Пример Отто фон Бисмарка (1815–1898) полезен для родителей, которые боятся, что их подростки совершенно бездельничают. Выросший не в исторической Пруссии (как принято считать), а в прусской Померании, Бисмарк пережил беспокойную юность, бросил университет и безуспешно пытался начать несколько карьерных путей. Между делом он терроризировал соседей пьяными драками и безрассудным обращением с огнестрельным оружием, а также занимался всяческими «шутками» – например, выпускал диких белок в женских спальнях. Его юношеские похождения в основном касались дочерей из богатых семей, которые, как он надеялся, могли бы покрыть его долги.

Бисмарк женился, когда ему было уже за 30, и его жена, застенчивая Иоганна фон Путткамер, научила его быть серьезным и подсказала задуматься о карьере на государственной службе. Под ее руководством Бисмарк принял пиетизм – форму лютеранства, подчеркивающую молитву и внутренний свет веры, без роскоши ритуалов. Письма Бисмарка Иоганне не могут не тронуть читателя:

Я женился на тебе, не чтобы иметь жену для светского общества, а чтобы любить тебя в Господе и поскольку так велит мне сердце, чтобы иметь место в этом чуждом мире, которое не сможет остудить даже самый холодный ветер, место, согретое моим очагом, к которому можно прильнуть, когда снаружи шторм и морозы [1].

Образ Бисмарка, открывающийся в переписке с Иоганной, едва ли соотносится с сотнями строгих бронзовых статуй и каменных «башен Бисмарка», некогда чтивших его память. (Бо́льшая их часть на сегодняшний день уничтожены – либо расплавлены во время Второй мировой войны, либо снесены после.) Восковой цилиндр со случайной записью, сделанной Томасом Эдисоном, также подтверждает слова современников, что этот якобы потрясающий оратор на самом деле обладал писклявым и неуверенным голосом [2].

Несмотря на влияние Иоганны, Бисмарк до конца дней своих оставался прожорливым пьянствующим олухом – в конце концов даже доктор отказался его лечить и посоветовал проконсультироваться с ветеринаром. Сотрудникам железнодорожных станций приходилось постоянно собирать пустые бутылки из-под пива, которые Бисмарк оставлял кататься по углам во время своих путешествий на поезде. Сейчас туристы в Лондоне могут любоваться скамейками на побережье Темзы чуть к востоку от Вестминстерского моста. Именно на одной из таких скамеек в 1885 году Бисмарк отсыпался с похмелья по пути в британское министерство иностранных дел.

Родовое имение Бисмарков было насквозь продуваемым, кишащим крысами фермерским домом с покосившимися конюшнями. Но Бисмарк все равно считался дворянином, или «юнкером». Так что, когда он взялся за государственную службу, то обнаружил, что подниматься по карьерной лестнице достаточно легко, от местного офиса уполномоченного по дамбам до члена Прусского провинциального парламента. Ему повезло со временем и с политическими союзниками – он поддерживал консерваторов в ходе революции 1848 года. Показавший себя ярым роялистом, Бисмарк в 1851 году был избран королем Фридрихом Вильгельмом IV в качестве представителя Пруссии на встречах комитета Германского союза. Бисмарк с радостью принял это предложение. Как он позже рассказывал другу, американскому историку Джону Мотли, он нашел Дом фраз (как он называл прусский парламент) полным «необычайно инфантильных и воодушевленных политиков», где «все несут полный бред» [3].

