Новое венгерское правительство, учрежденное в 1867 году, в начале было достаточно либеральным, но уже через несколько лет встало на другой путь – путь жестокой политики по отношению к национальным меньшинствам Венгрии. Словаки, румыны, сербы, немцы и украинцы составляли более половины населения Венгрии. Чтобы не давать им политической силы, венгерские правительства принялись за процесс мадьяризации. Они закрывали культурные фонды, принадлежавшие национальным меньшинствам, манипулировали франшизой, чтобы исключать их представителей, и арестовывали их политиков по сфабрикованным обвинениям. Но суть мадьяризации заключалась не только в дискриминации. Ее суть заключалась в том, чтобы убедить национальные меньшинства отказаться от своих отдельных идентичностей и стать венграми. Как выразился один энтузиаст, «мы будем продолжать, пока не останется ни одного словака» [1].

Образование было ключевым элементом мадьяризации. Поскольку венгерский считался официальным языком, его сделали языком инструкций повсюду, кроме горстки средних школ, в более чем 2/3 начальных школ. Университетское образование велось исключительно на венгерском, и любая профессиональная карьера зависела от наличия сертификата о школьном образовании (Matura), для получения которого необходимо было сдать экзамены на венгерском. Эти действия были направлены на изменение структуры среднего класса – теперь он должен был полностью состоять из носителей венгерского языка. Если невенгр хотел подняться по социальной лестнице, ему предстояло стать венгром, и чтобы облегчить переход к новой идентичности и новому статусу, министерство внутренних дел организовало процесс смены имени на венгерское максимально просто, сделав его свободным от бюрократической суеты и к тому же бесплатным.

Венгры оглядывались на войну за независимость 1848–1849 годов как на высшую точку в борьбе за государственность, длившуюся веками. Они не понимали, что потерпели неудачу из-за венгерского шовинизма, который втянул страну в кровавую гражданскую войну с национальными меньшинствами. Проигнорировав этот урок, венгерские политики решили усилить мадьяризацию. Они поплатились за это после 1918 года расколом и разделением Венгрии; более 2/3 ее территории было передано государствам, управляемым теми нациями, которые они ранее сами держали в страхе.

В недавно объединенной Германии национальные меньшинства также сталкивались с политикой, направленной на их ассимиляцию. В Шлезвиг-Гольштейне (две провинции были объединены в 1866 году) новые правила вынуждали датчан учить немецкий в школах, а тех, кто отказывался или не мог служить в армии, депортировали обратно в Данию. То же самое было в Эльзасе и кусочке Лотарингии, отнятом у Франции в 1871 году. Все школы, за малым исключением, перешли на немецкий, чиновники установили турели по бокам общественных зданий, чтобы они выглядели более немецкими, а полиция следила за такими проявлениями симпатии Франции, как букеты из синих, белых и красных цветов. Почти все население говорило на диалекте немецкого – эльзасском, но жесткая политика германизации только заставила эльзасцев больше ценить их собственную отдельную идентичность. Чтобы указывать на свою принадлежность, эльзасские женщины стали носить особые чепцы (Schlupfkapp), несмотря на то что их огромные «крылья», похожие на крылья бабочек, ранее украшали головы лишь страсбургских женщин [2].

Прусская и (с 1871 года) немецкая политика по отношению к полякам никогда не была последовательной, но также склонялась к ассимиляции. Цифры имели значение. Поскольку концентрация поляков на востоке представляла угрозу, последующие администрации пытались ослабить польскую идентичность и сделать поляков немцами, в основном через образование. «Культурная война» (Kulturkampf) Бисмарка против влияния Римско-католической церкви в новой Германии прогремела в 1870-х годах. Бисмарк считал католическую церковь отставшей от жизни и преданной не новой Германии, а папе римскому, однако для поляков католическая вера была неотъемлемым элементом их национальной идентичности.

