Центральная Европа со Средних веков символизировала отсталость и поля сражений. За нее сражались империи, ее захватывали французы, шведы, русские и турки. Наполеон истощил свои армии, а революции 1848 года продемонстрировали слабость режимов региона и пластичность его границ. Те, кто посещал Центральную Европу в середине XIX века, недовольно расписывали ее сонные города, мертвую хватку гильдии на шее торговли, постоянство рабских отношений в сельской местности и частоту пунктов взимания платы. В Вене они восхищались театрами и музеями, но даже при этом ее сравнивали с борделем, управляемым назойливой полицией. В Берлине были четко спланированные улицы, несколько утонченных дворцов и чудесный пригород, но путешественники по-прежнему видели там бараки, а Пешт считался не более чем конным рынком, где новые здания стоят на навозе [1].

Посетители Центральной Европы сталкивались в основном с двумя персонажами. Первый был крестьянином в лохмотьях, неуклюжим, но всегда в роли подчиненного перед тем, кого считал выше. А второй был чиновником, который вечно требовал каких-то бумаг. Туризм вдоль Рейна демонстрировал путешественникам фрагмент Центральной Европы, но там все преподносилось через комфортные баркасы и предсказуемые, как и сегодня, магазинчики. Искателям приключений, которые решали посетить Тирольские Альпы или Богемский лес, приходилось несладко, поскольку одинокие путешественники вызывали подозрения и часто подвергались арестам из-за законов о бродяжничестве. Чем дальше на восток уходили туристы, тем больше они сталкивались с кишащими блохами кроватями, разбитыми дорогами и – в Венгрии – предписанием хранить багаж на виду и пистолеты – в руке [2].

Объединение Германии изменило образ Центральной Европы в сознании общественности. Внезапно на континенте появилась новая держава. Западные правительства волнительно отмечали поразительный рост немецкой экономики. В 1890–1913 годах немецкое производство металла и стали выросло более чем в 4 раза и обошло британское, французское и русское производства вместе взятые. В тот же период в Германии процент от мирового мануфактурного производства увеличился в 2 раза, уступая лишь Соединенным Штатам, в то время как остальные государства Центральной Европы пропорционально падали. Рождаемость в Германии также была значительно выше, чем в соседних странах: с 1871 по 1911 год она выросла на 60 %. Новая Германия была не только европейской державой, но и мировой, с ее колониями в Африке и Тихом океане. Присоединение Германии к колониальной гонке так поздно угрожало существующему порядку.

Запад не мог осмыслить взлет Германии, но заранее готовился к худшему. Во Франции и Великобритании новый литературный жанр романов о нашествии ярко демонстрирует эти страхи. Его литературная вершина – роман Эрскина Чайлдерса «Загадка песков» (1903), где бесстрашные англичане выясняют, что немцы планируют захватить их через Фризию, однако самый популярный представитель этого жанра – роман Уильяма ле Кё «Вторжение 1910 года» (1906). Роман был сериализован в газете «Дейли мейл», которую тогда читало больше миллиона; ле Кё подкрепил свою историю о внезапном нападении немцев убедительными картами расположения немецких войск у Шеффилда и Поттерс-Бара. Нападение удалось отразить, по крайней мере в книге ле Кё. А вот в пиратской немецкой версии от последних двухсот страниц избавились, так что та книга завершалась, когда немцы захватывали Лондон [3].

Немецкая лига военно-морского флота придавала вес этим фантазиям. Учрежденная Имперским военно-морским ведомством в Берлине в 1897 году, лига стремилась убедить немецкий парламент выделять больше денег на военный флот. Иностранные наблюдатели нервно смотрели, как количество членов лиги росло и в 1910 году достигло более миллиона. Они все как один сообщали, что ее собрания посещают одни националисты-пустословы с пеной у рта, но на деле все было несколько иначе. Пропаганда лиги и ее 3000 ветвей в основном заключалась в приобретении диапозитивов для круизов и лекциях об Африке, а также периодическими выставками орудийных башен броненосцев. Но важным преимуществом лиги было ее новаторское использование кинематографа. На таких показах, как правило, крутили видеоряды высокого качества с кораблями в открытом море, изображениями дальних стран, а также комедии, привезенные из Северной Америки. После показов довольные дети могли купить матросскую форму с уценкой. Лига военно-морского флота была первым «Диснеем» Центральной Европы, со своим тематическим мерчем. Это была не группа заговорщиков, которая стремилась захватить мир [4].

