Революции 1848 года были одним из узлов в истории Центральной Европы, когда нити, которые ранее развивались в изоляции, путались с другими нитями: романтизм и национализм, гражданство и конституционализм, условия землепользования и незажившая рана польских разделений. Безумие и гениальность также сыграли свою роль, ибо личности зачастую оказывали такое же влияние на развитие событий 1848 года, как и глубокие структуры и повторяющиеся паттерны. Слухи тоже внесли свой вклад. За неимением надежного источника информации – надежной прессы – и интеллектуальной читающей публики доверие к слухам стремительно росло. Слухи публиковали в газетах (часто они начинались словами «нет никакой истины в следующей истории»), они повторяли и сплетни, и старую клевету, и жуткие недопонимания.

Впервые революция вспыхнула в виде мятежа в Галиции, которая находилась под управлением Австрии, в 1846 году. Его организаторы планировали, что восстания в прусской и русской Польше произойдут одновременно. Но мятеж, запущенный в Галиции краковской ячейкой Демократического сообщества («Централизацией»), полностью провалился. В первой фазе патриотичные дамы должны были внедряться на балы и всячески отвлекать австрийских офицеров, чтобы те потеряли бдительность и над ними было легко взять верх. Как правило, подобные безумные идеи замышлялись университетскими профессорами, но, поскольку они слишком поздно взялись за рекрутирование, этот замысел так и не осуществился. Параллельное восстание, запланированное в Пруссии, также не осуществилось – полиции обо всем рассказали, не успело оно начаться. А восстание, запланированное в России, угасло из-за отсутствия поддержки [1].

Лидеры краковской ячейки не падали духом; 18 февраля 1846 года они внезапно объявили о польском народном восстании, игнорируя собственные планы. В течение нескольких часов толпы крестьян обзавелись оружием, но пошли с ним на заговорщиков и вообще всех дворян, которых они объединили в одного общего врага. До них дошел фальшивый слух, что «добрый император» в Вене потребовал, чтобы они продемонстрировали верность ему и что он объявил награду за отрубленные головы заговорщиков. Всего за три дня крестьяне убили целых 200 дворян. На протяжении нескольких недель вагоны проезжали мимо местных офисов австрийской администрации в Галиции, перевозя жуткий груз. Австрийские офицеры добросовестно платили «подушный налог», таким образом подтверждая слух, что император и правда приказал устроить эту резню [2].

Но слухи работали и в обратную сторону. Убежденные информацией о том, что сторонников заговора становилось все больше и больше, австрийские офицеры держали свои отряды в городах, оставляя сельскую местность в полном распоряжении крестьян. В итоге было убито около 1000 дворян, сожжено более 400 поместий и изнасиловано неизвестное количество дворянских женщин. Будущий автор повести «Венера в мехах», юный Леопольд фон Захер-Мазох, отец которого был начальником полиции во Львове в Восточной Галиции, застал жалкое падение мятежа:

Я видел, как приезжали повстанцы – мертвые, раненые, – мрачным февральским днем, в сопровождении вооруженных крестьян. Повстанцы лежали на жалких тележках, кровь текла по сену, а собаки ее лизали.

Даже после восстановления порядка многие крестьяне в Галиции отказывались выполнять традиционные работы и услуги для их лордов, считая, что их все равно скоро не станет – будет награда крестьянам за преданность. Как тонко подметил Меттерних, цель повстанцев – создать польскую демократию – не учитывала реальных людей. В самый разгар мятежа он отправил войско в Свободную республику Кракова и аннексировал ее, что только больше убеждало народ, что весь мятеж был задуман в Вене [3].

Галицийское восстание вызвало панику в Венгрии – многие местные дворяне боялись, что их постигнет та же судьба. В 1831 году, в разгар эпидемии холеры, крестьяне убили венгерских дворян в Верхней Венгрии, когда до них дошел слух, будто они сговаривались с евреями, чтобы отравить общий источник воды. Галицийское восстание повлекло радикализацию венгерской политики – теперь консерваторы соревновались с реформистами, кто представит более либеральную программу. Все старые атрибуты превратились в мишени – политическая власть дворян и их практически эксклюзивная репрезентация в королевском парламенте, крестьянское крепостное право и свобода дворянства от налогообложения. Радикальный журналист и политик Лайош Кошут поставил резкий диагноз: «Мы находимся на грани катастрофы <…> чем дольше откладывать лечение – тем неизбежнее смерть» [4].