Антикатолическая и антипольская политика Бисмарка ослабла в 1880-х годах. По крайней мере он нуждался в голосах нескольких польских депутатов, заседающих в беспокойном немецком парламенте (Рейхстаге). Бисмарк был смещен с поста канцлера (премьер-министра) новым немецким императором Вильгельмом II (годы правления 1888–1918) в 1890 году, но его преемник продолжил его умеренный курс. Немецкие пруссаки приготовились защищаться. Боясь, что поляков в Пруссии в конце концов станет больше них, ведущая немецко-прусская организация, Восточная немецкая ассоциация (Deutscher Ostmark Verein), стала лоббировать новую политику германизации. Правительство повиновалось. В 1890-х годах оно переименовало польские города, чтобы теперь они звучали по-немецки, запретило проводить церковную службу на польском, организовало бюджет, чтобы можно было скупать польские фермерства и отдавать их немцам, а также ввело новые должности в провинциальной бюрократии исключительно для немцев. К 1900 году в Познани было больше гражданских служащих на душу населения, чем в любом другом городе Германии.

В 1905 году 40 тысяч польских школьников устроили забастовку, чтобы противостоять германизации образования – их родителей штрафовали, а предводителей отправляли в государственные детские дома. Но в основном поляки избегали конфликтов. Они создавали собственные банки, чтобы покупать землю для возделывания, открывали тысячи библиотек, чтобы сохранить свое культурное наследие, и использовали растущую немецкую экономику, чтобы внедриться в торговлю и индустрию. К 1900 году польские пивоварни стали самыми популярными в Германии. Все это связывалось идеей «органической работы» (praca organiczna): чтобы сохранить свою идентичность, поляки должны были культивировать собственные культурные и экономические активы. То есть они должны были изучать свою литературу на вечерних занятиях, находить сельскохозяйственные кооперативы, чтобы делиться ресурсами, и поспевать за последними индустриальными инновациями.

Венгрия и Германская империя находились на одном конце спектра, продвигая политику, которая вела к объединению государства и нации. Другая половина Габсбургской империи, Цислейтания, отличалась. Это было многонациональное государство, где у отдельных национальностей были широкие права относительно языка и культурной деятельности. В языковой политике ключевым было слово Landesübrig: «как обычно говорят в данной местности». Но слова «местность» и «обычно» были неточными и оставляли широкое пространство для споров, судебных процессов и гневных столкновений. В габсбургском графстве Горице и Градишке на адриатическом побережье, которое теперь разделено между Италией и Словенией, не было соглашения о том, говорят ли там обычно на немецком, итальянском или словенском и как должен называться вокзал: Гёрц, Горициа, Горица или все три названия сразу, а если все три сразу, то какое название стоит указывать первым. Поэтому вокзал остался без названия [3].

В Цислейтании была структура высших административных судов, решающих вопросы между членами разных национальных групп. Чтобы поддерживать хрупкий баланс, суды, как правило, выносили решение в пользу партии, находящейся в меньшинстве. Но конфликт и соперничество были основой взаимоотношений – разные национальные группы соревновались за местное превосходство. В деревнях, мелких и крупных городах были свои пожарные бригады (которые соревновались, кто приедет тушить пожар быстрее), ассоциации ветеранов, охотничьи клубы, атлетические сообщества и накопительные банки. Но образование было настоящим минным полем, с бесконечными спорами о том, каким языкам следует обучать и где. В Праге университет раскололся на две части, немецкую и чешскую; лишь ботанический сад остался доступным всем, поскольку названия растений писались на латыни.

Иногда подобные соревнования перерастали в настоящее насилие, особенно в тех случаях, когда миграция из сельской местности в большие города нарушала традиционный баланс. Чаще всего группы не смешивались, жили в отдельных кварталах, границы которых были отмечены статуями, монументами и магазинными вывесками. Таким образом, в Праге название центральной площади и бульвара было изменено в 1850 году с Конской площади на Святовацлавскую площадь, в честь главного чешского святого, Вацлава. В его честь возвели новую большую статую на вершине площади в 1890-х годах, по соседству с новым Национальным музеем, который также был перенесен туда из другой точки. Немцы в Праге превратили Меньший квартал на западном побережье реки Влтавы в исключительно свое пространство, собираясь вокруг статуи полководца Радецкого, героя Наполеоновских войн и контрреволюционной борьбы 1848 года. В богемской сельской местности чехов и немцев разделяли разные пешеходные тропы [4].

