В отличие от Кадара в Венгрии, чехословацкие коммунистические лидеры резко отказывались от реформ, управляя склеротичной экономикой, основанной на крупных индустриальных предприятиях, управляемых политически ангажированными, но некомпетентными бюрократами. Сама Коммунистическая партия Чехословакии была таким же динозавром. Гонения в начале 1950-х годов породили новую элиту лоялистов, но все они крепко держались за старшие и средние должности, не давая прохода молодым. Выпускники университетов не могли найти работу, которую они, по их мнению, заслуживали, а менеджеры средних лет принимали решения, задвигая на задний план младших и более квалифицированных коллег [1].

Среди молодежи процент недовольства был очень высоким. Чехословацкая молодежная партийная организация сухо отметила в 1965 году:

В отличие от первого послевоенного поколения молодежи, для которого идеалом был социализм <…> нынешнее молодое поколение видит социализм как цель, противоречащую реальности, построенную на иллюзиях [2].

Иными словами, молодежь теперь смотрела на коммунизм трезвым взглядом. Разочарованные молодые представители рабочего класса демонстрировали свое отстранение через новые стрижки в стиле «Битлз», которые стремительно набирали популярность, и музыку рок-н-ролла. К 1965 году в Чехословакии было около тысячи любительских музыкальных групп, которые играли каверы на песни «Роллинг стоунз» и «Бёрдз». До того как катушечные магнитофоны стали широко доступными в середине 1960-х, энтузиасты использовали выброшенные рентгеновские снимки, из которых вырезали круги и изготавливались пишущие диски. Дырочку в центре делали прожиганием сигареты, после чего пластинки жутким образом вращались на проигрывателях, а на их поверхности все еще виднелись призрачные изображения ребер, черепов и сломанных бедренных костей.

Коммунистические власти Чехословакии высмеивали «патлатых», называя их хулиганами, и приказывали полиции орудовать ножницами и запугивать «хулиганов» перспективой ночи в изоляторе. Партийная пропаганда постоянно проводила ассоциации между длинными волосами и нигилизмом, сетуя, что молодежь демонстрирует «отсутствие интереса к общественной жизни, как показывает их потрепанный и отталкивающий внешний вид <…> и склонность к потреблению чрезмерного количества алкоголя». Однако «культурные воины» партии не могли сдерживать журналистов и даже радио- и телепродюсеров. Редакторы и журналисты разжигали аппетит молодежи историями о западных группах, фрагментами их выступлений, портретами музыкантов, не просто растрепанных, а с волосами аж до плеч, и свежими модными трендами. Это указывало на то, что вот-вот произойдет в политике – партия вскоре лишится контроля над масс-медиа [3].

Коммунистическая цензура не справлялась с главным источником критики среди интеллектуальных молодых людей – театром и кино. Цензоры не понимали иронию, не говоря уже о сюрреалистическом кино и театре абсурда. Так, они запретили фильм Веры Хитиловой «Маргаритки» (Sedmikrásky, 1966), в котором две девушки встают на путь разрушения, пьянства и обмана мужчин – фильм был запрещен из-за расточительного отношения к еде, несмотря на игривое настроение этого действия. (Фильм кончается посвящением «тем, кто расстраивается из-за листьев салата, на которые они наступили».) А вот «Бал пожарных» (Hoří, má panenko, 1967) Милоша Формана не запретили, несмотря на едва прикрытую аллегорию коммунистической Чехословакии, где ничего не работает как надо, планы разбиваются в пух и прах, а все призы конкурса разворовываются.