Но именно события во Франции вызвали волну революций, накрывшую Центральную Европу в 1848 году. Под внешним давлением король Людовик-Филипп отрекся от престола в феврале и бежал из Парижа в Лондон под фальшивым именем «мистер Смит». В Австрии народ всерьез думал, что Меттерних собирается наступать на Францию. Несколькими месяцами ранее он пригрозил вторгнуться в Швейцарию, где конституционный спор между либералами и федералистами-католиками превратился в не слишком кровавую гражданскую войну. Перспектива войны во Франции привела к падению цен на облигации в Вене, поскольку военное вмешательство можно было оплатить только новыми облигациями, которые, в свою очередь, понижали ценность существующих вложений. Разволновавшиеся держатели облигаций стали обналичивать их ценные бумаги, а у банков стали кончаться деньги. Саксонский посол в Вене стал свидетелем паники:

Средний класс кипит от гнева. Ходят просто невероятные слухи. Похоже, государство скоро обанкротится. От банков требуют купюры, вчера ситуация была так напряжена, что банки выставляли по десять кассиров вместо обычных двух. Кофейни полны последними новостями. Газеты с сообщениями из Парижа зачитываются вслух группам по 20–30 человек. Очевидно, скоро все улицы будут залиты реками крови. (5 марта 1848 года) [5]

Пока средний класс боялся за свои накопления, их соседи в рабочем классе боялись нехватки еды и работы. Заболачивание земли дождем уничтожило урожай картофеля в 1845 году – популярный сорт «лампер» очень быстро гнил. В следующем году урожай снова не удался, что привело к росту цен на зерно и приблизило неизбежный голод. Цены на еду поглощали деньги, которые могли бы пойти на покупку готовой продукции, страдала мануфактура, учащались увольнения. В 1847 году группы обедневших рабочих стали регулярно обыскивать сельскую местность и поля Центральной Европы с мешками и корзинами. Более устремленные разграбляли амбары и разрушали винокурни – ведь они использовали зерно, которого и так не хватало [6].

Из всех соседей Франции Великое герцогство Баден первым почувствовало влияние революции. «Народные фестивали», в остальных случаях – приятные семейные мероприятия с музыкой, фейерверками и монгольфьерами, стали превращаться в нечто неприятное; атмосфера накалялась, произносились радикальные речи, распространялись петиции, требующие политической реформы. Слухи о бандах французских попрошаек, пересекающих границу, о заговорах в лесу, о загадочных барабанах, бьющих вдали, только усугубляли положение. В начале марта 1848 года в Мангейме и Карлсруэ собрались толпы и стали предъявлять самые разные требования. Великий герцог немедленно учредил новое министерство реформы, ослабил ту незначительную цензуру, что еще присутствовала в Бадене, и пообещал внедрить конституцию. Баден задал темп [7].

Правители во всем Германском союзе следовали примеру Бадена. После нескольких подобных демонстраций они учредили собственные нацеленные на реформу министерства и предались конституционной реформе и упразднению цензуры. На большинстве территорий переход от деспотизма к конституционному правлению прошел легко и практически без единой капли крови. Самый тихий переход, пожалуй, был в Ганновере. Поскольку свергать короля Эрнста никто не собирался, ему было достаточно пригрозить отречением от престола, чтобы восстановить порядок среди подданных. Но Берлин был исключением. Услышав, что на них надвигается вооруженная армия, толпы протестующих, засевших в городском зоопарке, стали возводить баррикады, провоцируя городской гарнизон на рукопашный бой, в котором погибло несколько сотен человек. Король Фридрих Вильгельм IV (годы правления 1840–1861) вовремя пошел на уступки, отказавшись от консервативных министров, проведя службу памяти убитых и созвав Национальную ассамблею для всех прусских провинций, избранную широким голосованием.