Национальные конфликты глубоко впивались в политику. Цислейтанский парламент (Рейхсрат), учрежденный в 1867 году, был построен на разделении. Шаг за шагом консервативные политики расширяли франшизу в цислейтанской части Австро-Венгрии; к 1907 году туда входили уже все совершеннолетние мужчины. Таким образом консерваторы надеялись обойти либеральных оппонентов, которые практически полностью полагались на избирателей среднего класса. Однако с массовой демократией стали возникать массовые националистические партии, а политика – становиться все более жестокой. Даже тривиальные вопросы, вроде предоставления уроков словенского в одной штирийской школе, провоцировали шумные вмешательства парламента, на которых члены парламента в знак протеста бросались чернильницами. Новые социалистические партии, возникшие с развитием демократии, фыркали на национализм, провозглашая его «ложным сознанием», имеющим не большее значение, чем цвет волос, но даже они делились на немецкие и чешские, как и их союзники-рабочие. Однако на заднем плане тем временем разворачивалось нечто куда более страшное. Это была биология.

Центральная Европа тогда находилась на передовой мирового научного развития, в частности в сферах органической химии, оптики и электричества. Отчасти так было из-за наличия огромного количества университетов, отчасти это продукт прежнего политического деления региона и стремления мелких правителей прославиться с помощью основания университета. К 1900 году в Германской империи было 19 университетов, а в Австро-Венгрии – еще 10. Но многое также зависело и от методики высшего образования в Центральной Европе – на первом месте находились исследования и публикации, среди студентов поощрялось умение думать за себя и презентации своих трудов на семинарах, а не записывание лекций. Университеты осознавали коммерческие возможности исследований, а бизнесы учреждали исследовательские лаборатории и набивали их выпускниками, задачей которых было переводить академическую теорию в удобрения, нафталиновые шарики, электрические моторы, индустриальные краски и аспирин.

Биология вышла на сцену достаточно поздно. В конце XVIII века философ Иммануил Кант заметил, что, хоть законы физики и вселенной были изменены, он не мог представить «Ньютона, который мог бы представить вразумительно даже несколько поколений травинки в соответствии с законами природы». Век спустя наука о ботанике и зоологии полностью трансформировалась. В Моравии немецкий монах Грегор Мендель (1822–1884) в саду своего монастыря расписал принципы генетики, наблюдая за прорастанием горошка. К счастью, Мендель изучал физику в университетах Брно и Вены, так что мог воплотить свои наблюдения в виде математических формул. В Берлине и Вюрцбурге ученые выделили клетки как стройматериал всей органической материи, а в 1870-х годах Роберт Кох изолировал одноклеточный микроб как главный вектор заболеваний [5].

Чарльз Дарвин не посещал Центральную Европу. Он не знал, что немецкие ученые уже вывели основные принципы эволюции в том, что называли «приспособляемостью видов». Но Дарвин сметал все на своем пути, во многом потому, что его теория эволюции сочеталась с современными представлениями о человеческом прогрессе и материальном развитии. Всего через семь месяцев после публикации «Происхождения видов» в 1859 году немецкий издатель поспешил выпустить перевод. Последующее исследование, проведенное в Йене, сосредоточенное на губках и сифонофорах (прозрачные создания, плавающие в море, состоящие из идентичных клеток), подтвердило основные тезисы теории Дарвина [6].

Популярность Дарвина выходила за переделы библиотек и лабораторий. Опрос, проведенный в 1899 году, на тему читательских привычек немецкого рабочего класса, показал, что книги Дарвина занимали 4 из первых 10 мест в списке наиболее читаемых публикаций. Его притягательность заключалась в идее соревнования между видами, которая хорошо вписывалась в убеждение, что нации находятся в вечной борьбе друг с другом. Как объяснил один продуктивный австрийский историк, «в природе всем руководит лишь один закон – и это отсутствие закона, закон сильнейшего, закон жестокости». Чтобы дать немцам некое преимущество в этом соревновании с нулевой суммой, другой читаемый энтузиаст порекомендовал учредить полигамные колонии для размножения, в которых крепкие немецкие мужчины соединялись бы с такими же прекрасными немецкими женщинами в краткие, но плодотворные брачные союзы, освященные согласно древним обрядам [7].

