«Блаженством было дожить до рассвета, но встретить его молодым – настоящее счастье». Так написал Уильям Вордсворт, ставший свидетелем Французской революции 1789 года; но у 1989 года не было своих поэтов. Первоначальная эйфория от разрушения Берлинской стены вскоре прошла, а ключи, звенящие в Праге в знак скорого падения коммунистического режима, были убраны обратно в карманы. Как со всеми великими событиями, за эйфорией последовало ощущение пустоты, на которое указывает приток и западных предметов роскоши, которыми можно было любоваться, но которые нельзя было купить, и дешевой порнографии в карманном формате (такие проще прятать от жен и девушек), и сенсационных заголовков новой прессы об ошибках бывших коммунистических лидеров.

В 1989 году также отсутствовали дебаты о его фундаментальном значении, примером которых является словесная борьба Эдмунда Берка и Томаса Пейна на тему Французской революции. Жители Центральной Европы в основном воспринимали 1989 год как акт отвержения – было подавлено инородное вторжение, и нации, над которыми ранее властвовал Советский Союз, теперь могли продолжить самостоятельно и независимо развиваться после падения коммунистического режима. Но жители Центральной Европы также ожидали, что их жизнь будет материально улучшаться и что западные стандарты жизни скоро станут их стандартами. Философ Джордж Стайнер усмехался: «Видеокассеты, порнокассеты, косметика в американском стиле, фастфуд – все это, а не издания Милля, де Токвиля или Солженицына стало призами, которые все освобожденные хватали с полок Западного Берлина. Новыми храмами свободы (мечты 1789 года) будут “Макдоналдсы” и KFC» [1].

Поскольку Центральная Европа сделала политический и вдохновленный прыжок на Запад, западные европейцы увидели в этом идеологическую валидацию их собственной системы. Государственный социализм провалился, доказывалась аксиоматическая истина: свободный рынок и демократия делают людей богаче, счастливее и довольнее. С каждым новым принятием норм западного капитализма недавно освобожденные народы Центральной Европы якобы подтверждали превосходство и моральную ценность капитализма. Еще одним якобы доказательством стало то, что западноевропейское левое движение, которое всегда дистанцировалось от советского коммунизма, погрязло в сомнениях и внутренних взаимных обвинениях. Коммунистическая партия Великобритании упразднилась в 1991 году, а Коммунистическая партия Италии сменила название, чтобы показать свою ориентацию на демократию. В других местах в Западной Европе коммунистические фронтовые организации, посвятившие себя «миру во всем мире», развалились.

Поэты едва ли воспевали эти изменения, а вот музыканты – очень даже. В коммунистической Центральной Европе существовало разнообразие музыкальных жанров, были известны многие западные группы, и она даже плодила собственных музыкантов «под копирку». «Вам нравится Дин Рид?» – такой поразительный вопрос часто задавали западным гостям в коммунистической Центральной Европе в 1970-х годах. Рид был американцем, иммигрировавшим в ГДР. Не выстроив карьеры музыканта в США, в Центральной Европе Рид собирал огромные концертные залы – этакий коммунистический ответ Элвису Пресли. (Рид покончил с собой в 1985 году.) Однако старые режимы не допускали текстов, критикующих коммунизм и Советский Союз, как и текстов, которые могут ассоциироваться с сомнительным образом жизни. Панк был под запретом, как и почти вся чешская «бродяжническая музыка», в текстах которой воспевалась свобода бродить по миру и проводить ночи у костра [2].

В конце 1989 года панк, хип-хоп и даже гангста-рэп стали широко доступными во всей Центральной Европе. Но больше всех остальных жанров выделялась народная музыка. Коммунистические власти всячески рекламировали народные ансамбли в 1980-х годах в качестве безопасной диверсии, организуя междеревенские конкурсы, в которых участники наряжались в традиционные народные костюмы, как правило, созданные специально для конкурса. Эти события показывали в прямом эфире на телевидении в прайм-тайм, и вскоре у них появились собственные каналы. Но теперь они не только рекламировали образ деревенской простоты – их задача заключалась в придании аутентичности нации, демонстрируя ее музыкальное и портняжное наследие.

