Молодой Матьяш Ракоши (1893–1971) обожал Лондон. Сын еврейского лавочника из Южной Венгрии, он добрался до Лондона через Гамбург в 1913 году. Уже будучи социалистом, Ракоши незамедлительно присоединился к клубу коммунистов в Фицровии; состоявшие в клубе венгры помогли ему найти квартиру и работу экспедитора. Свободное время Ракоши проводил в пекарнях, на демонстрациях суфражисток (на одной из них произошла стычка с полицией, где Ракоши сильно ударили по голове), в картинных галереях и в библиотеке при Британском музее. Вскоре он перебрался в пригород Лондона, Айлингтон, чтобы жить поближе к подруге-ирландке, за которой он ухаживал, отправляя абрикосы по почте из своего дома под Суботицей, которая находится на территории современной Сербии. Осознавая неизбежность войны, Ракоши поспешил домой, чтобы записаться в австро-венгерскую армию. В следующий раз он оказался в Лондоне в июне 1946 года, когда он приехал туда как вице-премьер-министр Венгрии и глава Венгерской коммунистической партии. На этот раз он обедал в «Кларидже» [1].

Во время Первой мировой войны Ракоши служил недолго. Его поставили против России, однако в 1915 году его поймали и взяли в плен. Но три года спустя он превратился в фанатика, вдохновившись революцией, которую увидел в России. В Венгрию он вернулся так называемым народным комиссаром коммунистического правительства, которое пришло в власти в марте 1919 года. Правление коммунистов в Венгрии было хаотичным и жестоким – не помогло, что лидер коммунистов, Бела Кун, пережил нервный срыв и пролежал в кровати почти все это время. Ракоши сначала занялся торговой политикой, а затем – коммунистическим аппаратом безопасности. Вскоре он научился убивать и принял участие в более чем 40 политических убийствах.

Первый коммунистический эксперимент не продлился и пяти месяцев. К августу 1919 года Ракоши пустился в бега, сначала в Вену, затем – в Москву. Пять лет он прожил в Советском Союзе, где работал в международной коммунистической организации, Коммунистическом интернационале (Коминтерне). В 1924 году он инкогнито вернулся в Венгрию, чтобы руководить ее зарождающейся коммунистической партией. Но почти все члены партии были проплачены полицией, так что Ракоши вскоре был предан и арестован. Его приговорили к восьми годам заключения, а когда этот срок кончился в 1934 году, его отправили в отставку и приговорили к пожизненному заключению. В тюрьме было не так уж и плохо. Ракоши было позволено читать и даже проводить «партийные собрания» с другими заключенными-коммунистами, и еда казалась ему лучше той, что он ел в Москве.

30 октября 1940 года охранники приказали ему надеть парадный костюм. Ракоши думал, что его поведут на казнь, но вместо этого его провели к черному лимузину с дипломатическими номерами. Машина провезла его от тюрьмы в Сегеде к границе с Советским Союзом. Ракоши не знал, что венгерское правительство заключило сделку с Москвой: его выпускали в обмен на трофейные знамена, которые русская армия захватила в конце венгерской войны за независимость в 1849 году. Вскоре после въезда в Советский Союз Ракоши увидел толпы фермерских и заводских рабочих (явно подговоренных) с приветственными плакатами. Неделю спустя он уже стоял рядом с Иосифом Сталиным на Красной площади, наблюдая вместе с советским лидером за масштабной военной процессией, посвященной революции 1917 года. Но когда он принялся искать своих старых друзей в Москве, все, кого он спрашивал, лишь пожимали плечами и уклонялись от ответа. Почти все его друзья были убиты во время сталинской охоты на воображаемых врагов и предателей, и их имена были стерты из истории.

