Самое роскошное помещение в Министерстве иностранных дел в Лондоне – так называемый Локарнский зал. Зал так назван в честь подписанного там в 1925 году мирного договора – документ составлялся в Локарно в Швейцарии, но был подписан в Лондоне. Политики надеялись, что Локарнский мир сможет, как указано в самом тексте, «сгладить напряжение между нациями», но нет, напряжение не только не было сглажено, а напротив, усугубилось. Несмотря на то, что договоры гарантировали неприкосновенность настоящих границ в Западной Европе, они оставляли карту Центральной Европы открытой, отмечая лишь то, что ее нельзя менять без предварительного обсуждения. Немецкий министр иностранных дел Густав фон Штреземан был в восторге. Как он написал своему послу в Вашингтон, Локарнский мир не только гарантировал провал французских планов аннексировать части Германии, но и открывал перед Германией «новые возможности на востоке» [1].

Локарнский зал – памятник провалу. Мирные соглашения, подписанные там, демонстрировали, что Британия и Франция дипломатически «выходят» из Центральной Европы, оставляя регион самостоятельно разбираться со своим будущим. Французы пытались сохранить некое остаточное влияние через «Малую Антанту», которую они создали с Румынией, Чехословакией и Югославией (1920–1921). Но французские соглашения Антанты были достаточно расплывчатыми, обязывая французское правительство лишь «советоваться» с союзниками в случае нападения. Французские политики верили, что недавно сформированная Лига Наций будет действовать как форум, позволяющий разрешать споры и несогласия. Но когда наступил кризис в сентябре 1939 года и немцы вошли в Польшу, все, что придумала Лига, – это провести дебаты о стандартизации правил железнодорожных переездов [2].

Британские политики были проворнее. Они избегали соглашений, потому что чтобы те имели значение, они должны включать временами неловкие обязанности. Британские политики предпочитали идти на компромиссы и вовремя «сдаваться», и они руководствовались этими принципами в Европе с XIX века. Тогда это называлось «соглашательством», впоследствии это слово стало синонимом продажности. В наши дни более подходящим термином было бы «управление конфликтами». Приход Гитлера к власти в Германии в 1933 году едва ли оказал влияние на британскую политику. Британский посол (а позже министр иностранных дел) лорд Галифакс был только рад придержать перспективу мощной реорганизации границ Центральной Европы – он сказал Гитлеру в 1937 году, что Гданьск, Чехословакию и Австрию, возможно, потребуется «перестроить», но только «через мирную эволюцию», и что «методов, которые могут иметь широкие негативные последствия, следует избегать» [3].

Как тогда горько отметил британский министр иностранных дел Энтони Иден, «мирная эволюция» Галифакса, скорее всего, была понята Гитлером по-своему, и он оказался прав. Гитлер ускорил события. Отправив войска в демилитаризованную Рейнскую область в 1936 году, он аннексировал Австрию в 1938 году, в обоих случаях – без вмешательств со стороны Франции или Британии. Дальше последовала Чехословакия. Чешские политики слишком поздно осознали, что их пренебрежение крупным немецким меньшинством в Судетской области поставило их в уязвимое положение. Британским дипломатам было не до чешских политиков и не до Чехословакии, поскольку первых они считали «тупоголовыми» и «низшими славянами», а вторую – «современным и искусственным созданием без реальных корней в прошлом». Они предпочитали вести дела с красноречивым судетским немецким политиком Конрадом Генлейном, который, как они считали, имел реальные жалобы и был «умеренным и разумным» [4].

После продолжительного балансирования на грани войны лидеры Франции, Британии, Германии и Италии в сентябре 1938 года в Мюнхене пришли к соглашению, в результате которого Судетская область отошла Германии. Британский премьер-министр Невилл Чемберлен вернулся в Британию и был принят как герой на балконе Букингемского дворца, поскольку народ считал, что он принес мир в Германию, решив (по его же словам) «спор в далекой стране, между народом, о котором мы ничего не знаем». Передача Германии территории, которую на 90 % населяли носители немецкого языка, была справедливой в том смысле, что соответствовала принципу, что государства и нации должны иметь одинаковые границы. Однако это действие было чревато катастрофой, поскольку показало Гитлеру, что западные державы не станут ему противостоять. Как он позже сказал, «наши враги – мелкие черви. Я видел их в Мюнхене» [5].