Чехословакия разделилась мирно в 1993 году, из-за спора между политиками о темпах проведения экономической реформы. Расформирование Югославии было более долгим и кровавым, с чередой гражданских войн, которая продлилась с 1991 по 1999 год. Войны, которые в основном вели сербские военизированные группы в Словении, Хорватии и Боснии, а также крах самой Сербии и потеря провинции Косово в 1999 году привели к 300 тысячам смертей и к волнам беженства. В лексиконе появилось новое словосочетание: etničko čišćenje, или «этническая чистка», то есть насильственное изгнание с территории граждан, которые принадлежат к «неправильной» этнической или национальной группе. Из этого котла появился турбофолк.

Турбофолк зародился в Сербии около 1990 года, но вскоре распространился и в соседней Хорватии. По-прежнему популярный, этот жанр сочетал традиционные народные ритмы с игрой на синтезаторе и стилем пения (трелью), произошедшего от мелизматических распевов в ортодоксальной литургии, где один слог проходит через много нот. Он также заимствовал турецкие, албанские и цыганские элементы, часто под аккомпанемент рога и аккордеона. Тексты их песен, как правило, были достаточно банальными – либо любовные баллады, либо воспевание материальных стремлений:

Но послание скрывалось в средстве передачи материала. Тексты турбофолка, выкрикиваемые дивами с силиконовой грудью, культивировали агрессивную маскулинность, при которой женщины принимают роль подчиняющихся жен и плачущих девушек, а также прославляло племенную культуру беззакония и грабежа. Делу помогал и тот факт, что самая известная сербская певица в жанре турбофолк, Цеца, была замужем за Арканом, криминальным авторитетом, который совершил некоторые из самых страшных военных преступлений начала 1990-х годов. В 1991 году Цеца надевала военную форму, чтобы поддержать сербские военные группировки, сражающиеся в Хорватии. Турбофолк был гимном этнической чистки [3].

Однако турбофолк был лишь одним вариантом в волне популярной музыки, заимствующей народные мотивы, которая накрыла Балканы и Центральную Европу в 1990-х годах. В Венгрии «дома танцев» (венг. táncházak), в которых народные ансамбли выступали перед публикой, нередко в частных домах, могли похвастаться родословной аж из 1970-х, и они, как правило, не имели эксцессов турбофолка. А вот в Румынии и Польше громкая синтезаторная музыка, которая играла на свадьбах и богатых вечеринках, стала основой для новых жанров фолка. Румынская манеле (рум. manele) смешивала R&B (ритм-н-блюз) с цыганскими мотивами и традиционными песнями, которые часто пелись с грамматическими ошибками и в комбинации с более старыми танцевальными движениями. Польское диско-поло смешивало народные ритмы с темпом итальянского диско, чтобы создать, как выразился один наблюдатель, «новую музыку для ночных клубов, в польском стиле». Но если турбофолк и манеле избегали сложных посланий, то тексты диско-поло часто отсылали к польским традициям либеральности и экстравагантной гостеприимности, а также к исторической «Золотой вольности», хотя она уже в большей степени понималась как право напиваться.

Народная музыка, которая уходит корнями в так понимаемые народные традиции, стояла отдельно от рок-музыки, которая имела более широкую публику и часто тексты на английском, что позволяло ей преодолевать национальные границы. Многие центральноевропейские рок-группы были первопроходцами в своей критике коммунистического правления, и их музыка помогала определять диссидентский андеграунд – главным образом, пражская группа Plastic People of the Universe («Пластиковые люди вселенной») и варшавская группа Perfect («Идеал»), поддерживающая «Солидарность». Рок-группы поддерживали свою роль как мишень для общественной критики и после 1989 года, в частности и в бывшей Югославии. Самой значительной из этих групп, как и самой признанной критиками, была и остается словенская группа «Лайбах».

Группа «Лайбах» появилась в югославской республике Словении в 1980 году и почти сразу получила запрет на выступления. Во-первых, потому что их плакаты были оскорбительными – на одном был изображен черный крест внутри круга, который чувствительным политикам Югославии показался слишком уж похожим на свастику; другой плакат изображал нападающего, который ножом вырезал жертве глаза. Не говоря уже о том, что название группы отсылало к старому немецкому (и, соответственно, нацистскому) названию словенской столицы Любляны. Получив запрет выступать на родине, «Лайбах» ездили в турне за границу, что помогало выстраивать их международную репутацию. Коммунисты пошли на уступки, не только в Югославии, но и в других государствах коммунистической Центральной Европы. Провокационно названное турне «Оккупированная Европа» 1983–1985 годов прошло через Будапешт, Вроцлав, Варшаву и Краков, а также Любляну и Белград, с дополнительными концертами в Лондоне, Амстердаме, Брюсселе и Гамбурге.