Комитет заседал во Франкфурте с австрийским делегатом – в соответствии с решением Венского конгресса 1815 года. Чтобы подчеркнуть его более высокий статус, курить на заседаниях мог только австриец. Присоединившись к комитету, Бисмарк тут же зажег сигару, воспользовавшись спичками австрийца. Этот жест был трактован как нарушение этикета, но являлся также откровенным вызовом политическому порядку. До того момента Германский союз покоился на балансе между Австрией и Пруссией. Теперь же Бисмарк стремился склонить чашу весов в пользу Пруссии, преуменьшая влияние Австрии среди более мелких государств в союзе и дипломатически изолируя Австрию. Он также подчеркивал необходимость прусского нейтралитета, когда в 1859 году хитрый французский император Людовик Наполеон III заставил юного Франца Иосифа участвовать в безнадежной войне, в результате которой Габсбурги лишились Ломбардии и Милана – их получило новое Итальянское королевство.

Взлет Пруссии и ее последующая трансформация в Германскую империю никоим образом не были предопределены. Пруссия была унижена в военном плане Наполеоном, потерпела поражение на Венском конгрессе (1814–1815) в попытке аннексировать Саксонию и приняла покладистую внешнюю политику, всегда нервно оглядываясь на соседку-Россию. Ее зона свободной торговли, или таможенный союз (Zollverein), который развернулся в Германском союзе после 1834 года, не был тайной попыткой захватить власть в Центральной Европе, как часто говорят историки. Пруссия была территориально фрагментирована, разбросана, ее товары переходили из одной части королевства в другое, ей часто приходилось платить огромные пошлины при пересечении границ. Также таможенный союз был выгоден слабым соседним государствам, поскольку они очень хорошо зарабатывали на товарах, прибывавших извне союза, что делало их менее уязвимыми к захвату Пруссией.

Однако экономический рост Пруссии был неотвратим. Рурская область, бо́льшую часть которой Пруссия получила в 1815 году в качестве компенсации за Саксонию, неожиданно оказалась настоящим кладезем угля и стали. Железнодорожные пути помогали распространять новые возможности и богатства, осваивая, как сказал один из первых предпринимателей, «триумфальный механизм технологического прогресса, дымящий колосс». Но первые прусские попытки построить локомотив были плачевными – либо взрывалась прокладка, либо они двигались только по спуску вниз. Технологию пришлось импортировать из Ньюкасла, с завода Стефенсона. Тем не менее даже поздно присоединившись к железнодорожной гонке (на 10 лет позже Великобритании и Бельгии), Пруссия добилась быстрого прогресса, дойдя до локомотива типа 1–1–1[24], который лучше справлялся с крутыми склонами, а потому не нуждался в срезании углов и изменениях маршрута. Между 1850 и 1870 годами государственная железнодорожная система Пруссии увеличилась в 10 раз, до 5000 километров [4].

Бисмарк оставил после себя достаточно речей, чтобы историки могли обнаруживать несоответствия в его мышлении. Он скакал между политическими взглядами, его единственной личной целью, которую он огласил, было выпить 10 тысяч бутылок шампанского за всю жизнь. Но к началу 1860-х годов (если не раньше) он составил некий план. Предчувствуя, что новый прусский король Вильгельм I (годы правления 1861–1888) вскоре призовет его возглавить новое министерство, Бисмарк летом 1861 года посетил Лондон, чтобы прощупать международную почву относительно этого вопроса. Там он встретился с консерватором Бенджамином Дизраэли, которому объяснил на чистом английском, выученном в университете:

Вскоре я буду вынужден взяться за руководство правительством Пруссии <…> Как только армия будет приведена в такое состояние, в котором сможет вызывать уважение, я ухвачусь за первый же достойный повод, чтобы развязать войну против Австрии, разбить союз, усмирить мелкие государства и объединить германскую нацию под прусским руководством. И я приехал сюда, чтобы сообщить это министрам королевы.

Но Бисмарк сказал это не только Дизраэли. В комнате с ними также находился австрийский посол [5].