Советский Союз присоединился ко Второй мировой войне в 1941 году на стороне союзников против нацистской Германии. Ракоши не был на фронте, но работал в Москве, где возглавлял Коммунистическую партию Венгрии в изгнании, а также управлял радиостанцией «Кошут», которая вещала советскую и коммунистическую пропаганду в Венгрии. В 1942 году он женился на Феодоре Корниловой, коммунистке и юристке из Якутии (восток Сибири). На протяжении всей их совместной жизни она докладывала о муже тайной полиции НКВД (позже – КГБ). Поскольку Корнилова была членом Верховного суда СССР, Ракоши без сомнений отвечал ей тем же. (Корнилова умерла в 1980 году в маленькой московской квартире, живя на пенсию вдовы.) Как только появилась такая возможность, Ракоши вернулся в Венгрию под советской протекцией. Там он узнал, что его отец, брат и сестра погибли в нацистских концлагерях.

К моменту капитуляции Германии в мае 1945 года Советскому Союзу принадлежала значительная часть Центральной Европы, от Эльбы в 50 километрах к востоку от Гамбурга до австрийской границы с Югославией. Все к востоку от этой черты находилось в руках Сталина. Но Сталин колебался в своем решении, что делать с Центральной Европой. Иногда он обращался с ней как с казной, либо оптом реквизировал фабрики, либо создавал совместные предприятия, через которые оккупированное государство предоставляло капитал для вложения, а Советский Союз получал производимый продукт. Иногда Сталин был готов позволить немного политической и экономической независимости, и тогда страны Центральной Европы становились так называемыми «народными демократиями», находясь между рыночным капитализмом и коммунизмом. Но когда вскоре после этого, в 1946 году, венгерско-советский экономист Евгений (Енё) Варга опубликовал теоретическую работу, объясняющую, как реально может работать гибридная экономика, Сталин закрыл институт и журнал Варги [2].

Ракоши был в курсе этих перемен. Сталин избрал его предводителем Венгерской коммунистической партии, и он был в тесном контакте с советским лидером, даже отдыхая вместе с ним на Черном море. Но там, где это было возможно, он ускорял процесс. Первая стадия, которую Ракоши завершил к началу 1946 года, заключалась в приходе коммунистов к власти в министерстве внутренних дел и использовании полиции и охраны для угроз политическим конкурентам. Затем, шаг за шагом, Ракоши стал уничтожать другие партии, либо заставляя их распуститься, либо ослабляя их электорат, создавая фальшивые партии, крадущие их программы. Ракоши называл это «тактикой нарезания салями», когда оппозиция устраняется «отрезанием» одного тонкого слоя за другим. В 1947 году он уничтожил Партию мелких хозяев, крупнейшую партию Венгрии, запугав ее лидеров ложными обвинениями и с помощью Советской армии похитив ее главного секретаря. В следующем году сдались социал-демократы, смиренно проголосовав за слияние с коммунистами [3].

На выборах 1945 и 1947 годов коммунисты показали себя не лучшим образом, собрав всего 1/5 всех голосов. Однако избавившись от партий-соперников, в мае 1949 года Ракоши снова устроил выборы, участвовать в которых было позволено лишь тем кандидатам, которых одобрили коммунисты. В Венгрии наступила эпоха террора, насаждаемого отрядами из сотен тысяч членов тайной полиции; в итоге около 200 тысяч венгров оказались в трудовых лагерях, а еще две тысячи были убиты. По наводке Сталина Ракоши также «раскрыл» заговор внутри партии с целью сдать Венгрию Западу. Осенью 1949 года он зачистил партию, можно сказать, методом тыка и отправил толпу некогда преданных коммунистов либо в тюрьму, либо на виселицу.

Несмотря на разную скорость, опыт Венгрии был типичным для остальной Центральной Европы. В Хорватии и Словении власть оказалась в руках коммунистов быстрее – там советские войска и местные коммунистические бригады запугивали соперников, заставляя их молчать, и восстановили развалившееся государство Югославию. В Румынии коммунисты захватили власть к концу 1946 года. Тем не менее антикоммунистические повстанцы продолжали сражаться в горах Трансильвании вплоть до 1970-х годов. В Польше коммунисты захватили власть в несколько этапов с 1945 по 1947 год, в условиях, подобных открытой войне, пока остатки Армии Крайовой пытались перенять власть у Советской армии. В Чехословакии темп был медленнее, потому что там коммунисты надеялись заполучить власть через честные и свободные выборы. И это были не пустые мечты, поскольку на первых выборах после войны коммунистическая партия получила почти 40 % голосов. Но устав ждать, в начале 1948 года Сталин приказал чехословацким коммунистам «решить вопрос власти». Спровоцировав кризис, коммунисты вывели своих сторонников на улицы, чтобы те потребовали коммунистическое правительство; «комитеты действия» завладели министерствами, а полиция и вооруженные «дружинники» принялись разгонять оппозицию. Поддельные выборы, проведенные в мае 1948 года, утвердили победу коммунистов [4].