«Лайбах» можно описать как гибрид Фредди Меркьюри и нацистской кинематографистки Лени Рифеншталь. Усатый, зачастую с голой грудью, главный певец рычит строчки песни на немецком, английском и (сегодня уже реже) словенском. Аккомпанемент ему, как правило, составляет бой барабанов, рев труб, музыка национальных инструментов и звуковой коллаж из различных речей политиков, лая собак и военных гимнов. Члены группы часто носят форму, которая откровенно отсылает к Третьему Рейху, или же они маршируют в охотничьих костюмах. Мультимедийные экраны на сцене мимикрируют фашистскую архитектуру – проекторы транслируют изображения черных крестов, военных самолетов и мертвых голов.

«Лайбах» продолжает выступать и по сей день; самый сенсационный их проект – переработка мюзикла «Звуки музыки» перед пораженной аудиторией из Северной Кореи в 2015 году. И как бы эту группу ни описывали – пост-панк, авангард, дада, индастриал, арт-рок, – ей удалось пережить коммунизм, кровавое падение Югославии и первые десятилетия посткоммунизма. Неофициальный представитель «Лайбаха» – известный словенский философ Славой Жижек, и его интерпретации произведений «Лайбаха» придали группе и модную репутацию, и интеллектуальный вес. Жижек, возможно, не всегда прав, когда говорит о группе, но он происходит из тех же философских рамок словенского коммунизма поздней стадии, с его смесью психоанализа, классической немецкой метафизики и мягкого марксизма.

Музыка и визуал «Лайбаха» покоятся на двух принципах. Первый: артист должен критиковать не только иронической имитацией, но и принятием на себя идентичности угнетателя, подрывая его власть своим принятием. Таким образом, принятие мотивов фашизма «Лайбахом» направлено на уничтожение амбиций тоталитаризма достичь абсолютного контроля. Музыка «Лайбаха», с ее хрипами и шумами, должна работать как слуховое насилие, воспроизводящее «шум режима», таким образом также лишая тотальную пропаганду монополии на чувства, становясь «рекуператором субверсии». Как сказано в манифесте «Лайбаха» 1982 года: «Все искусство подвержено политической манипуляции, кроме того, что уже говорит на языке этой манипуляции» [4].

Второй: «Лайбах» чувствует тоталитаристский потенциал культуры, которая в их широком понимании включает науку управления, нацистский китч, фабричный шум и ритмы популярной музыки. Так, группа интерпретировала австрийскую поп-песню Life Is Life группы «Опус» с текстом, отсылающим к фашистским темам «крови и почвы» («Чувство народа – это чувство земли»), чтобы продемонстрировать, что даже такой банальный оригинал можно превратить в военизированную, мобилизующую музыку. Выпущенные в 1988 году, каверы «Лайбаха» на песни «Битлз» из альбома Let It Be реконтекстуализируют строчку «Вернись туда, где когда-то был своим», чтобы рассмотреть последний жестокий поворот в политике Югославии.

«Лайбах» совершенно не испытывали энтузиазма в связи с изменениями в Центральной Европе после падения коммунизма. Их альбом 1992 года Kapital коммуницирует последствия этих событий с помощью постоянного стука и периодических клацаний и криков, намекая на однородность работы при глобальном капитализме, а также на социальное изолирование и аномию культуры консюмеризма. В эпоху, когда падение государственного социализма восхвалялось, как и благодетели рынка, «Лайбах» сообщали: «Экономика – смерть» и назвали первый трек альбома Decade Null («Нулевое десятилетие»). Использование повторяющихся техно-ритмов также указывало на появление нового тоталитаризма под эгидой либерального государства-потребителя, поскольку, как объясняла группа: «Ритм диско стимулирует автоматические механизмы и формирует индустриализацию сознания согласно модели тоталитаризма» [5].