Когда зашла речь о применении дарвинизма, венгров одолевали смешанные чувства. Идеи иерархии и выживания оправдывали мадьяризацию, но ассимиляция славян и румын через образование и смену имен угрожала «разбавить» оригинальный венгерский тип. Сравнения культур, характера и психологии разных национальных групп Венгрии стали объектом размышлений и искреннего изучения. Так, один современник утверждал, что трансильванские румынские женщины «имеют слабое телосложение, они тощие с тонкими чертами лица; они милы, но быстро стареют; они очень старательные». Словаки были «простыми, религиозными, мягкими, скромными и тихими, но часто обманчивыми, упрямыми и – в запале – любили покричать». А вот типичный венгр должен был соответствовать следующему описанию:

Фигура средних размеров; череп крупнее среднего; голова – короткая и низкая; лицо с острыми чертами широкое и овальное. <…> Шея и нос – средней длины и ширины; грудь – широкая спереди, выгнутая наружу по обеим сторонам. Пупок находится высоко; полость таза крупная, высокая, глубокая, средней ширины. <…> Он двигается сдержанно, элегантно располагая тело. Весь его внешний вид демонстрирует силу и умение двигаться [8].

Этот бред звучал важно в то время, в 1896 году, когда праздновалось тысячелетие венгерского завоевания – громкое мероприятие длиной в год, полное патриотического вымысла. Поскольку предстояло возвести много статуй и написать портреты античных героев, журналисты и политики стали требовать от историков, чтобы они выделили определенное архетипическое венгерское лицо. Первая попытка провалилась, поскольку народ счел, что представленные лица слишком похожи на каких-то преступников, но опубликованный позже двухтомник, полный диаграмм и фотографий носов и улыбок, помог создать в общественном сознании венгров более позитивное представление о себе. Схожим образом антропологи коллекционировали скелеты, чтобы установить «средний тип истинного венгра», перечисляли цвета кожи, глаз и волос 14 тысяч венгерских детей и измеряли рост армейских рекрутов; к своему ужасу, они обнаружили, что в среднем венгры меньше представителей других национальностей [9].

Этнография, или наука о людях, была популяризована музеями и передвижными выставками, на которых, подобно экспонатам, выставлялись африканцы, маори, фуэгины (огнеземельцы) и инуиты в естественной среде обитания, иногда вместе с зебрами, обезьянами и страусами. Большинство этих несчастных вскоре погибали от болезней и отчаяния. Но это было не просто развлечением под маской руководства. Немецкие ученые подвергли группу африканцев из Того, которых выставляли на Берлинской индустриальной экспозиции 1896 года, скрупулезным (и псевдонаучным) измерениям, подробно записывая длину их рук, размер мочек, ширину плеч и так далее. После этого они подпитывали уже существующие исследования своими находками, чтобы понять, куда вписываются субъекты их исследований в глобальной систематизации видов. А жителей Того потом отвезли в Будапештский зоопарк – как питомцев [10].

В Венгрии проводились такие же скрупулезные измерения физических характеристик, в частности измерения черепов со всей Центральной Европы. На передовой измерения черепов, или краниометрии, стоял Аурел Тёрёк, первопроходец этого дела, изобретатель специального оборудования для измерения малых расстояний. На протяжении 600 с лишним страниц Тёрёк в своем труде «Элементы систематической краниометрии» (Grundzüge einer systematischen Kraniometrie, 1890) объяснял 5371 измерение, обозначил более 100 тысяч потенциальных связей между точками на черепе человека и не пришел ни к какому выводу. То же самое было с другими подобными исследованиями. В результате исследований стало ясно, что даже самые очевидные различия между «длинными» и «короткими» черепами не указывали на соотношение между народами и нациями. Так что все графики, логарифмы и подсчеты измерителей черепов разве что помогли развиться науке статистике. Краниометрия зашла в тупик.

Другие направления исследований оказались не менее разочаровывающими. Исследование групп крови и антигенов выявило мало совпадений с национальными типажами, а «национальная психология» (Völkerpsychologie) едва ли была убедительной в своем исследовании того, как разные нации чихают, плюют или имитируют животные звуки. Новая наука, бактериология, вдохнула новую жизнь в биологию. Роль микробов в распространении туберкулеза, холеры, тифа и дифтерии была установлена к 1900 году. Однако этиология тифа так и осталась загадкой, хотя его связь с антисанитарными условиями была верным предположением. И в общественном воображении, и в бюрократических процедурах бытовало мнение, что аутсайдеры с большей вероятностью могли быть носителями тифа. На прусской границе и железных дорогах берлинского направления мигрантов тщательно досматривали – их направляли исключительно в сегрегированные вагоны, после чего заставляли проходить через многолюдные центры дезинфекции [11].