В Западной Европе политики и журналисты оплакивали падение демократии в Центральной Европе. Однако опыт Центральной Европы с демократией в межвоенные годы нельзя назвать ни полноценным, ни продолжительным. Более того, этот регион только вышел из-под власти нацистской Германии и из 6 лет войны, которая кончилась введением советских войск. Всего за годы войны в Центральной Европе (Германии, Австрии, Чехословакии, Венгрии и Польше) погибло 15 миллионов человек, то есть каждый восьмой. За сухими цифрами скрывается травма конфликта: абсолютное уничтожение целых городов (80 % Варшавы сравняли с землей), лишение детей семьи, групповые изнасилования женщин. Средний класс в Центральной Европе был систематически уничтожен нацистами, а потом – советской оккупацией. В Польше было убито около четверти или трети всех учителей и половина врачей. В Венгрии, где многие врачи были евреями, количество докторов в Будапеште уменьшилось с 4800 в 1939 году до 2200 в 1944 году. Уничтожение населения – не лучшее начало для демократической трансформации.

Насилие не прекратилось ни после суицида Гитлера в апреле 1945 года, ни после капитуляции Германии. Советские войска часто вели себя жестоко, и в Польше снова стали проводиться антиеврейские погромы. В мае 1946 года толпа в Кельце, на юге Польши, убила 40 евреев, переживших Холокост, и покалечила столько же. Это было одно из многих подобных нападений на евреев, которые вспыхивали в Польше в 1945–1946 годах, в результате которых были убиты от 500 до 1500 польских евреев. В других регионах государственные меры, призванные вернуть имущество и бизнесы еврейским владельцам либо их родственникам, привели к вспышкам насилия. Во всей Центральной Европе снова стали говорить, что евреи убивают христианских детей, иногда добавляя жуткий сюжетный поворот – что они похищают их для тайных медицинских экспериментов [5].

Военные соглашения союзников изменили карту Центральной Европы – в третий раз за 40 лет. Польша была сдвинута на запад. Советский Союз сохранил то, что приобрел в 1939 году, и Польша в качестве компенсации получила Восточную Пруссию, Силезию и почти всю Померанию. Румыния вернула себе Северную Трансильванию, которую Гитлер отдал Венгрии в 1940 году. Также Советский Союз сохранил прусский город Кёнигсберг (который переименовали в Калининград), Северную Буковину, которую вобрала в себя УССР, все три балтийских государства и восточную часть Чехословакии. Более того, Германию и Австрию поделили на зоны оккупации. Если раньше, в XVIII–XIX веках, русская власть слегка проявлялась на границе Центральной Европы, то теперь она находилась непосредственно в ее сердце. В одной только оккупированной СССР зоне Восточной Германии, зажатой между Западной Германией и Польшей, находилось не менее 500 тысяч советских солдат. В 1952 году советская власть над новым коммунистическим государством ГДР была обозначена с помощью новой каменной стены с ФРГ; 9 лет спустя советская власть расширила демаркационную линию в Берлине, разделяя стеной город на две половины.

На встрече в Потсдаме в июле 1945 года лидеры союзников договорились, что все существующие немецкие меньшинства необходимо депортировать в Германию. Но большинство немцев и так бежали на запад, чтобы спастись от Советской армии, а польское и чехословацкое правительства уже взялись за то, что тогда называлось «смещением». Суммарно 12,5 миллиона немцев либо переехали по своей воле, либо были перевезены насильно, часто – в тяжких условиях, в грузовиках или холодных вагонах для скота. Более 500 тысяч немцев погибло. В Трансильвании и Румынском Банате около 80 тысяч немцев, мужчин и женщин, задержали как нацистских коллаборационистов и отправили в трудовые лагеря в СССР, где четверть из них погибли из-за плохого отношения и болезней [6].