Выходя, Дизраэли сказал австрийцу: «Разберитесь с ним, он говорит совершенно серьезно». Но – уже в Вене – император Франц Иосиф проигнорировал совет Дизраэли, считая слова Бисмарка бахвальством. Менее чем за пять лет Франц Иосиф был обманным путем вовлечен в войну с Пруссией и полностью разгромлен. И сделать это было легко. Австрийцы считали, что их армия хорошо спрятана в Богемии, но частный банкир Бисмарка, Герсон фон Бляйхрёдер, с помощью телеграфа передавал туда информацию, чтобы выяснить, за сколько можно купить корм. Там, где он стоил дороже, была и австрийская армия. Также помогало, что прусская армия была оснащена казнозарядными винтовками, а не менее удобными дульнозарядными мушкетами, как австрийская армия. Перехитренная и уступающая в оружии, австрийская армия пала всего за семь недель летом 1866 года.

Бисмарк распустил Германский союз и аннексировал Пруссии почти всю территорию к северу от реки Майн. Королевство Ганновер было упразднено в 1866 году, а его последний король, Георг V (1819–1878), сын Эрнста Августа, отправлен в изгнание. Лихтенштейн, ранее член союза, провозгласил независимость и нейтралитет. Зажатый между Австрией и Швейцарией, он находился достаточно далеко, чтобы Бисмарк мог о нем не беспокоиться. Люксембург также пропищал о своей независимости. В руках врага его огромная крепость – так называемый Северный Гибралтар – представляла бы угрозу всем его соседям. Согласно международному решению, герцогство было объявлено нейтральной территорией – при том условии, что герцог снесет крепость. На это ушло 16 лет.

Через пять лет после победы над Францем Иосифом Бисмарк сдержал свое обещание о «маленькой Германии». Сообразив, что Франция вскоре возьмет в руки оружие и пойдет на теперь огромное Прусское государство, Бисмарк дипломатически изолировал французского императора (Луи) Наполеона III и поругался с ним. Летом 1870 года прусская армия под предводительством генерала фон Мольтке разбила французов под Мецем и Седаном, и Луи Наполеон был захвачен. Бисмарк, король Вильгельм I Прусский, Мольтке и побежденный император встретились в коттедже под Седаном. После приветственных рукопожатий Луи Наполеон сдался в плен, а остальные отправились в Париж. Четыре месяца спустя, в январе 1871 года, Бисмарк организовал провозглашение Вильгельма I немецким императором в версальском Зале зеркал. Бисмарк, в дополнение к титулу премьер-министра Пруссии, стал канцлером новой Германской империи. Но новая империя, выкованная Бисмарком, не допускала немцев из австрийских земель – около 10 тысяч человек, в то время как в новой империи проживало около 40 миллионов немцев. Бисмарк предложил политическое решение, но не решение проблемы германской нации. В начале XIX века Арндт спрашивал, где находится немецкое отечество:

Без Австрии Германия Бисмарка была куда меньше той, которую воображал Арндт. Временно этот вопрос был поставлен на паузу, но он прогремел с разрушительной силой после 1918 года – и гремел около 20 лет.

Немцы, по крайней мере большинство, были объединены Пруссией. А Австрийская империя тем временем разделилась на две части. Абсолютная власть Франца Иосифа прекратилась в 1860-х годах в результате военного поражения и настоящей горы долгов. Банкиры не могли дать в долг правителю, который ни перед кем не отвечает. Ансельм Ротшильд прямо об этом сказал: «Никакой конституции – никаких денег». Шаг за шагом Франца Иосифа вынуждали принять конституционное правление. Сначала он хотел использовать фальшивую конституцию, в центре которой находился неизбираемый парламент, состоящий из его приятелей-аристократов. Это не убедило банкиров, и тогда он пошел ва-банк – в 1861 году он учредил избираемый парламент (Reichsrat) для всей Австрийской империи, состоящий из представителей провинциальных парламентов [6].