Как только принцип самоопределения для носителей немецкого языка был применен на многонациональной Чехословакии, у страны не оставалось иного пути, кроме как развалиться на несколько кусков. Польша и Венгрия не устояли, забрав себе пару кусочков каркаса, которые населяли их национальные меньшинства, а огузок Словакии провозгласил свою независимость. На протяжении трех дней в марте 1939 года независимое микрогосударство под названием Карпатская Украина правило самой восточной точкой Словакии. Его лидеры совершенно серьезно вели дебаты о дизайне новой почтовой марки и банкнот, а потом венгерские солдаты их разогнали и аннексировали всю страну. Но львиную долю Чехословакии получила Германия. 15 марта Гитлер захватил то, что оставалось от Богемии и Моравии, сделав их «немецким протекторатом», хотя он и обещал, что больше никак не претендует на территории изувеченного государства.

Британская и французская политика сделала кувырок. В Лондоне легковозбудимый румынский посол Виорел Тиля предупредил министра иностранных дел лорда Галифакса 17 марта 1939 года, что Румыния только что получила ультиматум от Германии и что «совершенно не стоит исключать возможности, что немецкое правительство вскоре совершит удар по Румынии». На самом деле не было никакого подобного ультиматума, но в связи с оккупацией Гитлером Богемии и Моравии предупреждение Тили напугало британское правительство и вынудило его действовать. На протяжении двух следующих недель Британия и Франция дали гаранты Польше, Греции и Румынии, что будут поддерживать их независимость. Уинстон Черчилль был шокирован польским гарантом. Он вспоминал: «Великобритания продвигается вперед, ведя Францию за руку, чтобы гарантировать целостность Польши – той самой Польши, которая с аппетитом гиены всего полгода назад участвовала в разграблении и разрушении Чехословацкого государства». В сентябре 1939 года Гитлер действительно оспорил независимость Польши, захватив ее вместе с Советским Союзом. Британия и Франция сдержали свое слово и объявили войну Германии [6].

Вторая мировая война неслучайно началась в Польше. Происходящее с Польшей в XVIII веке сделало ее фокусом соперничества. Ее разделения и расформирование в XVIII веке считались «величайшим политическим преступлением, оставившим пятно на истории современной Европы». Но даже после реставрации 1918 года положение Польши было уязвимым. Британские и французские политики видели Польшу краеугольным камнем дипломатической арки, которая должна была сдерживать Германию и Советский Союз. Однако их коллеги в Берлине и Москве считали Польшу парвеню, «государством на сезон» (нем. Saisonstaat), которому в 1939 году исполнилось всего 20 лет и которое узурпировало территорию, с конца XVIII века принадлежавшую России и Германии. Для немцев, давно воспитанных на убеждении, что славяне представляют низкий уровень цивилизации, потеря территории Польши была настоящей пыткой. Как сказал один из первых немцев, перешедших польскую границу 1 сентября 1939 года, настало время отомстить за «запятнанную честь» его родины [7].

Польское военное сопротивление было сильным. Менее чем за месяц со стороны немецких захватчиков было 50 тысяч жертв – больше, чем они потеряли в следующем году в битвах во Франции. Но поляков было меньше, и с 17 сентября они также были вынуждены отражать наступление Советской армии на востоке. В конце месяца немецкое и советское правительства договорились о разграничительной линии, в очередной раз разделяя Польшу, что повлекло ужасные последствия. Восточная часть Польши стала частью Советского Союза, и Сталин принялся за убийство всех, кто, по его мнению, мог восстать против коммунистического правления. Остальные территории либо были инкорпорированы в Германию, либо стали генерал-губернаторством, управляемым Германией, которое превратилось, по словам министра пропаганды Геббельса, в «свалку для шлака: евреев, больных и бездельников». Тем не менее генерал-губернаторство было временной мерой. В 1940 году Генеральный план «Ост» (нем. Generalplan Ost) стал обретать форму; согласно ему, все пространство от Финского залива до Крыма должно было стать территорией немецких поселений с уютными фермами. 2/3 местного населения нужно было отправить в Сибирь, а города перестроить, чтобы они выглядели как средневековый Вюрцбург, изображенный на коробке шоколадных конфет [8].