Но самым заметным изменением стала волна публикаций, полившаяся после отмены цензуры. Если раньше в Австрийской империи политические новости публиковались лишь в 19 газетах, то в 1848 году их количество увеличилось до 300 с лишним. В Пруссии, Ганновере и Вюртемберге их количество возросло на 50 %. Но пресса – только одно средство распространения информации. Сообщества, группы давления и спонтанные собрания составляли публичные заявления, манифесты и петиции. После марта 1848 года в Германском союзе таких работ, известных как «адреса» (Adressen), было составлено около 40 тысяч. В то же время художники и иллюстраторы познакомили Центральную Европу с политическими карикатурами, которые доселе были практически неизвестными. Мишеней у них хватало: алкоголизм Фридриха Вильгельма IV изображали бутылкой шампанского; прусские генералы представали в виде ангелов смерти; а любовницу короля рисовали с хлыстом в руках [8].

Реформаторы разделились на два лагеря: либералы, отдающие предпочтение внесению правок в законы и конституцию, и так называемые демократы, преданные идее радикального социального преобразования. Умеренные создавали свои сообщества и группы давления, в названии которых использовали слово «гражданский» (префикс Bürger-), а демократы предпочитали слово «народный» (префикс Volks-). Несмотря на то что демократы были громче и заметнее, умеренные значительно превосходили их количеством. На юге союза более консервативные католические организации также расширялись. Только в одном Бадене существовало несколько сотен новых «пийских ассоциаций» (названных в честь папы Пия IX), с 10 тысячами членов и готовыми организациями – с приходами, священниками, школами. Клубы военных ветеранов также выражали симпатию консерваторам, помогая им заручиться широкой поддержкой [9].

В сельской местности было то же самое. Весной 1848 года волна жестокости и насилия накрыла Центральную Европу, но многие беспорядки были результатом местных частных обид и несправедливости: высокий оброк, недостаток еды, огораживание общей земли, понижение зарплат. Протестующие в основном сохраняли оптимизм, стремясь воспользоваться расколом авторитета, чтобы захватить политическую повестку. Консервативный характер их требований очевиден в тысячах петиций, отправленных сельскими жителями в прусский парламент в летние месяцы 1848 года – требования понизить налог на помол кукурузы и на торговлю спиртными напитками, снять все ограничения с охоты, продолжить контроль церкви над образованием (таких писем было особенно много) и упразднить «армию чиновников, особенно администраторов», вместе с их притязаниями на щедрую пенсию. Как только землевладельцы и правительство пообещали удовлетворить их требования, крестьяне и фермеры вернулись в поля. Революция их не интересовала. Они просто хотели, чтобы старый порядок работал как должен и чтобы реальность соответствовала их справедливым – по их мнению – ожиданиям [10].

Пойдя на уступки умеренным и удерживая радикалов на расстоянии вытянутой руки, правители Центральной Европы смогли сохранить свои престолы. Исключение составил король Людвиг I Баварский (годы правления 1825–1848), который отрекся от престола ради любовницы, ирландской певицы и танцовщицы Лиззи Гилберт, известной под фальшивым экзотическим именем Донна Мария де лос Долорес Поррис и Монтес, или просто Лола Монтес. Монтес сбила Людвига с ног. После того как она достала пистолет перед толпой протестующих на улице Мюнхена, полиция потребовала впустить их во дворец и обыскать покои Монтес на предмет оружия. Для холерика Людвига это было слишком громкое оскорбление – он тут же отрекся от престола в пользу сына, Максимилиана II. Поскольку любовник больше не мог обеспечить ее королевским титулом, который она хотела, Монтес бросила старика и отправилась строить новую жизнь в Австралию.

Революция ударила по Вене 13 марта. Собрание в Вене провинциального парламента Нижней Австрии послужило поводом для запланированного мятежа. Полиция стала стрелять по толпе, столица погрязла в хаосе. Тем вечером группы хулиганов начали врываться в магазины и в дома богачей, вырывать фонари из земли на улицах, а потом – зажигать газовые струи на уровне тротуара, чтобы пустить огневые вспышки по темной улице. Меттерниху на тот момент было уже 74 года, и его влияние как первого министра потихоньку сходило на нет. В феврале 1848 года саксонский посол был потрясен его плохим физическим состоянием и так это описал:

Больной, совершенно глухой, он превратился в тень прежнего себя, стал заложником собственного репертуара базовых фраз и риторических построений, старик, подобный ребенку, разум которого очевидно слишком слаб, чтобы перенести эти штормы [11].