Бактериология также трактовалась неверно как поддержка эволюционных принципов через демонстрацию организмов, состязающихся друг с другом под микроскопом, и того, как легко носителя можно подавить всего лишь несколькими мелкими паразитами. Популярные тогда романы о вампирах соответствовали этой же теме – они повествовали о едином вирусе, загрязняющем общество через смешение плохой крови, которое можно предотвратить только смертью носителя вируса. Целые социальные группы стали считаться патогенными. Они словно вторгались в здоровый организм (тело) нации и заражали его алкоголизмом, душевными расстройствами и моральным разложением. Проститутки стали главной мишенью, поскольку считалось, что они не только распространяют венерологические заболевания, но и передают наследникам испорченную сексуальность и физические дефекты, которые тогда ассоциировались с проституцией: расщелина нёба, кривые зубы, деформированные половые органы. Начиная с 1870-х годов полиция повсюду в Центральной Европе принялась за регистрацию проституток, форсирование медицинских проверок и ужесточение мер против нелицензированных уличных проституток [12].

Ставки были высоки. В одной популярной работе о дегенерации о последствиях говорилось прямым текстом: «Моральное падение народа, психологическая атрофия, а на последней стадии, поскольку верховный дегенерат, истинный идиот, не способен на размножение, – полное исчезновение народа». Во всей Центральной Европе ученые и научные сообщества присоединялись к фанатизму по евгенике, распространенному во всей Европе и Северной Америке, говоря о ней как о способе сохранять и усиливать национальное сообщество с помощью контроля того, что называлось «патологической наследственностью». Как объяснил ботаник, а затем профессор генетики в Праге Артур Брожек в 1912 году: «Если общество имеет право наказывать кого-то смертной казнью, значит оно имеет право изолировать тех членов общества, которые отравляют части его тела в период фертильности». Правда, чешские и словацкие врачи взялись за массовую стерилизацию цыган только в 1970-х годах [13].

Эти разрозненные научные тренды объединяла раса. И Германия, и Австро-Венгрия были колониальными державами. Начиная с 1850-х годов немецкие миссионеры, бизнесмены и журналисты давили на правительство, чтобы то основало колониальные форпосты за границей для поддержки немецких коммерческих предприятий, которые уже «вырезали» себе независимые территории в Тихом океане. Но лишь в 1880-х годах – и после длительных раздумий – Бисмарк вошел в «гонку за Африку» и учредил немецкие колонии в Того, Камеруне, Германской Восточной Африке (сейчас Танзания, Бурунди и Руанда) и Германской Юго-Западной Африке (сейчас Намибия). К 1900 году немецкая заморская империя включала более 2,5 миллиона квадратных километров, коренное население 14 миллионов человек и почти 30 тысяч переселенцев.

Империя Австро-Венгрии была ближе к дому. В 1878 году Франц Иосиф оккупировал Боснию-Герцеговину, которая до того была частью медленно разрушавшейся Османской империи; в 1908 году Франц Иосиф аннексировал эту территорию. Он сделал это, чтобы она не оказалась под влиянием России, однако присоединившись к Австро-Венгерской империи, Босния и Герцеговина приняла на себя аспекты колониального и просвещенческого предприятия. Как объяснялось в статье, бесхитростно названной «К слову о дегенерации народа Боснии-Герцеговины», балканское общество было «веками отрезано от цивилизации», вследствие чего сифилис и кожные заболевания стали там эндемичными. Австро-венгерская миссия на Балканах изначально выделялась санитарными законами, введением санитарных инспекций и облавами на проституток. Чтобы подтвердить собственные теории, австрийские врачи стали утверждать, что выделили среди мусульманского населения Боснии новый вариант сифилиса, а также суженный таз у мусульманок, который якобы развился таким образом из-за передвижения на четвереньках. Попытки колонизировать и цивилизовать население часто начинались с обозначения отличий женщин [14].