Разумеется, чтобы исполнить Генеральный план «Ост», нужно было избавиться от Советского Союза. Гитлер принялся за это в июне 1941 года, когда крупнейшая армия, собранная за всю историю войн, атаковала советскую границу длиной в 3000 километров, втягивая Советский Союз во Вторую мировую войну. В армии было чуть меньше четырех миллионов солдат, в основном немцев, но с поддержкой союзников (финнов, венгров, румын и словаков) они стали продвигаться на восток. К концу года они дошли до трамвайных путей на окраинах Москвы и Ленинграда (Санкт-Петербурга). Вместо просто «пространства для жизни» (нем. Lebensraum) на востоке, что долгое время было немецкой националистической мечтой, Гитлер получил, как он сам выразился, «огромное пространство» (нем. Riesenraum), и у него было четкое представление о том, что делать с этим пространством. Как он объяснял своим высшим генералам и чиновникам в июле 1941 года: «Это огромное пространство, очевидно, нужно немедленно усмирить. Лучше всего это сделать так: застрелить всех, кто выглядит как чужак [schief]» [9].

Проблема была в том, что в Центральной Европе уже было довольно много людей «не на своем месте» – коммунисты, учителя и юристы, готовые противостоять немецкому правлению, славяне, имеющие смуглую кожу и потому «сомнительную» расовую принадлежность, евреи, гомосексуалы, алкоголики, люди с врожденной инвалидностью и так далее. Гитлер принялся за уничтожение этих групп, сначала в Германии, затем в Австрии, Чехословакии и Польше. Одними из первых жертв стали цыгане, в 1933 году перемещенные в концлагеря или комплекс в районе Берлина Марцане, где измерители черепов и эксперты расовых наук работали над ними. На протяжении следующих 12 лет нацисты убили более 20 тысяч немецких и австрийских цыган. Всего при геноциде цыган, или «пораймосе» (это слово означает «надругательство», Porajmos), было убито от 100 до 300 тысяч цыган Центральной Европы [10].

Поляки также столкнулись с этим насилием. Начиная с сентября 1939 года «действия против интеллигенции» (нем. Intelligenzaktionen) в последующие полгода привели к убийству более чем 60 тысяч резервистов, юристов, врачей и учителей. Еще 3 миллиона поляков увезли на принудительные работы в новую, большую Германию, а четверть миллиона детей с якобы немецкими чертами лица отняли у родителей и отдали в немецкие семьи. В генерал-губернаторстве воцарилась эпоха террора, со случайной стрельбой по гражданам, уничтожением всех культурных и образовательных институтов и многих церквей. Польская индустрия была разобрана по кусочкам и отправлена на запад; выжили лишь шахты и немного сельского хозяйства. Запасы еды кончались, пошло ее распределение, что вынуждало поляков полагаться на масштабный черный рынок. Для тех, у кого еще была работа, средней месячной зарплаты хватало всего лишь на килограмм масла с черного рынка. Но это едва ли имело значение для немецкого правительства, которое считало поляков расходным материалом. Генерал-губернатор Ганс Франк объяснил посетившим его руководителям-нацистам в декабре 1939 года:

Весь этот регион – добыча немецкого рейха. <…> Регион необходимо целиком подвергнуть экономической утилизации, он должен использоваться во благо немецкого народа [11].

Однако в первую очередь «не на своем месте» в бывшей Польше были евреи. Там немецкая политика в оккупированной Центральной Европе пересекалась с антисемитизмом, сливаясь в убийственную смесь.

До 1933 года немецкий антисемитизм был популярен лишь в узких кругах. До прихода Гитлера к власти средние нацисты не были страстными антисемитами, как и немецкое общество. Поэтому лидеры нацистов конца 1920-х и начала 1930-х годов приуменьшали свою антиеврейскую пропаганду, вместо этого направляя свой яд на коммунистов, раскидывая идеологическую сеть широко, чтобы поймать как можно больше политических мнений. Только после того как Гитлер стал канцлером в 1933 году, фанатический антисемитизм нацистов стал очевидным, проявляясь каждый день в каждом доме через ставший вездесущим медиум беспроводного и повторяемого энтузиастами в школах, офисах, молодежных организациях и летних лагерях. Немцы учились быть антисемитами [12].