«Лайбах» и Жижека трудно понимать. Их непонятность часто кажется намеренным запутыванием, направленным на скрытие недодуманных идей. Их значимость и продолжительный интерес – продукт не конкретики их философии, а их отрицания новой рыночной системы, появившейся в 1990-х годах. Как для «Лайбаха», так и для Жижека изменения после 1989 года указывали не на освобождение, а на новый культурный и экономический порядок, насаждаемый сверху. Как и глобальный коммунизм, который он заменил, глобальный капитализм требовал, чтобы на его счет питали определенные иллюзии для поддержания его первенства. Западная модель заменила несвободу тем же самым, являясь, как объясняли «Лайбах», «вежливым выражением развитого тоталитаризма» [6].

Анализ «Лайбаха» и Жижека справедлив по крайней мере в том, что экстравагантные обещания, данные глобальным капитализмом, не были сдержаны. В 1990-х годах стандарты жизни почти во всей Центральной Европе, наоборот, пошли на спад, и обоюдное согласие, которое поддерживало покой и процветание в Западной Германии, также было отброшено. Социальное обеспечение, лежащее в основе немецкого ордолиберализма, было заброшено в угоду неолиберализму свободного рынка, но с сохранением политического консенсуса, при котором власть остается в руках небольшой группы элиты. Новый немецкий порядок через Евросоюз перешел к другим государствам в его составе, которые ранее находились под правлением коммунистов.

Этого не должно было случиться, но экономическое безрассудство политиков ФРГ сделало процесс практически необратимым. В июле 1990 года консервативное христианско-демократическое правительство Бонна упразднило марку ГДР и заменило ее маркой ФРГ. Большинство сбережений и зарплат в старой Восточной Германии конвертировали по паритету. Это должно было предотвратить поток мигрантов с востока на запад в надежде на более высокие зарплаты, но щедрый обменный курс также купил голоса в пользу христианских демократов канцлера Гельмута Коля в так называемых пяти новых землях Германии (Länder). И пока во всех остальных бывших коммунистических странах Центральной Европы правительства девальвировали национальные валюты по мере принятия рыночных реформ, бывшая Восточная Германия ощутимо переоценила свою валюту. Исход был предсказуемым – многие работники попросту «не стоили» тех денег, что им платили, так что их просто увольняли. К середине 1990-х годов 15 % трудящихся бывшей Восточной Германии стали официально безработными, а еще большее количество людей были заняты либо короткой подработкой, либо программой переподготовки, либо вообще досрочно вышли на пенсию. Суммарно 90 % промышленных рабочих мест были потеряны [7].

Западные политики и экономисты также слишком оптимистично оценивали индустрию Восточной Германии, отчасти доверяя старой коммунистической пропаганде, не подвергающей сомнению силу ГДР. Британский историк Норман Стоун более трезво оценивал ситуацию: в 1990 году он сказал Маргарет Тэтчер, что через объединение с Восточной Германией Западная Германия попросту получала «12 огромных Ливерпулей» (Ливерпуль тогда был синонимом разрушенной индустрии). Политики в Бонне водрузили на плечи назначенного государством траста, или Treuhand, ответственность за приватизацию активов Восточной Германии – суммарно 12 тысяч отдельных предприятий. Treuhand изначально оценил их в 600 миллиардов западногерманских марок. Выручка с продаж составила чуть больше 70 миллиардов, и это несмотря на то, что Treuhand уже реструктурировал и сократил количество предприятий, чтобы сделать их коммерчески более привлекательными. Около 3/4 предприятий были куплены западногерманскими или иностранными фирмами. Производственные кооперативы были введены только в сельском хозяйстве, в качестве замены колхозов [8].

Treuhand должен был предотвратить стремительное разбазаривание государственных активов, но в итоге стал главным «поджигателем», занимаясь либо продажей, либо уничтожением. Промышленность и сфера услуг были почти полностью разрушены, а экономическая активность бывшей Восточной Германии на 80 % зависела от потоков капитала из Западной Германии, которые не отличались стабильностью. Поэтому особо не было попыток ввести в Восточной Германии социальные рыночные условия. В переговорах об оплате труда новые работодатели задвинули профсоюзы и игнорировали национальные соглашения в пользу локальных договоренностей, менее выгодных для работников. Новые работы часто шли без страховки, и агентства вводили вакансии, восстанавливая льготы. Восточная Германия стала первопроходцем гибкого графика, «мини-работ» и если не бесчасовых контрактов, то хотя бы контрактов с всего несколькими обязательными часами (которые позволяли рабочим не попадать в статистику безработицы). В обмен жители Восточной Германии получали курсы переподготовки и мотивационные семинары, которые, в числе прочего, должны были отучить их от небрежных рабочих привычек и, женщин, от неумения краситься [9].