Венгерские политики отказались ему подыгрывать. Венгерский парламент собрался в 1861 году, но его члены почти все время провели за дебатами, как лучше перевести слово «возмущение» с латыни на венгерский. И они наотрез отказались посылать представителей в австрийский парламент. Большинство венгров считали, что апрельские законы 1848 года подарили Венгрии независимость и по-прежнему имели силу. Так что венгры выступали против всяческих попыток слить их страну в одно мегагосударство с парламентом в Венеции. За кулисами мало кто потворствовал Бисмарку. В августе 1866 года полторы тысячи изгнанников, созванных бывшим венгерским генералом Дьёрдем Клапкой, ненадолго вторглись в Венгрию, чтобы поддержать пруссов [7].

Францу Иосифу не терпелось заключить сделку, потому что со смутой в Венгрии он не имел особого влияния на международной сцене. Нужно было найти решение, которое удержало бы Венгрию в сфере влияния Габсбургов, при этом даруя ей свободы, ранее указанные в апрельских законах. Сноровистый венгерский юрист Ференц Деак знал, что делать. Венгрия должна получить полное самоуправление, но в военных вопросах и вопросах внешней политики советоваться с остальной империей. Соглашение, принятое Францем Иосифом в 1867 году, это и сулило. Венгрия получила самоуправление, собственный парламент и правительство в Пешт-Буде (с 1873 года – Будапешт). Страна сохраняла связь с Австрийской империей через личность правителя и «общие министерства» – иностранных дел и военное, а также третье министерство – финансов, которое предоставляло деньги первым двум.

Австро-венгерское соглашение (или Австро-венгерский компромисс, Ausgleich) 1867 года было гениальным решением. Оно позволяло империи оставаться одновременно и единым целым, и двумя разными частями. Венгрия была одной частью, а все остальное – другой: Богемия, Польская Галиция, Тироль, Буковина и так далее. Поскольку у невенгерской части не было очевидного названия, ее официальным именованием было это нечто: «Земли и королевства, представленные в Рейхсрате». Поскольку произносить эту красоту ни у кого времени не было, ее неофициально называли Цислейтанией, то есть «странами на этой стороне Лейты»; Лейта – река, разделяющая Венгрию и Австрию. Ввиду нового статуса Венгрии империя также была переименована в Австро-Венгерскую империю, или просто Австро-Венгрию. В 1867 году Франц Иосиф был коронован как правитель Венгрии и учредил новое венгерское министерство.

Германия, Цислейтания и Венгрия были конституционными государствами в том смысле, что конституция управляла общественной жизнью и так или иначе расширяла права граждан государства. И во всех трех странах были узнаваемые парламенты. В Германии с 1871 года и в Австрии с 1907 года все совершеннолетние мужчины получали право голоса, хотя в Венгрии пригодными для этого было менее 10 %. Германия и Цислейтания были федерациями. Новая германская империя сохранила бывшие парламенты 12 ранее независимых германских государств, а Цислейтания и дальше оставалась разделенной на провинции с отдельными правительствами и парламентами. В Венгрии принцип унитарного государства одержал верх – с центральным правительством и парламентом в Будапеште. Тем не менее Хорватия сохранила собственный парламент, сабор, который заседал в Загребе. Однако, несмотря на наличие парламентов, режимы в Германии, Цислейтании и Венгрии не были парламентскими. В Центральной Европе власть оставалась там, где была всегда: у монарха и государственной бюрократии.

Всем управляла гражданская служба. Государственные министры Центральной Европы были в основном бюрократами. Поднявшись по карьерной лестнице в администрации, они считали, что несут ответственность перед правителем, но не перед парламентами. В Цислейтании и Венгрии монарх без препятствий мог и приостановить деятельность парламента, и просто его игнорировать, управляя страной через правительство, состоящее из бюрократов. В самих парламентах преобладали юристы и государственные администраторы (эти круги пересекались), которые соблюдали баланс своего долга перед правительством и долга перед своей политической партией и избирателями. Лишь в 1890-х годах гражданских служащих в Германии обязали покидать пост после избрания в парламент – рейхстаг; до того от них, как правило, ожидалось, что они будут подчиняться правительству, поддерживать его законопроекты. В Венгрии около половины депутатов, служащих в 1880-х годах, были либо настоящими, либо бывшими гражданскими служащими и представителями местных властей [8].