Однако у антисемитизма была фора в Германии. Несмотря на то, что многие немцы были толерантны к евреям, они считали их не членами национального сообщества, а аутсайдерами, другой расой, не такой, как они сами. Здесь расовая биология справилась со своей задачей. Ощущение, что евреи каким-то образом от них отличаются, позволяло немцам закрывать глаза и адаптироваться к все более и более жестокому поведению нацистов, несмотря на то, что его жертвы были их знакомыми или даже соседями, друзьями. Все неясности, встречающиеся в повседневной жизни, собраны в одном мемуаре. Хорст Крюгер был еще мальчиком, когда Гитлер пришел к власти; он вспоминает еврейские семьи, с которыми был знаком в детстве, которые бежали из берлинского пригорода, где он рос:

Каценштейны, Шлики и Виттковски – все переехали. Но никто не обратил на это особого внимания. Они были хорошими евреями. <…> Людвиг Маркузе жил через три дома от нас, он тоже уехал в 1933 году. И никто не обращал на это внимания [13].

В других местах в Центральной Европе антисемитизм подпитывался социальными конфликтами. Чем дальше на восток, тем позднее происходил прорыв и переход от сельскохозяйственной экономики к индустриальной и мануфактурной. Евреи, живущие в сельской местности, но работающие не фермерами, были одними из первых адаптеров нового бизнес-сектора – они организовывали фабрики, инвестировали в предприятия, составляя значительную часть профессиональных классов. В Венгрии, почти всей Трансильвании, Польше, Словакии и частично Австрии «евреи» и «средний класс» были синонимичны. Антисемитизм был способом для неевреев выражать свое недовольство тем, что им, по их мнению, мешали продвигаться по социальной лестнице еврейские захватчики. Разумеется, было очень много бедных евреев, которые вели нестабильную жизнь в маленьких городах, штетлях (местечках) или на окраине города, однако антисемитизм не знает нюансов [14].

«Квота», или numerus clausus (буквально: «закрытый номер»), была оружием антисемитов – с ее помощью они стремились уменьшить процент евреев, получающих высшее образование, до той же пропорции, что и само население евреев, чтобы выдавить их из профессий. Венгрия стала первой страной, которая ввела еврейскую квоту в университеты, в 1920 году. Через несколько лет квоту сняли, но ненадолго – в 1938 году ее ввели снова. В Трансильвании студенты вводили собственные квоты, с помощью физической силы не давая евреям посещать лекции. Многие польские университеты в 1930-х стали также вводить свои квоты, при этом также запрещая евреям, которые учились на медицинских факультетах, препарировать трупы неевреев, и обязывая евреев сидеть на лекциях отдельно от остальных на так называемых гетто-скамьях. Еще до немецкой оккупации в марте 1939 года чехословацкое правительство запретило евреям в принципе посещать университеты [15].

У Германии не было монополии на антисемитизм. Это была эндемия во многих крупных регионах Центральной Европы, и наиболее фанатичные приверженцы находились на востоке. В уничтожении центральноевропейских евреев принимали активное добровольное участие многие поляки, венгры, литовцы, украинцы, румыны, чехи и словаки: они совершали облавы на евреев, осуществляли логистическую помощь с убийствами, устраивали собственные жестокие нападения. Самым страшным был погром в Едвабне, на территории современной Северо-Восточной Польши, где в июле 1941 года местные поляки убили около 400 евреев в один день: они перерезали горло, затаптывали младенцев, а всех, кто пережил этот день, загнали в овин и подожгли. Неожиданным образом находящийся неподалеку немецкий военный пост спас нескольких евреев, прикрыв их от надвигающейся толпы [16].

Едвабне – лишь одно из многих страшных нападений, проводимых самопровозглашенными местными палачами во всей Центральной Европе после 1939 года. Примерно в 250 местах бывшей Польши группы поляков и украинцев присоединялись к разбою, разграбляя дома и магазины евреев и убивая всех, кого находили внутри. Во многих городах и деревнях была история жестокости по отношению к евреям, и, прикрываясь немецким вторжением, местные жители повторяли некоторые эти акты жестокости. Устраивались жуткие карнавалы, после которых евреев среднего класса заставляли убирать улицы, а раввинам поджигали бороды. Женщины сталкивались с особой жестокостью – захватчики часто раздевали их догола и в таком виде проводили по улице, насиловали на виду у всех. Эти ужасы позже повторялись в лагерях смерти, где женщин также подвергали публичным сексуализированным издевательствам; это указывает, что мужские страхи перед женской сексуальностью также влияли на антисемитское насилие [17].