Чешский театр строился на авангарде межвоенных лет; труппы ставили пьесы, в которых сюжет либо совсем отсутствовал, либо состоял из не связанных между собой скетчей или монологов, часто выступая на настолько перегруженных площадках, что разделение между сценой и зрителями перестало быть заметным. Они редко напрямую порицали режим, но аудитория воспринимала их как современную критику. Пьесы «Праздник в саду» (Zahradní slavnost, 1963) и «Уведомление» (Vyrozumění, 1965) Вацлава Гавела, исследующие язык бюрократии, нашли отклик среди аудитории, которая привыкла к изнурительным канцеляризмам коммунистического правления, несмотря на то, что в обеих пьесах рассматриваются темы, принадлежащие к старой чешской литературной традиции, и что они были жестоки в характеризации банальностей среднего класса. Театр абсурда не бросал вызов режиму, но аудитория реагировала так, словно бросал, благодаря чему он обрел репутацию инструмента выражения политического диссидентства [4].

В 1968 году коммунисты в Чехословакии пали буквально одним днем. Потребовав бо́льшей автономии и реформ, словацкая ветка Коммунистической партии Чехословакии сломала мертвую руку пражского лидерства. Получив одобрение нового лидера СССР Леонида Брежнева, словак Александр Дубчек возглавил Коммунистическую партию Чехословакии в январе 1968 года. Дубчек принялся за «зачистку» старой гвардии, однако не совладал с выпущенной им на волю силой. Молодые сторонники Дубчека возглавили министерства и партийные организации и начали настаивать на необходимости полной трансформации общества и участия широкого населения в политике.

Разумеется, открыто никто не говорил о реставрации капитализма или о прекращении монополии партии на власть. Но за кулисами экономисты уже продумывали модель управления безработицей и перехода от командной экономики к рыночной. Тем временем в лекториях радикально левые гости из Западной Европы разглагольствовали о Льве Троцком, Антонио Грамши и Герберте Маркузе, взгляды которых на марксизм расходились практически со всеми основными принципами советского и центральноевропейского коммунизма. Они даже нашли время провести пикет у американского посольства в Праге, выступая против войны во Вьетнаме. Происходящее в Чехословакии стало походить на студенческие акции протеста в Северной Америке и Западной Европе, увеличивая его международную значимость [5].

К весне 1968 года правительство Чехословакии значительно ослабило цензуру и передало кабинет главного цензора литературному журналу в качестве штаба. Теперь цензура работала в обратную сторону – ГДР запретила ввоз любых чехословацких газет. Телепрограммы подчеркивали плачевное состояние экономики, наконец озвучивая реальные цифры, и обличали пороки прежних поколений чехословацких коммунистов. В Москве советские лидеры встревоженно предупреждали Прагу о растущем влиянии того, что они называли «антипартийными элементами», и пораженно наблюдали, как чехословацкая пресса печатает все более и более радикальные программы и манифесты. В июле 1968 года состоялась встреча советских и центральноевропейских коммунистических лидеров, которые поставили своим чехословацким товарищам настоящий ультиматум. Первый абзац уже был достаточно предупреждающим:

Развитие событий в вашей стране вызывает у нас невероятное беспокойство. Мы глубоко убеждены, что нападение реакционистских сил, поддерживаемых империализмом, на вашу партию и на основы социалистической системы в Чехословацкой социалистической республике может сбить вашу страну с пути социализма и, таким образом, угрожает интересам всей социалистической системы [6].

Ответ Дубчека никого не успокоил. Он сказал, что упразднение цензуры пользуется широкой поддержкой, что чехословацкая партия пробует новый стиль политического руководства и что пусть кто-то и пытается дискредитировать партию и ее ведущую роль, это не представляет угрозу для международной коммунистической системы. Результат был предсказуем. В августе 1968 года войска Варшавского договора под предводительством Советского Союза вторглись в Чехословакию – 500 тысяч солдат и 6 тысяч танков. Несмотря на предупреждение Кадара о безжалостности советской власти («Вы понимаете, с какими людьми имеете дело?»), Дубчек был шокирован, горько сетуя: «Они так со мной поступают после того, как я всю жизнь посвятил сотрудничеству с Советским Союзом». Снятый с поста Дубчек следующие 20 лет проработал лесником [7].