Это заблуждение привлекло внимание немецкого императора Вильгельма II (годы правления 1888–1918). В эпоху, когда монархи были молчаливыми и косноязычными, Вильгельм был разговорчивым, взрывным, увлекался строительством воздушных замков и совершенно не собирался сдерживаться в высказываниях. За ужином с королем Леопольдом II Бельгийским в 1904 году Вильгельм предложил, без предварительных обсуждений с чиновниками: в случае если Бельгия встанет на сторону Германии в теоретической будущей войне с Францией, он вознаградит Леопольда титулом короля Бургундии. Леопольд был настолько поражен, что, выходя из-за стола, надел шлем задом наперед. В этом-то и была вся проблема: люди воспринимали болтовню Вильгельма всерьез и верили ему, когда он говорил, что захватит Францию, Китай, Центральную Африку, Бразилию, Ближний Восток, Кубу, Пуэрто-Рико – куда бы его ни унес очередной полет фантазии. Как сказал один историк, Вильгельм II был подобен тику синдрома Туретта в самом сердце Германского государства [5].

В попытках понять Германию трезвые ученые обращались к истории. Новая Германская империя – провозгласили они – прошла неполный переход в конце XIX века; больше всего им нравилось слово «запоздалый». Немецкие традиции уважения заглушали и оппозицию, и прессу, пока за кулисами, по их словам, всем все еще управляло дворянство. Несмотря на то, что термин «юнкер» имел отношение только к Пруссии, теперь он обозначал унижение для всех немецких аристократов, а «юнкерство» было кодовым словом, означающим немецкий консерватизм и экспансию. Продолжительное влияние юнкеров означало, по словам критиков, что развитие Германии в современное конституционное государство тормозилось. Соответственно, Германия продолжала оставаться автократической империей, лишь с видимостью демократической ответственности.

Критики центральноевропейский системы управления шли по ложному следу. Германия не угрожала миру, а вот ее союзница – угрожала. В 1879 году Германия и Австро-Венгрия уладили свои разногласия перед лицом общей угрозы с востока – России. Но Австро-Венгрия слабела как держава. В 1912–1913 годах новые балканские государства отхватили то, что оставалось от Османской империи на юго-востоке Европы, и принялись сражаться друг с другом за добычу. Австро-Венгрия колебалась, несмотря на то что Балканы считались ее задним двором, где она могла бы продемонстрировать лидерство и влияние. Австро-Венгрия бездействовала и так словно превратилась в нового «больного» Европы, угрожающего балансу власти [6].

Но хуже этого было то, что австрийские политики знали, что их империя находится на спаде, и были настроены как-то спасти ситуацию. Целью была избрана Сербия, поскольку она выросла до невероятных размеров всего за 2 года за счет Османской империи – страна увеличилась более чем в 2 раза. Было известно, что политики Сербии поглядывают на габсбургскую Боснию и территории Южной Венгрии, которые населяют сербы. Австрийские дипломаты начали радостно поговаривать о противостоянии славян и тевтонов и о дарвинистской борьбе за выживание на Балканах, которая повлекла бы за собой, как они говорили, «совершенно новую эпоху». Ткнув Сербию, они запустили цепочку военных событий, которые привели к разрушению и втянули немецкого союзника Австро-Венгрии в настоящую катастрофу.

Обратный отсчет до начала войны был запущен в июне 1914 года, когда сербские террористы убили племянника Франца Иосифа, Франца Фердинанда, наследника австро-венгерского престола, в Сараево, столице Боснии. Стрелки были вооружены сербскими силами безопасности, действовали с молчаливого согласия фракции сербского правительства и не были разубеждены русскими дипломатами, которые знали об их планах. Настало время «пустых чеков» – Вильгельм II дал австрийскому правительству гарантию поддержки жестких мер по отношению к Сербии, а президент Франции Пуанкаре пообещал русскому императору безусловную поддержку в случае, если он отправится воевать на стороне Сербии [7].