Но не только в Восточной Германии немецкие политики поддерживали неолиберализм и подходы, основанные на невмешательстве в экономику. В Западной Германии традиционные сети безопасности ослаблялись, в начале 2000-х годов стали сокращать пенсии, выплаты по безработице и медицинскую помощь. Соглашение с профсоюзами, которое давало им право голоса в определении национального уровня зарплат, и здесь успешно обошли, и большинство работающих немцев стали теперь договариваться напрямую с работодателями. Приватизация в Восточной Германии также двигалась в западном направлении с денационализацией почты и телекоммуникаций, частей национальной энергосети и больниц [10].

К 1990 году Германия стала важным игроком в Европейском экономическом сообществе (после 1993 года – Европейском союзе). Ее рецепты сформировали европейскую политику по отношению к бывшим коммунистическим государствам Центральной Европы, и они тоже отличались неолиберальной повесткой, которая предполагала упор на гибкость трудовых ресурсов, рыночные отношения и уменьшала роль государства. Даже до вступления в Евросоюз в 2004 году бывшие коммунистические страны Центральной Европы должны были удовлетворять «критериям конвергенции», содержащимся в Маастрихтском договоре (подписан в 1992 году), и Пакту стабильности и роста (1996), то есть приватизировать бо́льшую часть государственной промышленности, сократить программы социальной помощи и принять программу сбалансированных бюджетов и жесткой бюджетной экономии. Правительства делали это с большим удовольствием, до такой степени, что расширяли неолиберальную политику, приватизируя пенсионные накопления, срезая корпоративные налоги и внедряя фиксированную налоговую ставку [11].

Плюсы вскоре стали очевидными. Новые рейтинги фиксировали успехи центральноевропейских экономик: индекс открытых рынков, индекс глобальной конкурентоспособности, рейтинг легкости ведения бизнеса. В первые 10 лет после падения коммунизма ВВП на душу населения увеличился вдвое, а прямые иностранные инвестиции взлетели до около 20 миллиардов долларов в год в Чешской Республике и Венгрии и превысили 30 миллиардов долларов в Польше. Но богатства распространялись неравномерно – большинство уходило в города и на банковские счета представителей нового класса бизнесменов (пол. Biznesmeni). В пригородах и селах уровень жизни не сильно улучшился. Растущее неравенство 1990-х годов выражено в фразе Polska dwóch prędkości – «двухскоростная Польша», – зародившейся из-за разделения автомагистралей на две половины: для бесчисленных заднемоторных «фиатов-126»[29], которые держались в медленной полосе, а представители новой элиты в своих «ауди» и «БМВ» стремительно проносились мимо них [12].

Критики неолиберальных реформ предсказали, что трудности трансформации доведут до вынужденного отказа от нее. Но после первого тяжелого десятилетия стали появляться плоды труда. Богатство капало сверху вниз, а не уводилось в сторону, и средние зарплаты в Центральной Европе увеличились на 50 % в период с 2000 по 2007 год. Стиральные машинки с фронтальной загрузкой заменили корыта, подержанные «фольксваген гольфы» заменили «фиаты-126», и стали открываться филиалы крупных туристических агентств. Отчасти это стало результатом подъема промышленности. Немецкие автогиганты перенесли производство в бывшие коммунистические страны Центральной Европы, привлеченные здешней квалифицированной, но недорогой рабочей силой. К началу 2000-х годов Словакия производила больше машин на душу населения, чем любая другая страна в мире. Старый завод «Шкода» в Чешской Республике превратился усилиями «Фольксвагена» в производителя всемирно известной модели «Октавия». Но многое зависело и от «домашних» бизнесов, которые занимались экспортом керамики, косметики, разборной мебели, домашних ламп и так далее, и некоторые эти товары переупаковывали, чтобы скрыть их происхождение. А с реновацией городских центров процветал туризм.