Период либерализации, также известный как Пражская весна, продлился всего восемь месяцев, с января по август 1968 года. Коммунистическая реставрация, или «нормализация», как ее называли, длилась 20 лет. Отчасти она держалась на сделке. Как объяснил чехословацкий президент в новогодней речи 1970 года, «нормальность» обещала «лучшее завтра» народу Чехословакии в обмен на их принятие лидерства коммунистической партии и альянса с Советским Союзом. Однако многие члены партии уже понимали, куда дует ветер. Некогда искренние реформисты, теперь они стали сторонниками жесткой линии. Зачистка партии в 1970 году дала им возможность ухватиться за привилегии и повышения. Оказавшись у власти, они продолжали говорить о переменах, при этом возвращая Чехословакию к централизованному бюрократическому правлению в ежовых рукавицах коммунистической идеологии [8].

Восстановление коммунистического правления тут же отразилось на культуре. Когда театры вновь открылись после вторжения, они ставили только безопасные спектакли, которые многого не требовали. Из 400 писателей, которые публиковались в Чехословакии до августа 1968 года, коммунистическое правительство позволило публиковаться дальше всего 170. Они выгоняли академиков из университетов, закрывали журналы, изымали книги, в которых говорилось об авторах, чьи произведения стали неприемлемыми. Специальные списки указывали, кого можно или нельзя брать на работу – «неподходящим» была доступна только непостоянная работа. Чехословакия стала «нормальной», или, как сказал Вацлав Гавел, «спокойной, как морг или могила». И он был прав – была запрещена даже тяжелая рок-музыка, дозволен лишь слащавый «мягкий поп» [9].

Чехословаков усмирили танками, а венгров сначала убивали на улицах, а затем подкупили гуляшом, но, как многие диктатуры узнали на собственном опыте, управление Польшей было фактически невозможным. С середины 1950-х до 1980-х годов польская политика шла по известному курсу – у власти оказывался реформатор, обещающий вдохнуть в экономику новую жизнь и неспособный сдержать это обещание, после чего его незаконными протестами выгоняли с должности, и на его месте оказывался новый реформатор. Коммунистическая партия еще была живой – в ней состояло несколько миллионов человек. Но многие из них были членами партии только потому, что от покровительства партии зависела их работа. Ярче всего отсутствие интереса демонстрируют периодические опросы, в которых студентов спрашивали, считают ли они себя марксистами: в 1958, 1978 и 1983 годах результаты составляли 2, 3 и 2 % соответственно [10].

Даже если 2 миллиона зарегистрированных членов партии были убежденными коммунистами, они однозначно уступали католической церкви в Польше – 30 миллионов были прихожанами, с общим населением в 35 миллионов. У церкви было настоящее влияние. В 1976 году глава Польской католической церкви, кардинал Вышиньский, успешно предотвратил внесение в конституцию поправок, которые могли бы причинить вред польским католикам, открыто порицал полицейское насилие и заступался за политических заключенных. Вышиньский также объединил силы с 3 миллионами мелких фермеров Польши, чтобы добиваться государственного социального обеспечения и пенсий. Покольку частный сельскохозяйственный сектор производил 75 % запасов еды во всей Польше, церковь могла похвастаться мощным политическим союзником. В 1950–1960-х годах, когда большинство внепартийных организаций были запрещены, католические дискуссионные клубы продолжали собираться, сохраняя традицию интеллектуальной оппозиции.

В 1978 году Коллегия кардиналов в Риме избрала близкого коллегу Вышиньского, архиепископа Кракова Кароля Войтылу, папой римским. Взяв себе имя Иоанн Павел II, новый папа объездил Польшу в 1979 году, где его приветствовали 13 миллионов восторженных поляков. Часто проповедуя из кузова грузовика (первого из его многих папа-мобилей), Иоанн Павел II, как надлежит любому папе, призывал к миру, благотворительности и духовному перерождению, но также выражал мнение, что полякам необходимо строить свое собственное альтернативное общество. Таким образом, Иоанн Павел II сознательно отсылал к прежним политическим репрессиям, когда поляки брались за «органическую работу», создавая собственные образовательные, культурные и политические институты, не зависимые от государства. Это стало очередным вызовом, брошенным коммунистической власти.