Эти два «чека» сыграли решающую роль. Они придали Австро-Венгрии и России уверенности в их решении отправиться воевать и трансформировали некогда мелкий местный спор в настоящую европейскую войну. Несмотря на то, что обещания Британии России и Франции были весьма расплывчатыми, британские политики знали, что, если они не смогут поддержать союзников, это подорвет и международную репутацию Британии, и ее последующее влияние на мировую политику. Поскольку Британия была межконтинентальной империей, обладающей более чем 1/5 всей суши, ее решение принять участие в войне привело к глобальному масштабу конфликта. К концу первой недели августа 1914 года почти вся Европа, как и остальной мир, была в военном положении.

Немецкие военные стратеги, с их экспертизой и теориями, застряли в прошлом. Они по-прежнему придерживались принципа охвата – маневр за спиной врага, отрезающий ему путь назад и позволяющий напасть неожиданно, и у них имелось множество примеров, подтверждающих его успех, от Ганнибала до Наполеона. Однако немецкая стратегия охвата и захвата в борьбе с французами затянулась на реке Марне чуть к востоку от Парижа. Столкнувшись с внезапно надвигающимися британской и французской армиями, немецкая армия была вынуждена отступить на 80 километров назад к реке Эне, на позиции, которые они держали следующие 4 года. К октябрю 1914 года немецкий военный стратег Хельмут фон Мольтке-младший погрузился в отчаяние; он писал в дневнике: «Наши операции не имеют успеха, наши надежды <…> обмануты. Не будет никакого мощного удара. Кампания уподобилась застойному болоту» [8].

Война на западе превратилась в войну на истощение, которая велась вдоль фронта длиной в 750 километров, от Ньюпорта на Ла-Манше до швейцарской границы. Это не была война в окопах, поскольку в северных секторах уровень грунтовых вод был слишком высоким, из-за чего окопы быстро затапливало. Немецкие теоретики называли это «позиционной войной» (нем. Stellungskrieg), однако это была война грязи, которая велась из-за воронок, бетонных блоков и колючей проволоки, растянутой на 8 километров за линией фронта. Немецкие потери были огромными – к концу 1914 года из их числа было убито не менее 240 тысяч человек, а ранено – не менее 800 тысяч; всего в армии было 4 миллиона солдат. Да, они имели успехи на западе – захват огромной территории, за исключением кусочка Бельгии, и 10 % французской территории, включая почти четверть ее индустриального пояса. Но это все можно было бы сохранить, только если Франция, Британия, Россия и (с 1915 года) Италия будут однозначно уничтожены.

После 1914 года немецкая стратегия на Западном фронте полагалась на истощение врага. Стратегия союзников основывалась на надежде на la percée, то есть «прорыв», но, как правило, им приходилось довольствоваться grignotage – «перекусом». Там, где это было возможно, немецкие командиры заманивали армии союзников в засаду, однако все эти операции неизменно превращались в продолжительные битвы с безумными потерями с обеих сторон. Защищая крепость Верден в 1916 году, французы потеряли почти 400 тысяч солдат – битва за Верден также называется «кровяным насосом» (нем. Blutpumpe) или «костедробилкой» (нем. Knochenmühle)[25] на реке Мёз, хотя немцы потеряли ненамного меньше. Пытаясь отвлечь немцев от французов и Вердена, англичане сами угодили в ловушку на реке Сомме – битва на Сомме продлилась 4,5 месяца, в ее результате погибло или было ранено 600 тысяч французов и англичан. Но и немецкие потери также были огромными – почти 400 тысяч солдат. Неспособные выдержать бо́льшие потери, немецкие войска на западе передвинулись назад на линию Гинденбурга.

Позиционная война в окопах и бункерах подходила немецким старшим генералам. Поскольку полевые укрепления можно было проводить с меньшим количеством солдат, они полагались на резерв на востоке. Линия там была в два раза длиннее западной, что позволяло больше передвигаться и предпринимать действия, которые было бы невозможно предпринять в Бельгии и Франции. Немецкая армия тут же там преуспела: дважды победила в сражении с русскими в августе и сентябре 1914 года (битва при Танненберге и Мазурское сражение), после которых они заполучили кусок русской Польши. Однако прежде чем они смогли продвинуться дальше на восток к Варшаве, немецкие генералы Пауль фон Гинденбург и Эрих Людендорф получили неприятный сюрприз – падение австро-венгерского союзника. (Варшава была захвачена в августе 1915 года.)