Потребительский бум 2000-х годов имел слабый фундамент. В 1990-х годах западные компании использовали капитал для покупки и восстановления бизнесов. В новом десятилетии они скупали частные задолженности в форме ипотечных кредитов, а позже – кредитных карт и личных займов. Неопытные жители Центральной Европы брали займы, часто в иностранной валюте, а кредиторы не придавали особого значения платежеспособности своих клиентов. Центральноевропейские заемщики были классическими «тонкими папками» на низкокачественном ипотечном рынке – индивиды без кредитной истории, лишь со скудной информацией о заработках и расходах. В пресловутой рекламе ипотеки на венгерском телевидении в 2007 году молодая пара объясняет женщине-брокеру, что у них низкий доход. Она закрывает уши руками и говорит: «Ля-ля-ля!» Далее голос сообщает нам, что «Райффайзен Банк» дает ипотеку, основываясь на стоимости жилья, а не на доходе заявителя, и что одобрение покупки занимает всего 10 дней [13].

Даже без всемирного финансового кризиса 2007–2008 годов экономика Центральной Европы была пузырем, который вот-вот должен был лопнуть. На волне банковского кризиса предприятия, не накопившие резервов, обанкротились, а заемщики оказались на пороге разорения из-за обвала курса местных валют и невозможности выплачивать кредит, изначально номинированный в швейцарских франках или евро. Особенно сильно кризис ударил по Венгрии – миллион венгров успели взять займы в иностранной валюте, их взносы теперь возросли на 1/3. В 2011 году правительство Венгрии конвертировало банковские валютные кредиты в венгерские форинты по выгодному для заемщиков курсу, но лишь при том условии, что они единым платежом покроют непогашенный остаток. Для 2/3 семей, взявших ипотеку, это было просто невозможно.

Международные институты, главным образом Международный валютный фонд (МВФ, англ. International Monetary Fund, IMF) и Евросоюз, были единственными организациями с финансовым весом и репутацией, способными предотвратить более крупный экономический крах. С помощью экстренных займов правительствам и резервных кредитных линий МВФ и Евросоюз сделали возможной рекапитализацию банков, а также сбалансировали падение иностранных инвестиций. Один только Евросоюз в рамках Европейского фонда финансовой стабильности в 2010 году отложил триллион евро на спасение наиболее проблемных экономик Европы. Но цена была слишком высокой – возобновление жесткого режима экономии, который вынуждал правительства балансировать бюджеты, сокращать программы социального обеспечения, сокращать рабочие места и зарплаты в частном секторе и упразднять огромное количество коллективных трудовых договоров. Зарплаты снова упали, а безработица возросла до 10 % в Польше и Венгрии и 15 % – в Словакии.

Между 2007 и 2009 годами темпы роста стремительно падали и восстановились только после 2010-го, но вывод был очевиден: экономика Центральной Европы зависит от Евросоюза. Проблема заключается в том, что средства, потраченные Евросоюзом, не только выделялись на определенных условиях, но и довольно часто расходовались не по назначению.

Основными источниками финансирования ЕС в бывших коммунистических государствах Центральной Европы были (и являются) сельскохозяйственные субсидии и конверсия денег, значительная часть последних идет на большие инфраструктурные проекты. ЕС раздавал деньги, не проверяя, как они потрачены, чтобы не быть обвиненным в посягательстве на государственный суверенитет или ослабление принципа субсидиарности (когда вопросы решаются максимально на местах). Из-за того, что программа сельскохозяйственных субсидий ЕС склонялась в сторону более крупных предприятий, бизнесмены, которым помогали политики, получили огромные количества субсидируемых ферм, вытеснив более мелких производителей, или через аукционы государственных земель, которые остались со времен коммунистических колхозов [14].

По всему Евросоюзу инфраструктурные фонды, предназначенные для крупномасштабных строительных проектов, оказались растрачены. В 2013 году комиссар ЕС Сесилия Мальмстрём оценила годовой показатель европейских денег, потерянных из-за коррупции, в 120 миллиардов евро, а также что около 20–25 % стоимости государственных контрактов были потеряны из-за мошенничества. Во многом вина лежала на Италии, но политики и бизнесмены Чешской Республики, Венгрии, Румынии и Словакии также были вовлечены. Как правило, хитрость заключалась в том, чтобы в торгах и закупках выигрывали заявки с завышенными ценами в обмен на откаты. Иногда проекты являлись пустышками и предназначались только для выпрашивания денег у ЕС. Частные консультанты помогали в организации закупок по контрактам инфраструктурных гигантов, они составляли тендерные заявки и проясняли дополнительные вопросы, рассчитывая на часть будущей выручки [15].