На самом деле в 1979 году многие поляки и так уже делали то, к чему призывал Иоанн Павел II. Тремя годами ранее забастовки и демонстрации по всей Польше привели к множеству арестов и сотням увольнений. Поскольку официально безработицы в Польше не существовало, уволенные сотрудники и рабочие никак не могли полагаться на государственные средства поддержки. Теперь активисты стали создавать комитеты действий, оказывающие материальную и юридическую помощь. Но они пошли дальше – стали публиковать отчеты о своей работе и новую информацию по активным делам. В публикациях (очень смело) обозначались имена и адреса авторов, что удивляло тайную полицию – они думали, что их пытаются заманить в ловушку. Один оскорбленный чиновник подал в суд на самую видную из этих организаций, КОР, то есть Комитет защиты рабочих (пол. Komitet Obrony Robotników), за клевету. Судьи вынесли решение в пользу чиновника и приказали КОР опубликовать свои извинения в следующем издании, неожиданным образом как бы ставя печать юридического одобрения подобных публикаций.

Предводитель КОР, Яцек Куронь, прямолинейно объяснял свою стратегию: «Не поджигайте офисы партийных комитетов, создавайте свои комитеты». Многие так и делали, возможно, около 2 миллионов поляков в той или иной форме взаимодействовали с КОР и его сестринскими организациями – распространяли листовки, собирали деньги, ходили на собрания и делились жалобами о работе. Но главное, они читали литературу КОР и стремительно развивающегося польского андеграунда, и эти цифры поражают. Между 1977 и 1980 годами около 30 подпольных издательств в Польше напечатали около 160 книг и 80 журналов, а также учебники для «летающего университета», который втайне проводил лекции на университетском уровне в Варшаве, Кракове, Гданьске и Вроцлаве. Подпольное печатное дело также было нацелено на рабочий класс – выпускало газету «Работник» (Robotnik) каждые две недели, где приводило перечень прав, сводку новостей и руководства, как самостоятельно учредить профсоюз. «Работник» выходил тиражом в 20 тысяч, а читателей у него было примерно в 5 раз больше [11].

Печать в основном проходила в частных квартирах на ротаторах, с помощью трафаретов. Однако хранение бумаги и распространение копий требовало более заметной деятельности. Между 1976 и 1979 годами полиция конфисковала 440 000 материалов, и тут ни при чем усидчивость полиции, все дело в самом количестве печатной подпольной литературы. Но независимые газеты им отомстили. В феврале 1977 года цензор C-36 из Кракова контрабандой провез в Швецию несколько сотен страниц секретных директив, которые разоблачали работу польской цензуры: например, что никогда нельзя упоминать экспорт мяса в Советский Союз, что Советский Союз нельзя обвинять в убийстве поляков во время Второй мировой войны, что в Польше нет никакого алкоголизма и никакой цензуры и так далее, включая список авторов и книг, о существовании которых ни в коем случае нельзя упоминать. Тайно опубликованная и в полной, и в сокращенной версии тысячами экземпляров, «Черная книга польской цензуры» только подтвердила то, что многие поляки и так подозревали: что вся доктрина коммунистической власти была построена на обмане, уклонениях и тупости [12].