Заключение, что австро-венгерские генералы потеряли армию в августе 1914 года из-за беспорядочной мобилизации и размещения, неверно – генералы прекрасно знали, где она находится, просто отправили ее не туда, куда было нужно. Но в сентябре 1914 года часть австро-венгерской армии умудрилась проиграть битву в Галиции, когда врага даже не было на поле. Испугавшись нападения русских казаков, резерв на пути к опоре Львова принялся стрелять во все стороны, раня своих же и распространяя панику. Командир взвода задокументировал последствия:

«Наши сердца сжимались при виде трусливых солдат, отбрасывающих оружие. <…> Перевернутые фургоны, тележки с разбросанными мешками, бочками вина, рома и шнапса, коробками сухарей, тысячами батонов хлеба – все кучами валялось на земле. <…> Трупы лошадей и солдат – в лужах на обочине» [9].

Тот же армейский «дефицит» царил повсюду на австро-венгерской стороне – парадные шпаги, о которые офицеры спотыкались, желтые гетры, делающие их отличной мишенью для снайперов, жестяные крышки, которые исполняли функции лопат, седла, созданные для выездок, но не для боевых действий, и поезда, которые должны были ехать «максимально параллельно», или не быстрее, чем самый медленный поезд в секторе, и иногда эта скорость была равна всего 5 километрам в час. В предшествующие десятилетия Австро-Венгрия тратила на вооруженные силы очень мало ресурсов, и в мирное время только каждый 20-й мужчина проходил военную службу. Пренебрежение было налицо.

К концу 1914 года русские захватили бо́льшую часть Галиции и уже подбирались к Кракову. Затем в мае 1915 года Италия декларировала войну, что вынудило Австро-Венгрию отправить армию в Альпы, а летом 1916 года – сильнейшее нападение России, убедившее Румынию присоединиться к войне против Австро-Венгрии. Чтобы противостоять России, австро-венгерская армия полагалась на немецкое подкрепление, которое отозвали с осады Вердена для поддержки союзника. В обмен за их помощь немецкие генералы все больше и больше брали управление австро-венгерской армией на себя, заполняя ее своими офицерами и подчиняя своим стратегическим целям.

Благодаря поддержке немцев Австро-Венгрия восстановила свои войска. Призыв на военную службу коснулся трех миллионов мужчин, включая и тех, кто имел медицинские ограничения – таких определяли в специальные подразделения, вроде венгерского «батальона с больным кишечником». Армейские подразделения были снабжены поездами и полевыми батареями – завод «Шкода» в Пльзене в Богемии производил тяжелые гаубицы «Большая Берта». Австро-венгерские ученые, работающие с Фердинандом Поршем в «Австро-Даймлере», создали шестицилиндровые авиационные двигатели, бронированные автомобили с четырехколесным приводом и первый рабочий вертолет. В воздушном бою у Австро-Венгрии были настоящие асы – например, Годвин Брумовски, имевший 35 подтвержденных побед. Наиболее поразительным достижением Брумовски был полный провал на военном смотре в 1916 году, которое посетил царь, неподалеку от Хотина (сейчас – территория Украины), после чего он застрелил нескольких русских военных, посланных перехватить его. Как ни странно, монокль Брумовски служил не для красоты, а именно для корректировки плохого зрения, а его бипланом был «Альбатрос Б-1», довоенный винтаж [10].

Однако Австро-Венгрию спас другой выдающийся военный. На фотографиях немецкий фельдмаршал Август фон Макензен (1849–1945) всегда запечатлен с экстравагантными усами и оскалом, с гусарским кивером из выдры и огромным бейджем мертвой головы. Несмотря на отталкивающий внешний вид, Макензен в жизни был учтивым и открытым, и он нравился его солдатам, поскольку сам поднялся по карьерной лестнице – рыцарское «фон» он получил в награду за службу, а не в наследство. На протяжении почти четырех лет Макензен служил адъютантом Вильгельма II, и там он усвоил для себя важность протокола, а также научился сглаживать взъерошенные перья. Когда потребовалось пересмотреть австро-венгерскую армию, Макензен стал очевидным выбором, поскольку он как никто другой мог очаровать самодовольных генералов и венгерских офицеров – «любителей устриц» [11].