Но переселяли не только немцев. Венгров изгнали из Чехословакии, Югославии, Трансильвании и Баната; словаков – из Венгрии; поляков – из новых советских республик Украины, Литвы и Беларуси; а украинцев, белорусов и литовцев – из Польши. Помимо немцев, около 7 миллионов человек в Центральной Европе мигрировали, перемещаясь со своими скудными пожитками на телегах и велосипедах либо в грузовиках, всего с одним чемоданом в руках. Некоторые меньшинства пережили это нашествие. Около 1,5 миллиона венгров остались в Румынии, около 1 миллиона – в Чехословакии и столько же в Югославии. Тем не менее эти масштабные переселения привнесли в Центральную Европу соответствие между государством и нацией, которое раньше отсутствовало. Государства и нации теперь более-менее совпадали, что исключало один из источников трений, который издавна накалял отношения между правительствами и народами и сказывался на политической нестабильности Центральной Европы [7].

Бойни, геноцид, вторжения, антисемитизм, принудительная депортация – в течение 10 лет Центральную Европу поражала одна катастрофа за другой. Жизнь теряла ценность, к телам относились как к разменному товару, жестокость стала нормой. Посетив лагерь беженцев в Германии в 1946 году, бывшая первая леди Элеонора Рузвельт отметила:

Можно оценить ущерб, нанесенный городам, можно восстановить нехватку воды, газа и электричества, можно заново построить здания, необходимые для учреждения военного правительства. Но осознать, что произошло с людьми – такое посчитать нельзя [8].

В таких условиях экстремальной деградации политика не могла функционировать через компромиссы и уступки. Она стала такой же жестокой и кровавой, как и жизни почти всех жителей Центральной Европы. Ракоши и лидеры коммунистов, которые пришли к власти в Центральной Европе после Второй мировой войны, пользовались поддержкой СССР, но в жестоком мире 1940-х годов они преуспевали, потому что были жестокими политиками.

Придя к власти, коммунисты Центральной Европы стали копировать советскую модель – внедрять амбициозные планы на пять лет (пятилетки) и строить огромные индустриальные фабрики, часто используя устаревшие дизайны и аппаратуру. Их целью в тот момент был «социализм», который виделся им порогом, ведущим к раю рабочих – коммунизму. Но в 1950-х подавляющее большинство населения Центральной Европы жило в прямой зависимости от земли. Коммунистам было нужно создать рабочий класс, во имя которого они, по их словам, всегда действовали. Так рабочие сельской местности стали новым индустриальным пролетариатом, заселенные по одному в бараки; навещать семью можно было по выходным. (Рабочая неделя, как правило, длилась 6 дней, рабочий день составлял 10 часов.) В сельской местности правительства устраивали коллективизацию агрикультуры, заставляя крестьян объединять свои земли, скот и оборудование для общего пользования. Сопротивление было мощным, и в 1950-х в Польше пришлось оставить коллективизацию, так как ее сочли социально опасной.

Все это должно было привести к росту экономики и доходов. Однако вместо того чтобы удвоиться (как заявлял Ракоши в 1948 году), доходы упали, причем больше чем на 1/5 всего за 3 года. Командная экономика, когда гражданские служащие устанавливали цели, не могла заменить рынок, несмотря на все его недостатки. Дефицит даже базовых сельскохозяйственных продуктов стал нормой, и промышленные товары стали отличаться своим низким качеством. Бюрократы в министерствах применяли лишь самые элементарные измерения бухгалтерского учета к предприятиям, сверяя расходы и доходы, и (как недовольно выражались современники) относились к ценам как «всего лишь к бухгалтерским единицам». И они могли полагаться лишь на оптимистичные цифры, которые они получали от фабричных начальников, так что общее состояние экономики было для них загадкой. Правительственные статистики выдумывали суммы, чтобы соответствовать планам-пятилеткам, но начиная с 1960-х для более доказательных фактов полагались на предположения раздела экономической разведки в Лондоне, который раз в квартал сообщал им, как поживает их экономика, от предоставления удобрений до количества холодильников в каждом доме [9].