В генерал-губернаторстве проживало около двух миллионов евреев. По изначальной задумке, озвученной нацистским начальником полиции Рейнхардом Гейдрихом, планировалось перевезти их в «пункты сбора» неподалеку от железных дорог, чтобы они были готовы к «дальнейшим мерам». Но евреев было слишком много, и не уточнялось, что из себя представляют «дальнейшие меры», так что генерал-губернатор Ганс Франк приказал построить несколько сотен гетто – части города, где евреи буквально оказывались замурованы. Нацисты в Берлине полагали, что заключенные либо умрут от голода, либо, если их перевозить, будут отправлены за границу в зону советской оккупации или куда-то за море, в идеале с неблагоприятным климатом.

После вторжения в Советский Союз перед немцами оказалось еще 2,5 миллиона евреев. С первого же дня оккупационные власти убивали евреев, используя «целевые группы», или айнзац-группы (нем. Einsatzgruppen), как правило, еще и с помощью местного населения. К концу 1941 года айнзац-группы убили около миллиона советских евреев; самое печально известное место расправы – Бабий Яр в Киеве, где всего за 2 дня в сентябре 1941 года было убито 34 тысячи евреев. Убийство теперь виделось способом решения проблемы не только на территории Советского Союза, но и во всей оккупированной Центральной Европе. Как узнал генерал-губернатор оккупированной Польши, приехав в Берлин в конце 1941 года, идея о перевозке евреев дальше на восток или в какое-то новое поселение была фантазией; ему было сказано: «Избавляйтесь от них сами» [18].

Но именно местная инициатива в итоге привела к появлению первого лагеря смерти. Лодзинское гетто на территории бывшей Польши уже было переполнено и ожидало прибытия нескольких групп евреев из Германии и Богемии. Осенью 1941 года губернатор Лодзинской области, Артур Грейзер, получил согласие главы нацистской организации СС, Генриха Гиммлера, «эвакуировать» евреев из Лодзи и окрестностей, чтобы освободить место для вновь прибывших. Зондеркоманда (нем. Sonderkommando, «специальный отряд»), убивающая газом душевнобольных, находилась неподалеку. Грейзер перевел их в отдаленное поместье в Хелмно и активизировал операции, начиная с декабря 1941 года, с целью опустошить Лодзинское гетто. За шесть месяцев отряд убил почти 100 тысяч человек, в основном отравлением угарным газом в фургонах смерти.

Несмотря на то, что метод газового отравления изменился, Хелмно послужил моделью для нацистов, которую формализовали на Ванзейской конференции в январе 1942 года. Вместо мора голодом и расстрелов евреев стали перевозить в специализированные точки, отсеивать, как на производственной линии, и индустриально убивать в специальных газовых камерах. В течение года нацисты под руководством Гиммлера разрабатывали систему цепочек и узлов, через которые люди поставлялись из гетто в лагеря смерти. Геноцидальная мания нацистов росла, и в лагеря стали отвозить не только местных евреев. В самом крупном лагере, Аушвице-Биркенау, убивали евреев из всех уголков оккупированной Европы. Там, где транспортировка представляла трудности, евреев убивали прямо на месте – осенью 1942 года в оккупированной нацистами Украине было убито около 300 тысяч евреев.

Для многих жителей Центральной Европы первые годы Второй мировой войны были «фальшивой войной», которая велась где-то далеко. Только в 1941 году Румыния, Словакия и Венгрия показали, что встают на сторону нацистской Германии, и объявили войну. Падение Югославии после немецкого вторжения в апреле 1941 года добавило нацистское государство-марионетку Хорватию в список воюющих сторон. Новые союзники Германии отправляли свои войска сражаться на ее стороне и потерпели значительные потери на Восточном фронте и в операциях против балканских партизан. Тем не менее на протяжении нескольких лет война для многих простых жителей Центральной Европы была лишь отдаленным шумом. Невероятным образом в 1943 году даже был опубликован новый «бедекер» в красном твердом переплете – путеводитель по генерал-губернаторству. Такому путешественнику, который озаботился собранием документов, необходимых для разрешения на въезд, генерал-губернаторство предлагало «множество прекрасных экскурсий» по лесам и разным шато, парки, концерты на свежем воздухе, а также аккуратные деревушки, которые, как утверждал гид, теперь были полностью «очищены от евреев» (нем. Judenrein) [19].