Конституции должны были ограничивать правителя и его служащих, но существовало множество способов их обойти. Правительства в Берлине, Будапеште и Вене сохраняли для себя всяческие чрезвычайные полномочия, что означало, что бюджет можно было принимать без критики и одобрения парламента. Более того, огромное количество государственных предприятий функционировали без конституционных издержек, главным образом армия и вопросы внешней политики, поскольку считалось, что это все заботы суверена. Как довольно объяснил один прусский депутат немецкому Рейхстагу в 1910 году, право верховной инстанции императора означало, что «он должен всегда иметь возможность сказать лейтенанту: „Возьмите десятерых и закройте парламент!“». Его слова были встречены бурными овациями [9].

Ничто не иллюстрирует власть исполнительной и гражданской службы, как то, что конституционные историки называют «презумпцией закона». В Великобритании, Франции и Соединенных Штатах XIX века презумпция закона принадлежала гражданам. Где закон молчал – гражданин был свободен. Как сказано во французской Декларации прав человека и гражданина 1789 года, «что не запрещено Законом, тому нельзя препятствовать, и никого нельзя принуждать делать того, чего Закон не предписывает». Но во всей Центральной Европе работал полностью противоположный принцип. Где закон молчал, побеждало «административное усмотрение», или freie Verwaltung, что означало, что правительство и бюрократия вольны заполнять пробелы декретами, которые в принципе обходили парламенты. Да, административное усмотрение зачастую было частью законодательного процесса. Таким образом, законы оставались неграмотно оформленными и расплывчатыми – все надеялись, что со временем министерские указы придадут им форму [10].

Заполняя пробелы закона, министерства внутренних дел были наиболее внимательными, постоянно выпуская инструкции, наносящие вред свободе. Поскольку закон не допускал их свободного действия, сообщества и ассамблеи стали очевидной мишенью: чиновники стали внедрять ограничения проведения их собраний. А поскольку закон никак не ограничивал поведение на улице, начальники полиции издавали директивы, касающиеся манер: к примеру, в Венгрии встречался такой бред, как «запрет заигрывать с дамами благородного происхождения». Поскольку у положений не было никакой законодательной базы, помимо права государственных органов их принимать и насаждать, против них нельзя было апеллировать в зале суда [11].

Законы против социалистов в Цислейтании были намеренно расплывчатыми. Сам по себе социализм не был запрещен, но политические ассоциации, которые начальники полиции или министерство внутренних дел считали «противоречащими закону» или «крамольными», были под запретом, то есть их члены могли подлежать штрафу и тюремному заключению на зачастую случайных основаниях. Закон о бродяжничестве 1870 года дал местной полиции в Цислейтании широкие дискреционные полномочия депортировать всех, кто не мог продемонстрировать средства себя поддержать; они использовали эти полномочия против забастовщиков и политических агитаторов. Поскольку политические встречи разрешались только при условии, что все участники являются приглашенными гостями, организаторам приходилось постоянно заниматься отправкой писем и ведением предварительных списков гостей. Были и другие неудобства – например, необходимость предупреждать полицию за два дня о том, что встреча запланирована, что давало властям целых два дня, чтобы придумать, на каком основании встречу можно запретить [12].

Иногда государственные указы держались в секрете, и, таким образом, граждане не знали, что совершают правонарушения, пока указы не опубликуют в особых собраниях «ранее не распространенных указов». Или же опубликованные указы имели исключения, которые не распространялись. В Германии почти все «уведомления полиции» целенаправленно выставлялись напоказ (как и сейчас), чтобы указать и на само правило, и на широту полицейской власти; пример – знаменитая вывеска в Бадене: «Разрешено передвигаться по этой дороге». Английский комедийный писатель Джером К. Джером в повести «Трое на четырех колесах» (1900) выразил, какими абсурдными ему виделись требования немецкой полиции, как и немецкая привычка нумеровать деревья, но они выражали, что личная свобода была лишь островком в неукротимом море бюрократической власти.

