки за полвека до того бежали в Венгрию от нашествия монголо-татар и осели там. Культурное влияние европейского основного направления развития с его изысканной модой и рыцарскими зрелищами было настолько мощным, что охватило даже потомков вчерашних тюркских кочевников [18].