Польша была очевидным исключением в этом ложном заявлении. Ее гражданское население терпело жуткую немецкую оккупацию, которая в некоторых местах продлилась более ряти лет. Помимо 3 миллионов польских евреев, немцы убили еще 3 миллиона поляков, которые не были евреями, в качестве ответной меры – голодом, болезнями, гонениями лиц, подозреваемых в оппозиции. В качестве последнего акта жестокости эсэсовцы убили не менее 30 тысяч гражданских в Варшаве в августе 1944 года. Тем временем в сельской местности многочисленная польская Армия Крайова (АК, пол. Armia Krajowa, буквально «Отечественная армия») вела войну саботажа, крушения поездов, шпионажа, партизанскую войну. Каждый 8-й поезд, направленный на поддержку немецкой армии на Восточном фронте, был либо уничтожен, либо значительно задержан операциями АК, а почти половина информации разведки, полученной в Великобритании из оккупированной немцами Европы, поступала из польских источников [20].

АК была лишь частью огромной подпольной сети сопротивления в Польше, возродившей традицию XIX века «органической работы». В 1940 году Гиммлер заявил, что полякам особо не нужно образование, нужно только уметь считать до 500, подписывать свое имя и подчиняться немцам. Так что поляки стали открывать подпольные школы, в которых училось около миллиона детей, и восстанавливать закрытые университеты, не только читая там лекции, но и проводя экзамены и вручая дипломы. Секретные театры и концертные залы действовали в кафе и частных квартирах, а также – невероятным образом – главная государственная библиотека Варшавы умудрилась с 1940 по 1942 год снабдить более 2 миллионов читателей 3,5 миллиона книг. Также многие нееврейские поляки способствовали сопротивлению, спасая евреев, предоставляя убежища и способы побега из гетто, подделывая новые документы – всегда рискуя своей свободной и жизнью. Государство Израиль выдавало награду «Праведнику народов мира» неевреям, которые помогали евреям во время Холокоста; среди получивших ее поляков больше, чем любой другой нации. Храбрость тоже не учитывает нюансов [21].

Что касается его центральноевропейских союзников, Гитлер предпочитал вести дела с консервативными лидерами, а не с фанатиками, энтузиазм которых мог бы угрожать войне против Советского Союза. Так что он оставил у власти в Венгрии регента адмирала Миклоша Хорти, а в Словакии – католического священника Йозефа Тисо; Тисо, вовсе не простой священник, был повешен за военные преступления в 1947 году. В Румынии Гитлер поддержал генерала Антонеску вместо фанатичной «Железной гвардии», несмотря на то что «Гвардии» отдавали предпочтение Гиммлер и СС. А Хорватия была «обезьяной с гранатой». Там власть оказалась в руках усташей (хорв. Ustaša), или Хорватского революционного движения, и его кровожадного лидера Анте Павелича, который стремился очистить Хорватию посредством убийства местных сербов, евреев и цыган. Даже бывалые немецкие офицеры поражались жестокости Павелича и слепому насилию его администрации.

К 1944 году немецкие армии перешли в отступление на Восточном фронте, после блокировки сначала под Сталинградом, затем под Курском. К лету Советская армия дошла до Варшавы и отвоевала восточную часть Словакии. В августе румынский король, 22-летний Михай, возглавил переворот, сверг Ионеску и перешел на сторону союзников. Венгерский регент ранее хотел сделать то же самое, но все его попытки были неудачными. Британские дипломаты, с которыми его агенты вели переговоры в Стамбуле, оказались немецкими шпионами, а его секретная радиосвязь с союзниками тоже была ненадежной – каждый раз, как он связывался с союзниками, немцы тут же давали о себе знать. В марте 1944 года немцы оккупировали Венгрию, а когда в октябре регент Горти попытался перейти на другую сторону, Гитлер арестовал его и установил пронацистское правительство. Словакия также была оккупирована немецкими войсками в августе 1944 года, после восстания части словацкой армии.

Центральная Европа уже в полной мере ощущала болезненные последствия войны. До 1944 года венгерское правительство имело договоренность с западными союзниками. В отличие от нейтральной Швейцарии, чьи самолеты «Мессершмитт» стреляли по британским и американским самолетам, попадавшим в их воздушное пространство, венгерские воздушно-военные силы не трогали бомбардировщики союзников, направленные на немецкие цели; в благодарность за это Венгрию не трогали во время воздушных атак. Однако после немецкой оккупации в марте 1944 года началась стратегическая бомбардировка Венгрии, где в одной операции могло использоваться более 600 самолетов. Чтобы запутать воздушные коммуникации, американские пилоты венгерского происхождения аннулировали венгерские приказы, поскольку общались на венгерском.