Польский коммунистический лидер Эдвард Герек пришел к власти в 1970 году с целью оживить экономику через вложения в новые технологии и индустрию, а финансы одолжить у Запада. Герек считал, что кредиты покроют себя сами через повышение продуктивности и экспорта. Так менее чем за 10 лет польский внешний долг возрос от миллиарда долларов США в 1971 году до более 25 миллиардов в 1979 году, но после первоначального бума индустриальный рост замедлился. К концу 1970-х весь экспорт Польши шел на покрытие ее долга, и для инвестирования или покупок подсластителей, чтобы радовать рабочих, совершенно ничего не оставалось. Польские экономисты сухо сообщали, что приток западного капитала превышает способность экономики его вобрать. У государственной аудиторской службы было свое объяснение. По их словам, менеджеры попросту крали деньги, используя то, что должно было пойти во вложения, на покупки заграничных путевок, золотых часов, машин и произведений искусства [13].

Правление Герека шло по уже известному шаблону. Чтобы свести баланс, Герек повышал цены, что спровоцировало множество забастовок летом 1980 года. На этот раз забастовщики не устраивали беспорядки и не нападали на партийные офисы. Вдохновляемые лидерами КОР, они оккупировали фабрики и учредили комитеты забастовки, которые должны были доносить их требования. Новая профсоюзная организация «Солидарность» (пол. Solidarność) была на передовой. Основанная на верфях Гданьска электриком Лехом Валенсой, «Солидарность» вынудила Герека пойти на уступки в ценах, признать право основывать и вступать в профсоюзы, сделать субботу выходным днем и по воскресеньям пускать в радиоэфир католическую мессу. И связь с католической церковью играла ключевую роль. Выставляя портреты Иоанна Павла II на собраниях профсоюза, «Солидарность» заявляла, что имеет право лидерства не только в рабочей сфере, но и моральной жизни нации. К концу 1980 года «Солидарность» насчитывала более 8 миллионов членов.

За кулисами консерваторы коммунистической партии готовили переворот. Они заменили Герека какой-то пустышкой, а затем, в начале 1981 года, сделали министра обороны, генерала Войцеха Ярузельского, премьер-министром. Ярузельский был жестким: 10 годами ранее он приказывал армии стрелять по забастовщикам. Пока армии СССР и Варшавского пакта собирались на польской границе, Ярузельский начал милитаризацию местного и центрального управления, назначая генералов как чиновников во многие центральные министерства и как мэров различных городов. В октябре 1981 года Ярузельский возглавил коммунистическую партию, все еще занимая пост министра обороны и премьер-министра. Через два месяца консерваторы нанесли удар. Армия захватила власть, было объявлено военное положение, и Военный совет национального спасения под предводительством Ярузельского завладел польским правительством. В ранние часы 13 декабря поляки проснулись и увидели на улицах танки, военные посты, обрезанные телефонные линии и (что, вероятно, шокировало их больше всего) волнующегося капитана армии в военной форме, читающего новости на государственном канале.

Неповиновение поляков в 1970-х годах во многом было вдохновлено происходящим в ФРГ. Коммунистическая партия Польши была неразрывно связана с Советским Союзом, а Советский Союз гарантировал территориальную целостность Польши. В этом вопросе коммунизм и национальные интересы совпадали. До 1970-х годов ФРГ демонстрировала агрессию по отношению и к СССР, и к новой Польше. Правительство ФРГ в столице, Бонне отказалось признавать новые границы на востоке, объявив, что части довоенной Германии, теперь входившие в Польшу, находятся «под временным управлением Польши». Политики ФРГ вели шумные кампании, призывая к реинтеграции утраченных частей в новую большую Германию. 1/5 жителей ФРГ составляли беженцы с востока, и они представляли мощный избирательный округ. В эксцентричном – и жутком – «спектакле» канцлера ФРГ Конрада Арденойера в 1958 году сделали почетным рыцарем Тевтонского ордена, подпитывая польские страхи о новой немецкой войне по завоеванию Востока [14].