Раса (нем. Rasse) ранее была расплывчатым термином, который использовался без ограничений по отношению к породам скота и собак, языковым группам, даже религиозным конфессиям (например, «католическая раса»), а также к народам, которые принадлежали к так называемым основным группам, на которые делилось человечество: европеоиды, монголоиды, коренные американцы и австралийские аборигены. Европейский колониализм и немецкие колониальные амбиции ставили расу на первое место как маркер биологического отличия и категорию, по которой можно было каталогизировать мир. Однако расовая наука конца XIX века не только разделяла народы, но и распределяла их по шкале согласно тому, где они должны были находиться на карте эволюции, с «кудрявошерстными» (wollhaarige) африканцами внизу и прямоволосыми индо-германцами или арийцами (в первую очередь – белыми европейцами) наверху.

Раса подкрепляла немецкий колониальный опыт. Идеи расовой иерархии оправдывали жестокое угнетение «низших» африканцев как часть дарвинской борьбы видов за выживание. В германской Юго-Западной Африке продвижение немецких переселенцев вглубь спровоцировало в 1904 году восстание народов гереро и нама. Восстание было подавлено кровавой войной, которая продлилась четыре года и унесла почти 100 тысяч жизней африканцев. Почти все они погибли из-за целенаправленной политики, загонявшей гереро в безводную пустыню Намиб. Но эта война велась на биологических основаниях. Как сказал в то время один немецкий офицер: «Наш Господь сотворил закон природы так, что право на продолжение существования принадлежит лишь сильнейшим, а слабые и бесполезные должны исчезнуть во благо сильных». Колониальный администратор в командировке из Берлина выразился еще более открыто: «Чтобы обеспечить мирное заселение белых по соседству с коренным племенем, которое совершенно не способно на культуру и склонно к воровству, возможно, придется прибегнуть к полному уничтожению этого племени» [15].

Геноцид гереро был преднамеренным. Он сопровождался словарем с такими терминами как «уничтожение» и «окончательное решение» (нем. endgültige Lösung), которые объяснялись в Берлине постоянными ссылками на нужду немецкой нации в «жизненном пространстве» (нем. Lebensraum). Однако ходили страхи, что отношения между солдатами и поселенцами и африканскими женщинами могут привести к «загрязнению». Так что в 1905-м в колонии издали закон, запрещающий смешанные браки как «позор расы»; затем закон модифицировали, и он теперь запрещал любые сексуальные отношения, а дети – результаты этих отношений – входили в отдельную расовую категорию. Измерители черепов также активно работали – обезглавливали трупы и отправляли головы (около 300) африканцев в Берлин для изучения, но лишь после того, как плененные африканские женщины освобождали их от тканей. Расовая наука в Германской Юго-Западной Африке перешла на поля смерти [16].

Идеи расы, иерархии и биологии слились в антисемитизме. В конце XVIII – начале XIX века многие еврейские маскилим (юные исследователи, наученные интерпретировать Ветхий Завет) приняли еврейское просвещение, или «Хаскалу». «Хаскала» была проектом с двумя сторонами. С одной, она стремилась возродить иудаизм посредством производства новых еврейских изданий и переводов священных текстов на немецкий. А с другой, она убеждала евреев закрыть глаза на собственную изоляцию от широкого общества и интегрироваться в него. Влиятельный еврейский философ Мозес Мендельсон (1729–1786) считал, что религия должна быть вопросом частной практики. Вера человека не должна быть препятствием к интеграции в обществе и также не должна быть вопросом, в который вмешивается правительство.

«Хаскала» стучалась в открытую дверь. Начиная с 1780-х годов правительства различных государств Центральной Европы убирали ограничения, которые ранее мешали евреям входить в профессию или запрещали им жить вне гетто. Частью этого процесса был указ евреям сбривать бороды и брать фамилии, не имеющие конструкцию «сын такого-то». За этим не скрывалось никакого альтруизма, целью было сделать евреев «полезными» (как выразился император Иосиф II): эксплуатировать их таланты, призывать их в армию и облегчать процесс налогообложения упрощением их имен. Но прогресс был медленным, и оставалось много препятствий, не позволяющих евреям получать высшие ранги в гражданской службе и армии. Полная эмансипация была достигнута в Бадене в 1862 году, в Вюртемберге – в 1864 году, в Австро-Венгрии – в 1867 году, и в Германии – в 1871 году. В Польше, оккупированной Россией, напротив, политика шла в другом направлении: к выдворению евреев из торговли и профессий, ограничению их передвижений и мест, где им разрешалось жить, и созданию таких условий, в которых могли происходить убийственные погромы.