К концу 1942 года прогрессия массовых убийств в Центральной Европе пошла на спад. К тому моменту было убито 4,5 миллиона евреев, и нацисты начинали понимать, что жертв на оккупированных территориях становится мало. Правительства спутников Германии также противились дальнейшим депортациям, так как хотели использовать евреев в качестве рабочей силы, и в некоторых случаях сталкивались с внутренней оппозицией, поскольку о массовых убийствах уже было известно. Немецкая оккупация Словакии и Венгрии в 1944 году привела к последнему акту безумия, в котором словацких и венгерских евреев стали собирать и отправлять в лагеря смерти в бывшей Польше, в основном в Освенцим. Более 400 венгерских евреев было убито вместе с 10 тысячами словацких евреев, которые тогда были последними оставшимися от прежнего еврейского населения Словакии.

Устраивать гонения евреев было бы невозможно без активного участия части местного населения: доносчиков, полицейских, вспомогательных отрядов, волонтеров. В бывшей Польше коллаборационисты польской «синей полиции» (и бывшие соседи этих людей), вероятно, отправили не менее 20 тысяч евреев на верную смерть. В других местах бригады литовских и украинских вспомогательных войск собирали евреев и самостоятельно устраивали расправы. В Венгрии и Словакии, где были свои правительства, государственные жандармы принимали участие в депортации евреев. В Венгрии опознанием евреев, их сопровождением и отправлением на поезд в Освенцим занимались 20 тысяч полицейских и агентов министерства внутренних дел, а отвечали они всего перед 200 немецких чиновников. В Берегово облавы на евреев и их заключение на местных кирпичных заводах, из которых они отправлялись в Освенцим, полностью проводились венгерскими жандармами, которые часто грабили и избивали заключенных. Чтобы ускорить темп убийств, венгерские нацисты, принадлежавшие к партии «Скрещенные стрелы», в последние месяцы 1944 года убили еще 9 тысяч евреев [22].

Массовые убийства евреев в Центральной Европе полагались на «сотрудничество» местных, но для администрации им требовался бюрократический аппарат. В Германии двойная бюрократия, состоявшая из гражданских служащих, с одной стороны, и из партийных деятелей – с другой, сражавшихся между собой за власть, насчитывала несколько миллионов людей (хотя многие из них имели только частичную занятость). Мало кто имел к убийствам прямое отношение, поскольку администрация лагерей смерти была скупой – не считая охраны, фабрикой убийств в Белжеце управляло всего 20–30 чиновников. Но опыт жизни в месте, где систематически происходят убийства по расовому признаку, накладывал отпечаток – проверка генеалогии подчиненных, составление каталогов научных газет, которые описывали медицинские эксперименты на заключенных, избавление от имущества умерших и так далее. Бюрократы не были автоматонами без мыслей и чувств, как они утверждали после 1945 года. Многие энергично пытались найти решения проблем, с нетерпением ждали новых требований, стремились превзойти ожидания.

Гражданские служащие превратили уничтожение в череду технических задач – от юридического определения еврея до ликвидации еврейских бизнесов, чьи владельцы были убиты. Регламентированная рутина и искусственный вокабулярий бюрократов смягчали происходящее. Об убийствах никогда не упоминали, говорили лишь об «эвакуации», «перемещении» и «депортации». За выполнение своих обязанностей гражданские служащие получали награды, как если бы их дела были совершенно обычными: новая форма, небольшое повышение, медаль.

Администрация железных дорог демонстрирует бюрократический этос, который позволял осуществлять все эти убийства. Около 2 тысяч поездов принадлежали железным дорогам немецкого рейха (Deutsche Reichsbahn); они отвезли около 3 миллионов евреев на верную смерть. Каждый поезд заказывался отдельно и оплачивался сотрудниками Гиммлера в соответствии с количеством пассажиров. Стоимость высчитывалась как на билеты второго класса (несмотря на то, что вагоны буквально набивали людьми) исходя из километража. Администрация брала с офиса Гиммлера полцены за ребенка младше десяти лет, а детей младше четырех провозили бесплатно. Поезда, перевозившие более 400 человек, могли считаться «праздничными экскурсиями», что позволяло и дальше сокращать расходы. Оплата за обратный проезд бралась только за охранников [23].