В целом денацификация ФРГ была весьма поверхностной. Немецкий канцлер 1966–1969 годов Курт Кайзингер был бывшим высокопоставленным нацистом, а реабилитированные ветераны Второй мировой войны возглавляли новую армию ФРГ, официально основанную в 1955 году. (К тому моменту она уже существовала несколько лет, но как часть полиции и пограничной службы.) Государственная пропагандистская кампания конца 1940-х – 1950-х годов выставляла коммунистов и славян в целом как последнюю «волну» азиатских завоевателей с Востока, первой из которых были гунны. Если кажется, что это все похоже на нацистскую пропаганду, то это потому, что так и было – за этой стратегией стояла та же команда, что вела пропаганду Йозефа Геббельса до 1945 года. Чтобы показать, что оно искренне защищает интересы Запада, правительство ФРГ арестовало и отправило в тюрьму несколько тысяч коммунистов, основываясь на сомнительных или сфабрикованных обвинениях, а в 1956 году и вовсе запретило Коммунистическую партию Германии [15].

Для многих поляков и некоторых жителей ФРГ правительство в Бонне выглядело слишком уж похожим на то, которое оно заменило. Но в 1970-х произошло две вещи. Первая: после 20 лет правления консерваторов, христианских демократов, в 1969 году к власти пришли социал-демократы под предводительством Вилли Брандта. Брандт повернул политику христианских демократов на Советский Союз и коммунистическую Центральную Европу, чтобы вести переговоры и усиливать политические и экономические связи. В качестве первого шага «новой восточной политики» (нем. Neue Ostpolitik) ФРГ Брандт в 1970 году признал ГДР как отдельное коммунистическое государство и признал границы новой Польши. Пошли торговля и займы, укрепляющие отношения между ФРГ и Польшей, но главное, был ослаблен пограничный контроль, в результате чего поляки все чаще и чаще приезжали в ФРГ на сезонные работы. К 1980-м годам в ФРГ могло работать не менее 1 миллиона поляков.

Вторая: ФРГ стала двигателем Общего рынка (впоследствии – Европейского экономического сообщества и Европейского союза). Она обладала не только крупнейшей экономикой в Европейском экономическом сообществе, но и моделью экономического управления, которая предоставила ЕЭС пример будущего развития. Неказисто названный, ордолиберализм основывался на свободном рынке, жестком регулировании, щедром социальном обеспечении и мощной банковской инфраструктуре, необходимой для борьбы с инфляцией и перерасходом государственных средств. К 1970-м годам казалось, будто ФРГ не только отказалась от исторических притязаний на Польшу, но и стала движущей силой в том, что тогда считалось восходящей экономической сверхдержавой Европы. Для поляков ФРГ стала не угрозой, а лучом надежды на процветание, демократию и добрососедство.

Уверенность, которую чувствовали поляки, восстав против коммунистического правления, распространялась по всей Центральной Европе. Даже в ГДР, которая в остальном была бастионом традиционности, в 1970–1980-х проводились демонстрации против индустриальной деградации окружающей среды, нарушений прав человека и отсутствия доступного жилья; последнее вынуждало молодежь (в том числе 24-летнюю Ангелу Меркель) селиться в заброшенных домах. Как ни странно, в ГДР также процветала сталинистская оппозиция, участники которой критиковали идеологическую «мягкость» правительства ГДР. Используя те же методы, что и польские диссиденты (ротатор), сталинистская подпольная литература призывала фабричных работников создавать профсоюзы, которые действительно защищают их интересы, выступают против повышения цен, отвергают руководство Советского Союза и включают радио «Тирана» в крайне сталинистской Албании. В 1981 году правительство ГДР приказало арестовать ведущих сталинистов и отправило в тюрьму дюжину их предводителей [16].

Происходил интересный семантический сдвиг. Холодная война разделила Европу на две части. Начиная с 1945 года существовали Западная Европа и Восточная Европа. Половины разделяла граница из колючей проволоки. Но в конце 1970-х писатели и академики стали говорить о средней зоне между ними. Они называли ее Центральной Европой, Mitteleuropa. Это название вышло из моды лет на 40, существуя лишь в контексте «центральноевропейского времени» (UTC+1, куда также входят Италия и Испания) и неожиданно удобном сервисе спальных вагонов «Митропа» в ГДР. Но недавно возрожденная «Центральная Европа» не имела ничего общего с исторической Центральной Европой, которая, несмотря на туманность, была обширным понятием с широкими границами, почти всегда включавшими Германию. Эта Центральная Европа была более узконаправленным созданием, которое подразумевало только кусок Центральной Европы между ФРГ и Советским Союзом.