Новая архитектура символизировала еврейскую надежду. Во всей Центральной Европе евреи строили синагоги в мавританском стиле, с изысканными сводами, яркой плиткой и подкововидными окнами. Их дизайны перекликались с эпохой арабского правления в средневековой Испании, которая многим евреям представлялась эпохой полного согласия между евреями и окружающим их обществом. В синагогах молитвы проводились на немецком или венгерском, раввины одевались как протестантские клирики, а прихожане пели под музыку органа. Музыка и гимны усиливали впечатление ассимиляции, чтобы, как выразился австрийский писатель Йозеф Рот (1894–1939), «любой протестант, забредший в еврейский храм, был бы вынужден признать, что разница между евреями и христианами не так уж и велика» [17].

Казалось, интеграция работала. Во второй половине XIX века евреи все чаще и чаще мигрировали из сельской местности и штетлей в города. К 1900 году 5 % населения Берлина составляли евреи. В Вене евреи составляли чуть меньше 10 % всего населения, в Будапеште и Кракове – почти 1/4, во Львове – 1/3 или больше. У многих евреев были успешные карьеры. На рубеже веков больше половины юристов и врачей в Вене и Будапеште были евреями. Во всех уголках Центральной Европы евреи также были важными владельцами картинных галерей и газет, покровителями благотворительных организаций, банкирами, промышленниками. В Вене евреи были выдающимися деятелями литературы, музыки и науки, а в Берлине – важными экспрессионистами «Берлинского сецессиона». Еврейские спортсмены из Центральной Европы получили две золотые медали на первых Олимпийских играх, проведенных в 1896 году. В следующем поколении еврейки часто занимали первые места в ранних конкурсах красоты Центральной Европы [18].

Но еврейское сообщество вовсе не было гомогенным. В сельской местности Галиции «Хаскала» распространялась медленно, блокируемая изоляционистской традицией хасидизма, которая сопротивлялась переменам. Идиш, который последователи «Хаскалы» порицали как архаичный «жаргон», процветал, он даже прошел собственный ренессанс и стал инструментом экспериментальной литературы и новых театральных постановок. А евреи, переезжающие в города, были нацелены вовсе не на социальную интеграцию, а на сохранение их древних культурных традиций. С длинными бородами, меховыми шапками и кафтанами, говорящие лишь на идише, польском и русском, с женами, носящими шейтели (парики), они довольно часто встречались на улицах Леопольдштадта, венского пригорода. Немецкий еврейский писатель Якоб Вассерман в 1921 году вспоминал свое замешательство, когда встретил их:

Если я видел еврея из Польши или Галиции <…> я ни в коем случае не чувствовал родства или просто какой-то близости. <…> Во всем, что он говорил, чем он дышал, он был для меня совершенным незнакомцем, и там, где не было человеческого-индивидуального симбиоза, я даже находил его отвратительным [19].

Развитие антисемитизма было вопросом времени. Евреи исторически представлялись «другими», «чужими», определяемыми их другой религией, одеждой, диетой и работами. Но теперь евреи стали инсайдерами, укрепляясь в среднем классе и на своем месте на олимпийском подиуме. Однако наплыв евреев из сельской местности напоминал, что они новички, которые одно или два поколения назад жили на краю общества. Евреи в кафтанах по крайней мере были приметными. А вот интегрированные евреи, якобы скрывающие свое еврейство за деловыми костюмами и новыми фамилиями, были невидимыми, а потому представлялись более опасными. «Рыбоподобные», «скользкие», «хитрые» и «хамелеоноподобные» – именно эти эпитеты чаще всего использовались по отношению к социально подвижным евреям Центральной Европы [20].

На протяжении почти всего XIX века евреи идентифицировались через религию. Но с прибытием расы как маркера принадлежности евреи стали видеться отдельной расовой группой, с характеристиками, которые нельзя было стереть крещением или принятием атрибутов буржуазной культуры. Велись споры об их расположении на расовом древе – некоторые располагали их высоко к верхушке, другие включали в список «пород дегенератов». Но как новички они в любом случае вызывали подозрения с точки зрения биологии. Медицинские эксперты провозглашали, что форма еврейского тела делала его легко подверженным туберкулезу, а поспешный ритм еврейской жизни усугубляет нервозность евреев, которая тогда считалась указанием на предрасположение к диабету. Но сифилис считался самым еврейским заболеванием. В так называемом еврейском носу антисемиты видели свидетельство сифилитической инфекции, разрушающей перегородку, а запах, исходящий от разрушения тела на последних стадиях сифилиса, был провозглашен «еврейской вонью» [21].