Коммунистические бюрократии были полной противоположностью того, чем должна была быть бюрократия. У них не было реальных знаний, а решения, которые они принимали, были не рациональными, а ведомыми идеологией. Повышения происходили не по заслугам, а по симпатии. На каждом уровне, от центральных органов партии до местных администраций, коммунистические руководители вели списки (в основном) преданных членов партии, которые имели право исполнять госслужбу в министерствах и местном управлении, а также управлять больницами, полицией, государственными предприятиями и фабриками. В Польше в середине 1950-х существовало не менее 160 тысяч «имен», каждый из которых занимал высокооплачиваемый пост, часто в качестве специалиста в области, в которой он – или иногда она – совершенно не разбирался. Как партийная элита эти имена (номенклатура) имели привилегированный доступ к магазинам, где со скидками продавались западные товары за практически ничего не стоящую местную валюту. Они ездили на тяжело хромированных подделках под «бьюик», то есть на «Волгах», а их жены носили меха [10].

Экономика коммунистической Центральной Европы прожила первые несколько лет, поскольку правительство «поднимало» деньги, конфискуя активы некогда частных бизнесов и разворовывая государственные сберегательные банки и страховые компании. Таким образом, правительства стали все больше и больше зависеть от займов, сначала занимали у Советского Союза, потом – у западных государств и банкиров. К середине 1950-х годов Венгрия при Ракоши имела долг в 500 миллионов долларов США. Почти все эти деньги либо уходили на покрытие существующих долгов, либо их вбухивали в жадные, но неокупаемые государственные предприятия. Разумеется, данные предприятия едва ли упоминались в пятилетках; вместо них там были растущие урожаи и верный индустриальный рост [11].

Самолюбование коммунистов нигде не проявлялось так ярко, как в культе лидера, позаимствованном у сталинистского Советского Союза. Глава партии возвеличивался как настоящий визионер и источник вдохновения, чья самоотверженность и преданность рабочему классу принесли им процветание и мир. Стихи, восхвалявшие его величие и имя, зачитывались на фабриках, в школах, на улицах и в новых колхозах. Первого Мая и в другие коммунистические праздники по городам шли процессии с портретом лидера. В магазинах были «коммунистические углы», в которых фото лидера располагалось рядом с фотографией Сталина, иногда еще и с несколькими печатными версиями его речей. Возможно, в качестве шутки венгерские продавцы украшали стопки женского белья фотографиями Ракоши, а один мясник из Будапешта вырезал его бюст на сале. Театр тоже вторил повестке, восхваляя лидера. В жутком «Обещании» (Az ígéret, 1952), где семья переезжает в новую квартиру, юная дочь вешает портрет Ракоши на стену и спрашивает мать: «Товарищ Ракоши тоже с нами живет, правда же?» [12]

И многие во все это верили, поднимали своих младенцев ближе к Ракоши, писали ему письма и искренне изумлялись любой критике режима – настолько, что докладывали об этом властям. Как правило, это были не представители рабочего класса, во имя которого якобы действовала коммунистическая партия. Подавляющее большинство коммунистической партии составляли представители профессионального и менеджерского классов. Около 85–95 % «имен» в Венгрии и Польше имели высшее или эквивалентное ему специальное образование. Тот же дисбаланс наблюдался и среди обычных членов партии. Если средний класс в Польше 1950–1960-х годов составлял четверть населения, то «белые воротнички» составляли почти половину членов партии. Или же: в 1968 году в Польше членами партии было менее 1 % индустриальных рабочих и фермеров, зато ими были 40 % инженеров и 41 % учителей [13].