С населением всего два с лишним миллиона в 1860 году Королевство Хорватии предстает микрокосмом политической борьбы, размытым пониманием национальности и повадками бюрократического управления, укрепляющего развитие всей Центральной Европы XIX века. Официально Королевство Хорватии, Славонии и Далмации, Хорватия была настоящей матрешкой, поскольку находилась внутри Венгерского королевства как подданное государство, а в глазах Хорватии – как равное. И, несмотря на официальное название «королевство», Далмация не являлась частью Хорватии, поскольку находилась в Цислейтании и управлялась Веной вплоть до 1918 года.

Более того, треть Славонии и часть Хорватии до 1881 года составляли часть австрийской «военной границы», которой управляло военное министерство в Вене. Правительство Хорватии возглавлял губернатор, имеющий исторический титул бана. Но император в Вене (также король Венгрии) назначал бана по совету венгерского премьер-министра, не советуясь с хорватским сабором (парламентом). И, как будто мало было унижений, не было отдельной коронации хорватского короля в Загребе; тот, кто становился королем Венгрии, автоматически становился королем Хорватии.

Хорваты сами не знали, какая судьба их ждет. Одна группа, которая прислушивалась к мнению креативного, но опасного хорватского епископа Йосипа Штросмайера (1815–1905), считала хорватов ответвлением южных славян и продвигала объединение с соседствующими сербами, но под хорватским руководством. На этой волне Штросмайер в 1866 году основал в Загребе именно «югославскую» – южнославянскую – академию искусств, призывая к миру между католической и православной церковью. Другие, собиравшиеся в так называемой Партии прав, смотрели в ином направлении, в сторону слияния Хорватии с Далмацией и словенскими территориями Цислейтании, а затем – и с Боснией. Но упразднение «военной границы» в 1881 году сделало почти 30 тысяч сербов гражданами Хорватии. Хорватские политики все больше и больше боялись, что сербы их «задавят» и, в конце концов, заключат в подвластном сербам южно-славянском государстве.

Отношения с Венгрией всегда были напряженными. В 1868 году хорватские и венгерские политики заключили собственное соглашение, то есть «нагодбу». В его результате Хорватия не получала полного самоуправления, поскольку много власти принадлежало объединенным кабинетам в Загребе, которые отчитывались перед венгерским правительством в Будапеште. Что касается финансов, решение нагодбы было достаточно щедрым. И хотя почти все налоги шли объединенным кабинетам, они держали их в Хорватии для поддержки крупных экономических и инфраструктурных проектов. Тем не менее многие хорваты были убеждены, что Венгрия кладет в свой карман хорватские деньги. Габсбургская оккупация османской Боснии в 1878 году только подлила масла в огонь. Венгры боялись нового принятия славян в Австро-Венгрию, которое внесло бы разлад в деликатный баланс местных национальных групп, но многие хорваты считали боснийцев будущими сотоварищами, которые смогут склонить чашу демографических весов в нужную им сторону [13].

Объединенные офисы в Загребе были набиты хорватами с перманентными контрактами и венграми в командировках. Попытки заставить хорватов выучить венгерский были причиной громких споров. Более того, так и не было решено, являются ли объединенные офисы хорватскими или венгерскими институтами. Разумеется, они были и тем и другим – слово «объединенные» там неспроста. Но когда в 1883 году чиновник среднего звена решил добавить на герб объединенного кабинета слова не только на хорватском, но и на венгерском, разразился хаос. В Загребе начались мятежи, бан отказался от поста, а император в Вене ввел военное положение. Порядок был восстановлен, лишь когда генерал приказал вообще убрать с герба слова на каком бы то ни было языке [14].