Весной 1915 года Макензен взял на себя командирование 11-й армией, которая была расположена к востоку от Кракова, как и оперативный контроль над двумя австро-венгерскими армиями. Он быстро расправился с оккупированной русскими Галицией, захватил Львов и стратегический редут Пшемысль. Затем, повернув на север, Макензен и немецкие войска напали на центр русской армии, вынуждая врага отойти на 400 километров на восток. Русские потерпели серьезное поражение – 1 миллион погибших и раненых, еще миллион в плену. Отступая, русские сжигали деревни, из которых выходили, и депортировали более 3 миллионов гражданских в глубь страны, но едва ли предоставляли помощь беженцам, которые голодали либо прямо на дорогах, либо в самодельных шалашах. Немецкие генералы были поражены жестокостью врага по отношению к собственному народу [12].

Макензен не учился в военной академии, так что не проходил «промывание мозгов» и не стал обожателем охвата. Он предпочитал противоположный метод – сосредоточить силы, ударить по одной точке и прорваться вперед с минимальными потерями среди своих. Артиллерия, ведомая самолетами-разведчиками, играла ключевую тактическую роль в плане Макензена – она должна была утомить врага, готовясь к нападению, сначала сильным минометным огнем, затем – выстрелами с настильной траекторией, направленными на бункеры. Русский генерал описал, как ощущалось столкновение с Макензеном:

Немцы проходят через поля боя с градом металла и сметают наши окопы и укрепления, огонь хоронит под собой тех, кто защищает окопы. Немцы тратят металл, мы тратим жизни [13].

После побед в русской Польше немецкие главнокомандующие отправили Макензена на юг, на Балканы, чтобы руководить защитой Австро-Венгрии от Сербии. Там он вынужден был сотрудничать не только с австро-венгерскими генералами, но и с турецкими и болгарскими союзниками Германии. Это было весьма деликатное задание, в той же степени политическое, что и военное, и могло принести огромную стратегическую выгоду. Без помехи в виде Сербии образовалась бы прямая сухопутная связь между Австро-Венгрией и другим союзником Германии – Османской Турцией, вдоль железной дороги, по которой ездил «Восточный экспресс» [14].

Вторжение Макензена в Сербию прогрессировало со скоростью света, начинаясь с выхода из воды у Белграда. Несмотря на достойное сопротивление, город пал 11 октября 1915 года. Шесть недель спустя разбитая сербская армия отошла к горам Албании, и кампания была завершена. Среди сербов пострадало почти 100 тысяч человек, и еще 150 тысяч были взяты в плен. Более того, сербы бросили всю свою артиллерию и 42 локомотива. Суммарно немцы и их союзники потеряли 67 тысяч солдат. Макензен совершил военное чудо – он победил закаленного врага на его же земле, на незнакомой территории менее чем за два месяца. Щедрый Макензен установил в Белграде памятник, посвященный «сербским героям» [15].

По изначальной задумке Макензен должен был отправиться на юг и захватить греческий порт Салоники, но захват Трансильвании Румынией в августе 1916 года заставил пересмотреть приоритеты. Пока немецкая армия вытесняла румын из Трансильвании, «отряд Макензена» продвигался через Болгарию, чтобы захватить восточное побережье Румынии и окружить Бухарест. Макензен въехал в столицу на белом коне 6 декабря 1916 года. Это был его день рождения, имениннику исполнилось 67. После победы Макензена над Румынией немецкая и австро-венгерская армии подчинили себе 500 тысяч квадратных километров вражеской территории вдоль края Центральной Европы, от Риги на Балтийском море до Дунайской дельты.