Центральная Европа процветала, но попытки описать ее объединяющие характеристики не были успешными. Для некоторых писателей они выражались в форме почтовых ящиков, или же в предпочтении спиртных напитков вину, или «в тяжелом запахе вареной капусты, выдохшегося пива и мыльном аромате перезревших арбузов». Другие в широких понятиях рассуждали о «королевстве духа», о проблемах «мелких наций» (как будто Польшу можно хоть в чем-то было назвать мелкой) и о «процветающем разнообразии» Центральной Европы, или теоретизировали о некоем моральном превосходстве, родившемся из страдания, и о том, что именно оно сделало Центральную Европу истинным хранителем идей, за которые якобы борется Западная Европа. Или же они воспевали литературную живость, которая указывала на послабление ограничений в Праге в 1968 году как на свидетельство, что регион имеет интеллектуальный вес, противопоставляя его Парижу, где (как ворчал чешский писатель Милан Кундера) «во время званых ужинов люди обсуждают телепрограммы, а не отзывы» [17].

Дать четкое определение было невозможно не только из-за открытых культурных границ, но и потому что идея новой Центральной Европы основывалась на современной политике. «Центральная Европа» была кодовым словом, означающим Польшу, Чехословакию и Венгрию, оставленных на произвол судьбы, без угрожающих советских танков. Это была программа, одетая в язык исключительности и метафор. Так и продолжалось, в 1990-х «Центральная Европа» была метафорой ожидания в приемной, чтобы вступить в процветающие Европейское экономическое сообщество и Евросоюз. Когда центральноевропейские журналисты, политики и писатели говорили о Центральной Европе в конце XX века, они представляли либо иммунитет к советской тюрьме, либо билет дебютантки на бал.

К середине 1980-х годов коммунистическая Центральная Европа достигла тупика. Ее режимы были дискредитированы, экономика – обанкрочена, население – угрюмое. Правительства удерживала только потенциальная интервенция Советского Союза. После 1968 года лидер СССР Леонид Брежнев стал продвигать учение о том, что Советский Союз имеет право удерживать свои государства-спутники в коммунистическом блоке любыми способами, в том числе военной силой в случае необходимости. Советское вторжение в Афганистан в конце 1979 года показало, что это была не пустая угроза – как и ввод советских войск на польской границе в 1981 году. Однако в 1985 году СССР возглавил новый лидер, четвертый всего за три года. Мокрым мартовским утром того года недавно назначенный генеральный секретарь КПСС, Михаил Горбачев, встретился с лидерами коммунистических стран Центральной Европы на похоронах его предшественника в Москве. Он в тот же день сказал им, что доктрина Брежнева мертва и что они теперь сами по себе [18].

Потребовалось некоторое время, чтобы осознать его слова, но к 1989 году режимы в Польше и Венгрии уже стремительно отступали. Все их уступки приводили только к требованиям того же самого; все споры между правительством и лидерами оппозиции сводились к одному (самому главному): иммунитету коммунистов к преследованию за прошлые преступления и сохранение их пенсионных прав. Польша первой сбросила коммунизм. Волна забастовок вынудила генерала Ярузельского провести частично свободные выборы в июне 1989 года. Кандидаты от «Солидарности» одержали убедительную победу, хотя из-за структуры голосования у них все еще не было большинства в польском парламенте. Но победу «Солидарности» отрицать было невозможно. В августе Ярузельский назначил Тадеуша Мазовецкого, члена парламента от «Солидарности», новым премьер-министром и приказал ему сформировать новое правительство. Вместо того чтобы послать в страну танки, как сделали бы прежние советские лидеры, Горбачев отправил Мазовецкому телеграмму с поздравлениями.