В этот хаос Франц Иосиф и сбросил юного Кароя Куэна-Хедервари (1849–1918) как нового бана Хорватии. Куэн-Хедервари во всем был полной противоположностью Бисмарка. Он был сверхаристократом и знал свою родословную до XII века. Он даже мог похвастаться, что в одном из его поместий был пень тополя, переживший монголо-татарское нашествие 1241 года. Стройный и элегантный, с самой модной бородой, Куэн-Хедервари был женат на Маргит Телеки, невероятно красивой дочери одного из величайших аристократов Трансильвании. Куэн-Хедервари также покровительствовал научным сообществам, был сведущим геологом, изучал геральдику и в юности успел получить три юридических образования. Также важно, что ему принадлежали поместья в Славонии, он в совершенстве владел хорватским и, находясь в обществе хорватов, настаивал, чтобы его называли не Кароем, а Драгутином. Куэн-Хедервари был – и гордо заявлял об этом – и венгром, и хорватом [15].

Куэн-Хедервари был похож на Бисмарка целеустремленностью и жестокостью. В Хорватии был собственный парламент – сабор. Он занимался хорошими делами, например, снял юридические ограничения с евреев и протестантов, улучшил качество подготовки учителей, ввел законопроект, снимающий последние обременения с крестьянства, стремился к прозрачности работы суда. Однако небольшой кабинет сабора, где заседало около сотни депутатов, был шумным критиком государственной политики. Газеты печатали речи депутатов слово в слово, также отмечая, в какие моменты толпа аплодировала или шипела. Куэн-Хедервари был твердо намерен навести там порядок.

Те выборы в сабор едва ли можно назвать свободными и честными. Правом голоса обладало лишь 2 % населения, и выборы были публичными, чтобы все видели, кто голосует за кого. Куэн-Хедервари манипулировал необходимыми квалификациями для голосования, устроив все так, чтобы голоса распределились только между богачами и гражданскими служащими. Правительственные газеты четко указали, в чем состоят обязанности чиновников, за поведением которых наблюдали на выборах:

Все высокопоставленные чиновники, имеющие влияние на политические события, несут полную ответственность за поддержание официальных мнений, и если они не согласны с курсом, который берет правительство, то они обязаны либо покинуть свой пост, либо не оглашать свое личное мнение. Этот вопрос каждый должен решать по своей совести [16].

Около половины электората состояла из бюрократов, примерно столько же депутатов являлись гражданскими служащими. Куэн-Хедервари использовал свою власть как бан, чтобы назначать неизбранных чиновников и церковников в законодательные органы, где они составляли треть всех работников. Хорватский парламент был не «надзирателем» правительства; он сам был правительством. Без четкого деления между парламентом и исполнительной властью законопроекты и государственные указы постепенно стали превращаться в синонимы, а указов становилось все больше и больше. Журналисты шутили, что «законов нет, зато есть целый легион указов» [17].

Чтобы приуменьшить оппозицию, Куэн-Хедервари приказал полиции атаковать «проблемных» депутатов и использовал местных чиновников, чтобы поправить реестр избирателей. Он также пошел на неожиданные уступки сербам за публичное использование кириллицы и цветов сербских флага и герба, чтобы утвердить поддержку сербских депутатов в саборе. Между 1884 и 1901 годами государственная партия выиграла пять выборов подряд. Тем не менее в конце 1889 года Куэн-Хедервари почти утратил контроль над сабором. Жалобы в саборе на количество денег, выделяемое совместным министерствам, угрожали увести бюджет совсем не туда, куда надо. Но «свой человек» Куэна-Хедервари в саборе, университетский профессор и, соответственно, государственный служащий (Йосип Пливерич), прямо высказался о бессилии сабора, отсылая к презумпции закона:

Основа общественного закона в Венгрии и Хорватии – и всех учебников – в том, что правительство имеет право вводить указы там, где нет законов.