Более чем 30 лет спустя съемочная группа взяла интервью у составителя расписания поездов, Вальтера Штира, который расписывал отправление поездов из гетто в лагеря смерти:

Вопрос: Вы знали, что, например, Треблинка означает смерть, или…

Штир: Нет, бог с вами. Откуда нам было это знать? Я никогда не был в Треблинке, я никогда не был в… Я не выезжал из Кракова, я сам из Варшавы. <…> Я всегда просто за столом сидел, понимаете? [24]

Принятие рутины также характеризовало депортацию венгерских евреев в Освенцим в 1944 году. Венгерская администрация отвечала за перемещение евреев в гетто, затем – на сборные пункты, откуда их поездами увозили на смерть. Местные чиновники изымали еврейские предприятия и собственность. Они делали это, следуя стандартным процедурам – банкротство, инвентаризация, оцепление территории. Часто было так, что назначенный администратор казался полезным для военных усилий, так что ему позволялось продолжать торговлю. Ценные вещи либо оставляли в сейфах компаний, которые также запирались, либо передавали местным финансовым сотрудникам, которые вели инвентаризацию. Полиция занималась поисками, если что-то пропадало, а музейные сотрудники изучали конфискованные предметы, которые могли представлять историческую или художественную ценность. Бухгалтеры высчитывали стоимость компенсации хозяевам, чью собственность временно передавали гетто, в соответствии со стоимостью собственности, изъятой у евреев. Было неважно, страстные они антисемиты или нет, – чиновники занимались организацией процесса [25].

В Треблинке (находится на северо-востоке современной Польши) был убит почти 1 миллион евреев. Комендант лагеря, Франц Штангль, дал интервью незадолго до своей смерти в 1971 году, объясняя свои действия своей приверженностью работе:

Я должен был выполнять свою работу так хорошо, как только мог. Такой я человек. <…> Суть моей работы заключалась в наблюдении за тем, что в лагере все делается как нужно, если нет – я должен был это выяснить. Это была моя работа. Мне она нравилась. Она меня наполняла [26].

Генеральным планировщиком уничтожения евреев Европы был Адольф Эйхман. Израильский суд вынес ему смертный приговор за военные преступления в 1962 году. На всех слушаниях Эйхман утверждал, что только следовал приказам, не более, и в качестве оправдания апеллировал к философу немецкого Просвещения, Иммануилу Канту. Эйхман, по его рассказам, всю жизнь жил в соответствии с кантовским определением долга, так что его собственная воля соответствовала законам государства, на благо которого он служил. Судья был поражен, насколько неверно Эйхман трактовал Канта [27].

Но как бы плохо он ни понимал Канта, пристрастие Эйхмана к философу говорит само за себя. Холокост появился из интеллектуальных трендов и моральных предрасположенностей, уходящих корнями не только в немецкое прошлое (как принято считать), но и в историю Центральной Европы. Идеи Просвещения, согласно которым государство должно служить на благо человека, а профессиональная бюрократия может относиться к людям как к безвольным шестеренкам или безликим номерам, были доведены до индустриального совершенства. Идеальным результатом должно было стать совершенно иное, «лучшее» общество, объединяющее расу и нацию в государство, очищенное от в то время объединенной троицы «паразитов, вшей и евреев» и, соответственно, добродетельное. Стремление достичь нового общества превратило многих простых жителей Центральной Европы в жестоких убийц.

Воображаемое сообщество будущего появилось из национального романтизма XIX века, приобрело форму с помощью языка расовой науки и биологических различий и было заражено идеей смерти как инструмента, подобного эвтаназии, для очищения. Но амбиции к изменениям усиливались раздражением, вызываемым строительством нации, и жестокостью, распространенной с опытом войны. Стремясь воссоздать воображаемое прошлое с гомогенными национальными сообществами в соответствии с землей и ее прошлым, новое общество при этом было весьма современным, когда речь шла о выборе конвейера и бюрократической волокиты как основных инструментов уничтожения. В управляемой нацистами Центральной Европе заводы по розливу молока и огромные вращающиеся колеса «новой вещественности» были использованы для уничтожения людей. Расписания поездов, занятые гражданские служащие с распорядками и квотами, рабочие с рычагами, ученые с химической аппаратурой: механические ингредиенты Холокоста в Центральной Европе были такими же обыденными, как европейцы, которые вершили его своими руками.