С конца 1940-х годов внимательные наблюдатели стали замечать возникновение новой коммунистической аристократии власти, которая объединяла бюрократов, интеллектуалов и других в новый класс, новую элиту, даже «новое дворянство». Новая элита была самонасаждаемой, присваивая новичкам привилегию и место в обществе на основании их соответствия. Соответствие могло быть нескольких видов. Первый – политическое, то есть абсолютная преданность коммунистической доктрине. Второй – интеллектуальное, либо через принадлежность к традиционной академической профессии (историк, философ, писатель), либо через принадлежность к новому техническому или менеджерскому классу. Существовала также социальная элита, состоящая из «гламурных персон», таких как балерины, актеры и богачи, чье позерство и самомнение Филип Рот высмеял в «Пражской оргии» (1985) [14].

Почти все обычные жители Центральной Европы существовали за пределами этого мира роскоши. Они не были преданы коммунизму, относились с подозрением к его громкой уверенности, были скорее не послушными, а апатичными, механически выполняя пустые ритуалы верности. Как объяснил чешский драматург Вацлав Гавел в 1978 году:

Управляющий магазина фруктов и овощей размещает на прилавке, среди лука и моркови, слоган: «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!» Зачем он это делает? Что он пытается сказать миру? <…> Этот плакат привезли в магазин из штаба предприятия вместе с луком и морковью. Он выставил все на прилавок, потому что так уже делается годами, потому что все так делают, потому что так должно быть. <…> Он это делает, потому что это то, что надо делать, если хочешь пробиться в жизни [15].

Не считая партии, жители Центральной Европы посвящали себя дому, возделывая собственный сад – буквально, потому что всем хотелось иметь дачу и отдушину где-то на краю города. Большинство рано женились и выходили замуж, рано рожали и разводились к 40 годам. Партия делала всех покладистыми с помощью фрагментов западной роскоши: модных журналов, гелей для мытья, апельсинов.

Самодовольство часто развеивалось. Сокращение зарплат и нехватка продуктов приводили к забастовкам, а иногда – к мятежам. Партия в таких случаях обычно арестовывала предводителей и понижала их в звании. Бо́льшую опасность представлял раскол внутри элиты, приводивший к распространению мятежного настроения, приводивший к кризису, угрожающему всей эгиде коммунистической власти. Наиболее яркий пример – события 1956 года в Венгрии, когда произошел раскол внутри партии между реформистами и более доктринерскими коммунистами, отражающий политический кризис Советского Союза, развернувшийся после смерти Сталина в 1953 году. Реформаторы обращались к ветерану коммунизма Имре Надю, а консерваторы – к Ракоши. Ракоши играл особенно грязно, дискредитируя противника клеветой, а затем и вовсе изгоняя его из партии.

Но в феврале 1956 года лидер СССР Никита Хрущёв произнес свою «тайную речь» в Москве на съезде Коммунистической партии Советского Союза, на которой обличил преступления и предательства Сталина. На самом деле речь тайной не была, поскольку ее содержание распространялось среди местных партийных организаций Советского Союза и Центральной Европы. Всегда верный Сталину и его памяти Ракоши был (совершенно верно) признан виновным в тех же преступлениях, что и его учитель. Чувствуя давление со стороны Москвы, венгерские партийные лидеры вынудили Ракоши оставить свой пост в июне 1956 года – он тут же отправился в Советский Союз, где в итоге стал руководителем фабрики по изготовлению обоев в Кыргызстане (тогда – Киргизская Советская Социалистическая Республика). До самой своей смерти в 1971 году Ракоши верил, что вскоре его попросят вернуться в Венгрию и снова встать у власти.

Режим прогибался во многом благодаря студентам. Как потенциальные члены новой элиты они были заинтересованы в том, чтобы система работала, и во введении необходимых, на их взгляд, улучшений. Студентов поддерживали бывшие политики, которых сместил Ракоши, некоторые актеры, а также венгерский союз писателей, который представлял из себя элитный клуб бездарных авторов. Студенческие демонстрации начались 23 октября и привели к массовым протестам и даже стрельбе. Реформаторы внутри партии убедили Имре Надя возглавить новое правительство, но ему не удалось остановить разрастающийся хаос. В городах толпы убивали членов партии и тайной полиции, а местные комитеты занимались сельской местностью, блокируя поставку еды. На фабриках новоизбранные советы рабочих увольняли менеджеров.