Немецкие и австро-венгерские войска, вошедшие в русскую Польшу, были поражены встретившей их монотонной бедностью: «Все серое, грязно-серое» (нем. Schmutziggrau), как выразился один солдат. Тем не менее превалировала патерналистская снисходительность. Солдаты считали крестьян простыми, постоянно ходящими в церковь и поющими меланхоличные песни, но умеющими работать руками. Их поразили бани, в особенности потому, что в остальном крестьяне были грязными и болезненными, а тиф был так распространен, что в русской Польше от него погибла 1/5 немецких медиков. Но большинство наблюдателей отмечали не наличие чего-то, а отсутствие: отсутствие дорог, мостов, санитарии, образования. Термин, который они придумали, Unkultur, означал полное отсутствие узнаваемой культуры [16].

Немецкая и австро-венгерская политика оккупации была направлена, в числе прочего, на строительство цивилизации: привести восток в XX век с помощью «немецкого труда» (нем. Deutsche Arbeit). Это были не пустые слова – армии-оккупанты посвятили много времени и сил созданию инфраструктуры, они построили более 400 мостов, впервые охватив широкую реку Буг. Они открывали школы и театры, газеты и музеи, привозили удобрения для почвы, регулировали проституцию, выкапывали колодцы. Альбом, посвященный «немецкому труду» на востоке, перечислял все их достижения: подробные земельные реестры, функциональная судебная система, 41 больница и 5 клиник для душевнобольных, а также модернизация народа, который «отстал на век» от оккупантов в культурном плане. Чтобы это доказать, в альбом добавили статистическое приложение, в котором указывалось количество сделанных вакцин от тифа и бубонной чумы [17].

Чтобы лучше понять народ, ученые в форме исследовали их речь и выделили белорусский как отдельный язык. Обнаружив белорусский язык, в 1915 году они основали первые школы на белорусском языке, спонсировали белорусскую прессу, а также организовали постоянную экспозицию в Вильнюсе, посвященную белорусской народной культуре. Современные белорусы отчасти обязаны своей идентичностью немецким первопроходцам, которые рассказали им, кто они, и преподали им первые уроки истории. Но это вовсе не было проявлением альтруизма со стороны оккупантов. Развивая идею белорусской национальности, немецкие оккупанты стремились «отцепить» от России народ, насчитывающий в те годы около 1 миллиона человек [18].

Рука об руку с импульсом к цивилизации шла практическая необходимость в Verkehrspolitik, то есть логистике. В зонах оккупации военные командиры расхищали любые ресурсы и заставляли целые группы населения регистрироваться, фотографироваться и получать удостоверения личности. Они на постоянной основе регулировали все социальные передвижения, требуя оставлять дома незапертыми и вести учет всех посетителей. Начиная с 1916 года все совершеннолетние в оккупированной Европе были обязаны работать, и уклонение от работы влекло за собой штрафы и длительные тюремные заключения. Войска оккупантов либо забирали урожаи себе в карман, либо отправляли посылками в Германию и Австро-Венгрию; из-за этого обострялась нехватка еды и истощение населения, а смертность в некоторых регионах увеличивалась в 2 раза. Новые налоги сильно ударили по карманам бедных: налог на спички, собак, велосипеды, соль, продажу яиц и других необходимых продуктов, а также запреты на частную рыбалку и содержание голубей на убой для мяса (поскольку их можно было использовать для передачи секретных посланий).

Во всей Центральной Европе, как оккупированной, так и нет, восторжествовала военная бюрократия. Незадолго до начала войны правительство австрийской Цислейтании сослалось на свое право править посредством указа. Парламент не заседал и не собирался до 1917 года, так что руки исполнительной власти были развязаны – в течение следующих трех лет они издали не менее 154 чрезвычайных законов и более 500 министерских постановлений. В половине Цислейтании был немедленно введен военный режим, и многие преступления рассматривались в пределах юрисдикции военных судов, включая критику императора. Как и суды, гражданская служба стала инструментом высшего руководства армии, направленным на исполнение военных нужд. С каждым кризисом ее щупальца глубже впивались в экономику и общество, все больше и больше пробираясь вглубь управления центральных офисов и комитетов, назначенных Министерством войны [19].