Подводя итоги: если бюджет не проходил, то правительство вводило его как захочется с помощью указов. Вместо того чтобы отстаивать оппозицию, сабор просто делал как было сказано и одобрял бюджет [18].

Куэн-Хедервари – главный злодей во всех книгах о хорватской истории; историки обвиняют его в замедлении демократизации Хорватии и в продвижении колониальной политики, которая превратила Хорватию в сатрапию Венгрии. Однако современный Загреб – это его достижение. На протяжении 20 лет Куэн-Хедервари следил за строительством Нижнего города Загреба – там, где некогда были луга, возводилась монументальная архитектура по сетке с парковой зоной в виде буквы U, так называемая Зеленая Подкова. Почти всю грязную работу он оставил загребскому городскому совету, но своим неоклассическим дизайном огромная железнодорожная станция Загреба обязана ему, и он активно занимался программами по обмену между венгерскими и хорватскими архитекторами [19].

Празднования 1896 года в Будапеште в честь тысячной годовщины входа венгров в Центральную Европу предоставили Куэну-Хедервари платформу для восхваления его правления и места Хорватии в Австро-Венгрии. В центре выставки было четыре павильона, демонстрирующих хорватское текстильное производство, лесопользование, искусство и культуру, производство алкоголя (с сумками, полными бутылок вина, пива и бренди на продажу). Самым роскошным из четырех павильонов был так называемый павильон искусств, который представлял собой галерею из металла и камня с огромным стеклянным навесом, сделанным по подобию Хрустального дворца в Лондоне. В конце фестиваля Куэн-Хедервари приказал разобрать павильон и перенести на Ленуциеву Подкову, чтобы он служил перманентной галереей и демонстрировал гостям хорватские художественные достижения. Павильон искусств площадью 600 квадратных метров считался небольшим, по стандартам Центральной Европы, но тем не менее это было самое крупное пространство подобного типа на южном побережье Дуная, а также реклама хорватского культурного превосходства среди южных славян [20].

Управление Куэна-Хедервари подошло к концу в 1903 году примерно так же, как и началось, с мятежами из-за поднятия венгерского флага над офисом новой железнодорожной станции. Но его достижение было типичным достижением для бюрократического режима, преобладающего в Центральной Европе в последние десятилетия XIX века. В спонсируемой ими монументальной архитектуре, в городском дизайне, в осушении болот, в руководстве крестьянской эмансипацией и мельчайших подробностях новых земельных регистров (необходимое сопутствующее обстоятельство для перераспределения собственности среди крестьян) они демонстрировали масштабы и плюсы государственной администрации. Бюрократы реально решали вопросы. Как напомнил читателям еженедельник «Железнодорожный журнал: голос клуба австрийских железнодорожных чиновников» в январе 1895 года, кипели конституционные споры, министры приходили и уходили, партии создавались и падали, но железнодорожные чиновники всегда держали свое слово, достигали новых вершин, не выходили за бюджет и создавали по-настоящему комплексную сеть. Если коротко, бюрократическое управление восторжествовало над ругающимися между собой политиками и партиями [21].

Но успех бюрократического управления имел высокую цену, выше судьбы одних парламентов и политических партий. Бюрократическое государство функционировало без осуждения и отвечало лишь перед собой, а в Австрии – еще и перед десятитомником пособия по гражданской службе. С презумпцией закона на его стороне, оно въедалось в общество, извращая личные свободы, которые должны были защищаться конституцией. Как сказал один из величайших историков Венгрии сразу после Первой мировой войны,

государство стало нашей гордостью, которой мы отдавали и приносили в жертву все свободы и высокие идеалы. Мы сделали из него монстра, который пожирал все на своем пути. <…> Старые либеральные принципы индивидуальной свободы, свободы выбора, делать так, как хочет человек, открытые соревнования полностью шли вразрез с чудовищным ростом власти государства [22].