Первое заседание кабинета министров правительства Надя состоялось 28 октября 1956 года, и – интересным образом – оно словно было совершенно оторвано от реальности. Политики, что вполне логично, обсуждали нехватку еды, но вскоре их разговор сводился к распорядку поездов и размеру сортировочных станций. Затем обсуждали время открытия магазинов, внесение правок в школьные учебники (достаточно ли будет просто вырвать из них некоторые страницы?), восстановление сломанных окон и дни проведения национальных праздников. Невозможно было оценить готовность венгерской армии или состояние советской стратегической дилеммы. Всего годом ранее советские республики формально объединили свои спутники в Центральной Европе в военный альянс – Организацию Варшавского договора. Хаос в Венгрии ставил под угрозу безопасность Советского Союза и прочность нового альянса. Для советского правительства это уже был перебор [16].

Хрущев четко объяснил эту ситуацию на съезде КПСС в Кремле 31 октября 1956 года:

Мы должны взять это на себя, восстановить порядок в Венгрии. Если мы уйдем из Венгрии, это подбодрит американцев, англичан и французов империалистов. Они поймут [это], как нашу слабость и будут наступать. <…> Наша партия не примет, если мы так сделаем [17].

Четвертого ноября советские танки въехали в Будапешт, чтобы подавить революцию. Они столкнулись с недолгим, но масштабным противостоянием в рабочих районах столицы: около 15 тысяч борцов взялись за оружие или бутылки с зажигательной смесью. В тот же день советские лидеры объявили о новом венгерском правительстве (их марионетке), во главе которого стоял Янош Кадар, одна из жертв Ракоши. К концу месяца Кадар уже оказался у власти, натравленный на пораженное население Советской армией. Он правил Венгрией более 30 лет. Одним из первых указов Кадар велел арестовать Надя, осудить за госизмену и повесить [18].

Коммунистические правительства Центральной Европы имели значительные стратегические запасы порнографии на складах. В кризисные времена они распространяли ее среди посредников, чтобы те продавали ее на улицах. Тогда так стали делать и в Венгрии, цинично усмехаясь, что мужчина наиболее безопасно вовлечен тогда, когда листает пошлый журнальчик. Но и в этом крылся особый урок. Чтобы оставаться у власти, коммунистам нужно было удовлетворять более базовые потребности населения. Возвышенная пропаганда не могла заменить крышу без дыр, джинсы из денима и телевизоры. Кадар одним из первых принял «новый курс», как это тогда называли, освобождая экономику и бездумно занимая за рубежом на покупку модных импортных товаров с Запада. Тогда это называлось «гуляшовым социализмом», то есть коммунизмом с приправкой консюмеризма. Росли ожидания народа, и в течение следующих 30 лет он превратился в «холодильниковый социализм», «машинный социализм» и даже «дачный социализм» [19].

Тем не менее проблема элит и власти решена не была. Правильно работающая демократия допускает смену поколений, когда у власти постоянно оказываются разные группы, освобождая место для молодых новичков. В коммунистической Центральной Европе власть, бюрократия и привилегии были переплетены, что приводило к блокировкам повышений, старению элиты и интеллектуальному конформизму. Прибрав к рукам «трофеи» системы, менеджеры и партийные деятели не хотели их отпускать. Иногда удавалось прорваться динамичному новому правителю, как Николае Чаушеску в Румынии в 1965 году, но и он, ненадолго зарядив коммунистическое правление энергией, позволил Румынской коммунистической партии вернуться к старым привычкам. Чаушеску хотя бы был достаточно прагматичным, чтобы держать на месте цензуру и тайную полицию, усиливая обе в период своего правления. В Чехословакии конца 1960-х годов новый лидер забросил и то и другое, порождая следующий кризис коммунизма в Центральной Европе.