Высшее руководство также характеризовало немецкую военную экономику. Центральная секция сырья скупала и реквизировала ресурсы и распределяла их на пользование нескольким сотням картелей частных компаний, заключая с ними контракт на производство готовых продуктов по определенным ценам. А Министерство войны следило за поставкой снарядов, закрывая мелкие фабрики и централизуя производство. Но всегда было недостаточно. Еще до войны на поддержание развивающейся экономики Германии не хватало рабочих рук. А с 7 миллионами мужчин в армии нехватка рабочей силы стала совсем критичной. Военная обязанность для всех мужчин моложе 60, рекрутирование женщин на рынок труда, принуждение военнопленных к работе на фабриках и в полях – даже при всем этом не хватало рабочих, а также еды на тарелках.

Глава немецких вооруженных сил, фельдмаршал Гинденбург, делал все, чтобы привести экономику в полное военное положение, чтобы каждый взрослый человек работал непосредственно на войну. Но к 1916 году лишение, в котором жили на оккупированных территориях, стало ударять и по Германии с Австро-Венгрией: распространилось нормирование, стремительно рос черный рынок. В 1916 году основной рацион в Австрии выглядел как 200 грамм хлеба в день, а в месяц – 200 грамм кофе, столько же свекловичного сахара и 100 грамм жира для готовки. Субпродукты стали деликатесом. Запасы уменьшались, очереди в пекарни и мясные лавки росли. По выходным городские жители занимались собирательством, совершали набеги на деревни и дрались с отрядами самообороны или фермерскими рабочими. Недостаток еды только усугублялся забастовками, пик которых пришелся на январь 1918 года, когда миллион немецких рабочих устроили стачку.

Для Германии и Австро-Венгрии 1918 год стал поворотной точкой, и поворот был, что называется, не туда. Годом ранее в России произошла революция и развязалась гражданская война. В Брестском мире, заключенном с большевистской Россией (РСФСР) в марте 1918 года, Германия и Австро-Венгрия забрали себе почти целиком территории, которые сейчас являются Украиной и Белоруссией. Гинденбург воображал, что, победив на востоке, он сможет заполонить Западный фронт солдатами с востока и разбить французов и англичан раз и навсегда, прежде чем новые американские союзники прибудут на линию фронта. Но последнее немецкое нападение, проведенное в марте 1918 года, застопорилось. Одно за другим нападения на фронт либо проваливались, либо не добивались поставленных целей. Контратака союзников в августе 1918 года прорвала линию Гинденбурга. Путь оттуда до немецкой границы был открыт.

В Германии и Австро-Венгрии домашний и военный фронты пали одновременно. И неслучайно: Первая мировая война была первой «письменной» войной, где почтовая служба соединяла семьи, ждущие дома, с солдатами в действии. Вместе со словами «поскорее напиши еще» письма из дома сообщали о волнении в связи с недостатком еды и топлива, огромным количеством работы и болезнями. Письма, которые писали солдаты, подвергались строгой военной и полицейской цензуре, не только чтобы скрыть детали военных операций, но и чтобы поддерживать моральный дух и опровергать слухи. Так что самыми шокирующими письмами от отцов и сыновей на линии фронта были те, на которых отсутствовал штамп полевой почты и была печать городской – это означало, что отправитель дезертировал [20].

Еще до нападений 1918 года немецкий Западный фронт начал прогибаться. Солдаты стали отказываться от сражений, либо уходя домой пешком, скрываясь в воронках от снарядов или в лесах, либо переходя на сторону врага. Немецкое определение дезертирства было очень строгим, поскольку требовало доказательства намерения сбежать, так что немецкие главнокомандующие предпочитали ему широкое «уклонение» (нем. Drückbergerei), куда входили: отказ от исполнения приказа, причинение вреда себе, сокрытие, а также продолжительное отсутствие без разрешения. Если смотреть таким широким взглядом, можно сказать, что к последним месяцам войны на Западном фронте было около 1 миллиона дезертиров (из всей армии размером в 3,6 миллиона), сотни тысяч солдат сдались врагу. К осени 1918 года 1/3 немецкой армии на Западном фронте либо пропали, либо оставили боевые действия. Один баварский солдат послал своим родителям зашифрованное послание в середине октября 1918 года, в котором ярко выражается общее отчаяние: «Дело плохо. Все сбегают. Если огонь не прекратят – соберите столько денег, сколько можете» [21].