На самом же деле статистика того времени указывает, что евреи реже болели туберкулезом и сифилисом, чем другие группы, и что процент диабетиков среди евреев не был настолько высоким. Тем не менее ассоциация евреев с болезнью была проведена. И если раньше евреи считались разносчиками болезни, то теперь они сами стали болезнью. Антисемиты объясняли, как они заражали все общество, либо распространяя в нем свою аморальность, либо накладывая на него свой генетический отпечаток, ускоряя его разложение (нем. Zersetzung – любимое слово антисемитов). Их образы были грубо сексуализированы: евреев изображали либо как сутенеров, торгующих так называемыми арийскими женщинами, либо втайне одержимых соблазнением нееврейских девственниц с целью заполнить цивилизацию евреями.

Антисемитизм исторически был таким же разнообразным, как его мишень, иногда подчеркивая отличия евреев, иногда, напротив, определяя еврейскую ассимиляцию как угрозу. В Центральной Европе не было единого антисемитизма, но существовал кластер предубеждений, которые выражались по-разному, в зависимости от места и времени. В русской Варшаве это был в первую очередь религиозный и экономический феномен, взращенный отчасти католической церковью, отчасти – недовольством в связи с наличием евреев в качестве коммерческих соперников. В Берлине это был скорее социальный феномен, и там борьба разворачивалась через приглашения в салоны, а в Вене – политический, где правые христиане сражались с еврейскими социалистами. В Венгрии антисемитизм в основном был настроен против новых мигрантов из Галиции и Царства Польского и часто подкреплялся утвердившимися в обществе евреями среднего класса. Тем не менее новая вирулентность антисемитизма поражала многих евреев. В 1897 году венгерский еврейский журналист и политик Теодор Герцль описал влияние антисемитизма на евреев Богемии:

Они крепко цеплялись за немецкую нацию – похоже, слишком крепко. Затем их вдруг стали стряхивать. Их вдруг стали называть паразитами. <…> В одночасье они перестали быть немцами и стали только евреями. Это была трансформация без перехода, резкая, как пробуждение ото сна.

Из отчаяния Герцля, углубленного антисемитизмом, который он увидел во Франции, родился сионизм и видение Герцля еврейской судьбы в Палестине. Как заключил Герцль, евреи – «отдельный народ – враг делает нас таковым без нашего согласия» [22].

И некоторые – малочисленные – евреи действительно отправились в Палестину, которая тогда являлась частью Османской империи. К 1914 году всего около 60 тысяч евреев из Центральной Европы переехали туда, в основном из русской Польши, чтобы избежать преследований. Большинство предпочитало мигрировать в Соединенные Штаты, где к началу Первой мировой войны основалось более двкух миллионов евреев. Они были частью одной из крупнейших волн миграции в истории человечества, когда более 6 миллионов людей переехали из Центральной Европы в Северную Америку между 1870 и 1914 годами. Деньги, отправляемые домой, и реэмиграция (около 1/4 или 1/3 всех мигрантов вернулись в Центральную Европу) принесли новые богатства в крупные части региона. Многие отправлялись в Америку в поисках материальных благ и чтобы спастись от бедности; только евреи бежали от расовой нетерпимости – и они остались [23].

Из-за своей внутренней бессвязности антисемитизм легко подчинился языку и идеям, опирающимся на расовые науки, бактериологию и сексуальные фантазии. Из всех расовых предубеждений антисемитизм был основной «стервятнической идеологией», заимствуя идеи из других мест и переставляя их в новый контекст. Однако его политическое влияние по-прежнему оставалось незаметным. Антисемитская бульварная пресса имела много читателей, но это редко отражалось на результатах антисемитских партий на выборах. За исключением оккупированной Россией Польши, пока что в Центральной Европе не было никаких антисемитских законов, не было квот, ограничивающих количество евреев в той или иной профессии, не было препятствий, мешающих евреям становиться членами парламента или даже государственными министрами. Но основа для синтеза антисемитизма в абсолютной доктрине различия была заложена, и в германской Юго-Западной Африке было найдено возможное решение проблемы инаковости [24].