На протяжении следующих четырех месяцев коммунистические правительства Центральной Европы пали одно за другим, словно домино. В Венгрии в июне 1989 года Имре Надь, казненный коммунистический лидер, руководивший революцией 1956 года, был торжественно перезахоронен в Будапеште; на церемонии присутствовало более 100 тысяч людей, а по телевизору за ней наблюдали миллионы. Все знали, что вместе с Надем хоронят и коммунизм. На протяжении тех летних месяцев Коммунистическая партия Венгрии приняла решение проводить многопартийные выборы и сменила название на Венгерскую социалистическую партию. Бывшие коммунисты спешили поделиться с миром своими демократическими достижениями и приверженностью свободе, хитро полагая, что у них есть все шансы победить на выборах, назначенных на 1990 год. Их ждало разочарование [19].

ГДР, Чехословакия и Румыния сопротивлялись тенденции. Тогда наблюдатели предвидели раскол Центральной Европы на два лагеря: новых демократий и жестких коммунистических режимов. На самом же деле борьба коммунистов уже не интересовала. Волна приезжих из Восточной Германии через теперь открытую венгерскую границу вместе с демонстрациями в Лейпциге и Восточном Берлине сбили с ног Эриха Хонеккера, ветерана коммунистов ГДР, в октябре 1989 года. Никто не верил, что его преемник долго продержится на посту. Наглядно демонстрируя неуклюжесть бюрократической системы, около семи часов вечера 9 ноября министр внутренних дел ГДР во время новостной конференции, транслируемой по телевизору, неправильно прочитал сводку и объявил, что граница с ФРГ открыта с настоящего момента. Только вот в тот день пограничники ГДР получили новый указ «арестовать и, если необходимо, убрать всех, кто попытается пересечь границу». У КПП на Борнхольмер-штрассе полковник Гаральд Ягер столкнулся с толпой из нескольких тысяч восточных немцев, требовавших пропустить их на запад. Он мрачно посмотрел на свой пистолет с 12 патронами. В 11:30 вечера он приказал открыть ворота [20].

Чехословацкие коммунисты старались все это перетерпеть. Но пражская полиция, избившая протестующих студентов 17 ноября, тем же вечером объявила, что больше не собирается выполнять грязную работу режима. Через пять дней глава армии сказал то же самое. Так что демонстрации продолжались без препятствий, привлекая сотни тысяч людей, которые после речей звенели своими ключами – так традиционно объявляли о закрытии в пабах. 24 ноября все чехословацкое правительство ушло в отставку, после чего к власти пришли оппозиционеры. Тем временем революция в Тимишоаре в румынском Банате сначала пролилась в Трансильванию, а затем, 21 декабря, и на улицы Бухареста. Вместо того чтобы подавлять демонстрации, армия взбунтовалась. В Рождество, 25 декабря, румынского диктатора Николае Чаушеску расстреляли. Четыре дня спустя чехословацкий парламент избрал Вацлава Гавела президентом Чехословакии.

На плакате с изображением венгерских выборов начала 1990-х годов продемонстрирована карикатурная толстая шея советского офицера с подписью: «Товарищи, все кончено». В 1970–1980-х годах коммунистические пропагандисты, сталкиваясь с критикой их провальных режимов в Центральной Европе, часто повторяли мантру: «Да, у нас есть поражения, но есть и достижения». Но даже тогда было не до конца ясно, что это за достижения. При коммунистическом управлении Центральная Европа превратилась в пустошь ржавых фабрик, экологической деградации и заброшенных ферм на плодородной земле. Ее население было травмировано политической жестокостью и коррумпировано моральными уступками, на которые приходилось идти ради выживания. Чтобы стереть наследие коммунизма, требовалось нечто большее, чем настенные плакаты.