К 2010-м годам уровень коррупции в Центральной Европе был настолько велик, что политические комментаторы начали говорить о «захвате государства» – мол, институты власти оказались захвачены интересами корпораций и даже организованной преступностью. В этом была доля правды. Бо́льшая часть украденных денег ушла на покупку предметов роскоши и красивых заграничных вилл, но часть денег уходила обратно в криминал. Также они помогали некоторым политическим партиям оставаться у власти. Заключая коррупционные сделки, лидеры партий получали финансовую поддержку организаций и собирали зависимые группы, которые затем мобилизовали против политических соперников и оппозиционных СМИ.

Сейчас страны Центральной Европы – демократии, в которых проводятся честные выборы. Власти манипулируют медиа (многие средства массовой информации либо принадлежат государству, либо их финансирование зависит от рекламы связанных с партией предприятий) и не по назначению используют государственные ресурсы для выборов, но не устраивают систематические набивания избирательных ящиков фальшивыми бюллетенями. Несмотря на то, что явка на выборах, как правило, достаточно низкая по западноевропейским стандартам (около 50–60 %), граждане Центральной Европы держат руку на пульсе политических тенденций и без проблем выходят на демонстрации, которые могут длиться месяцами, против злоупотребления властью, коррупции и уничтожения окружающей среды. Тем не менее протест оппозиции по-прежнему проводится мирно, посредством голосования на выборах, а не на улицах с помощью оружия.

В Центральной Европе выборы относительно свободные и справедливые. Партии, находящиеся у власти, могут проигрывать, а также партийная система в большей части региона демонстрирует значительную нестабильность. В среднем продолжительность жизни политической партии в Центральной Европе составляет 10–15 лет, ибо электораты не прощают экономических спадов и скандалов, привлекают партии (как сказал один комментатор) к «гиперответственности». Пока «испорченные, но опытные» и «искренние, но неопытные» партии бьются за голоса, а новички и сами становятся испорченными, партии поднимаются, падают и исчезают, иногда – с поразительной скоростью. Теряя протекцию правительства, политики падающих партий могут столкнуться с возможным судом и тюремным заключением за прежнее злоупотребление полномочиями. Как минимум им следует ожидать визита от налоговой полиции [16].

Политики в Центральной Европе более чем мотивированы удерживаться за власть. Многие пытаются делать это через создание коалиции иждивенцев и увеличения количества бизнесов и агентств, полагающихся на государственную помощь. Но политики были не прочь использовать язык, использующий тропы и метафоры прошлого с целью мобилизовать народную поддержку. Некоторые опустились до знакомых антисемитских кодовых слов: «космополитические элементы», «международный финансовый капитализм» и «скрытые глобальные силы», взывая к слабому, но не искорененному антисемитизму. Другие воспользовались миграционным кризисом (беженцы с Ближнего Востока) и стали апеллировать к исторической роли страны как защитницы христианства и оплота против вторжения с чужого Востока, стали устанавливать заборы из колючей проволоки на границах государства в качестве доказательства своих патриотических чувств.

В 2012 году «Лайбах» дали концерт в Турбинном зале в Галерее Тейт Модерн в Лондоне. Его обширное пространство также тогда «принимало» у себя произведения Дэмьена Херста, в том числе – «За любовь Господа» (англ. For the Love of God): платиновый череп, инкрустированный бриллиантами. В центре сцены на выступлении «Лайбаха» находился символ группы – голова оленя с рогами. Противопоставление этих экспонатов случайно, но является достойной метафорой современного состояния Центральной Европы. С одной стороны – сияющее, но, по сути, пустое обещание того, что Жижек назвал «изобилием капитализма». С другой – тотем инстинктивного и племенного. «Лайбах» и Жижек давно выступают против тирании глобального капитализма, при этом не говоря, что и каким образом должно его заменить. Но на данный момент жители Центральной Европы – люди, спешащие по магазинам, суетливо бегающие по мраморным торговым центрам глобального капитализма. И пусть, ибо альтернатива состоит не в том, что они начнут читать Токвиля и Солженицына, а в том, что они могут поддаться более темным и более стихийным силам, чем простая охота на выгодные сделки.