То же самое происходило в Австро-Венгрии, где (в зависимости от определения) к концу войны дезертировало неопределенное количество солдат, от 100 тысяч до 1 миллиона. В сельской местности Австро-Венгрии некоторые дезертиры и уклонисты формировали собственные полувоенные подразделения, так называемые «зеленые кадеты», и грабили транспорт, перевозящий продовольствие, сводили поезда с рельсов, кормились в амбарах, завоевывали целые деревни. Всего там бродило около 100 тысяч ренегатов, в основном в Моравии, Галиции, Северной Венгрии и Хорватии. Многие из них переняли историческое облачение бандита – стали носить шляпы с перьями, пистолеты, патронташи и ятаганы и с гордостью грабили богатых и отдавали нуждающимся, к которым они, разумеется, причисляли себя. Захватывая все больше и больше территорий, бандиты сделали значительную часть Австро-Венгрии совершенно неуправляемой [22].

Немецкий социолог Макс Вебер (1864–1920) в работах военного времени превозносил бюрократию как наиболее совершенную форму правительства. Имея техническое превосходство над всеми остальными формами власти, она представляла собой чистейший вид власти:

Полностью развитый бюрократический аппарат можно сравнить с другими организациями как машину с немеханическими формами производства. Точность, скорость, однозначность, знание документов, последовательность, осмотрительность, единство, строгая субординация, уменьшение напряжения и материальных и личных цен – они поднимаются до оптимальной точки в строго бюрократической администрации. <…> Отлаженная бюрократия – идеальное проявление всех этих ценностей [23].

Вебер говорил об идеальном виде власти. Однако, с чем ни сравни, поражение милитаризированного бюрократического режима в Германии и Австро-Венгрии было очевидным. Обе страны согнули экономику и общество согласно своей воле с помощью регулирования, требования, вмешательства и склонения. Они основывались на вековой традиции чиновничества и вмешательства. Однако войну они не выиграли; более того, они показали, что не могут даже прокормить свой народ. Война раскачала центральноевропейскую традицию бюрократического правления. Но бюрократия принесла не беспрепятственную эффективность, которую представлял себе Макс Вебер, а лишь разложение и хаос. Не выдержав проверки, бюрократическое государство провалилось.

Вместо него народы Австро-Венгрии теперь возлагали надежды на новые национальные государства, и идея нации стала сосредоточением преданности и высоких ожиданий. С поддержкой пропаганды союзников политики-националисты в Австро-Венгрии трубили о необходимости создания южнославянского государства, которое объединило бы сербов, хорватов и словенцев, а также что необходимо объединить чехов и словаков. В Германии же, напротив, казалось, что социализм решит все проблемы, но социализмов было несколько – умеренный, поддерживаемый профсоюзами, демократический социализм Немецкой социалистической партии и революционный социализм цеховых старост, которые возглавляли бунты в январе 1918 года и вдохновлялись большевистской Россией. Осознавая неизбежность поражения, немецкий генерал Людендорф и то, что оставалось от разбитой администрации Вильгельма II, стремились заключить сделку с умеренными, надеясь предотвратить революцию посредством немедленного заключения мира. К тому моменту как они узнали о неуместных требованиях западных союзников (8 ноября), было уже поздно.

Девятого ноября 1918 года немецкое правительство объявило об отречении Вильгельма II от престола – сам император подтвердил эту информацию только через три недели, когда он уже находился в изгнании в Нидерландах. 11 ноября наследник Франца Иосифа, император Карл (годы правления 1916–1918) отказался от участия в общественной жизни (формально он не отрекался от престола, решив, что по многочисленным просьбам его все равно восстановили бы на престоле). На следующий день то, что осталось от имперского парламента в Вене, провозгласило «Германскую Австрию» республикой, воображая, что вскоре она сольется с Германией. К этому моменту от Австро-Венгерской империи не осталось ровным счетом ничего. Новые национальные комитеты самоназначенных местных важных персон заполучили власть в Праге, Кракове, Львове и остальных городах, утверждая, что теперь они стали законными правительствами, а новое министерство в Будапеште под «красным графом» Михаем Каройи объявило о независимости Венгрии. Менее чем за одно столетие границы Центральной Европы были изменены Наполеоном, Венским конгрессом 1815 года и Бисмарком. Им снова предстояло измениться.