Несколькими месяцами ранее казалось, что Меттерних как никогда близок к провалу. «Я старый доктор, – сказал он навещающему его дипломату. – И я знаю разницу между обычной болезнью и смертельной. И эта – не обычная. Будем держаться, сколько сможем, но я сомневаюсь, что исход будет положительным». Хаос на улицах Вены подарил врагам Меттерниха ту невероятную возможность, которой они так ждали. Ведомые родственницей императора, эрцгерцогиней Софией, они сплотились и потребовали его увольнения. Меттерних согласился, но только после продолжительной тирады, в которой он перечислил свои достижения за все 50 лет карьеры. Затем он бежал из Гофбургского дворца в Вене, укрывшись в тележке белья (но не переодеваясь в прачку, как настаивают некоторые историки); он сел на поезд в северном направлении и отправился в Лондон. Мародеры уже подожгли его летнюю резиденцию на окраине Вены. Он ехал, а резиденция горела у него за плечами [12].

Император Фердинанд (годы правления 1835–1848) – габсбургская загадка. Он был талантливым ботаником, а позже – проницательным спекулянтом на биржевом рынке и в сфере недвижимости, что позволило ему сколотить приличное состояние. Однако он страдал от эпилепсии – болезни, которую в то время понимали не так, как сейчас; его череп был сильно искажен, и от него исходила аура скучающего и глупого человека, будто всё на свете было слишком скучным или слишком сложным, чтобы он мог это понять. Если бы любой другой правитель сказал его коронную фразу: «Править легко, это подписывать мое имя сложно», это сочли бы признаком глубокой мудрости, но в случае Фердинанда все считали это подтверждением его неадекватности как монарха. (На самом же деле, скорее всего, высказывание было связано с безумным количеством документов, которые он был вынужден подписывать каждый день.) [13]

При виде череды делегаций и петиций от гражданских сановников, нервных профессоров и энергичных радикалов Фердинанд просто сказал: «Скажите людям, что я на все согласен!» На том и порешили. В течение нескольких последующих дней глашатаи в ярких безрукавках и министры в серьезных фраках объявили о внедрении конституции, о собрании парламента и об упразднении цензуры. Книготорговцы вынесли свои запасы запрещенных книг из шкафов на витрины. Вечером 15 марта Фердинанд проехал по Вене в открытой карете под громкие аплодисменты. Когда народ столпился вокруг него, император, не скрывая слез, спросил, почему они раньше не сказали ему, чего хотели. Позже тем же вечером он вышел на балкон Гофбургского дворца в Вене, снова под рев аплодисментов [14].

Встал вопрос: как загнать джинна революции обратно в лампу. Все институты Австрийской империи – деревенские советы, книжные клубы, даже дома душевнобольных – начали составлять конституции и распространять манифесты. Даже отдельные люди печатали бюллетени и плакаты с перечислением требований. Некоторые петиции собирали по 20 тысяч подписей или распространялись на собраниях, где присутствовали тысячи людей [15].

В Вене воцарилась анархия. Бездельники и безработные разбили лагерь в парке Пратер в качестве импровизированного центра помощи бедным и программы общественных работ – как правило, днем они занимались уклонением, а ночью мародерствовали. В апреле министр внутренних дел опубликовал конституцию для невенгерской части Австрийской империи, а затем тут же переписал ее, потому что новости о том, что в новом имперском парламенте верхняя палата лордов и нижняя палата обе будут избираться только богачами, вызвала бурную реакцию и беспорядки на улицах. Министерства падали одно за другим, и каждое работало еще хуже предыдущего. В мае Фердинанд был вынужден временно покинуть столицу ради своей же безопасности и уехал в Инсбрук в Тироле. Власть в Вене перешла в руки революционных комитетов, во главе которых стоял «академический легион» студентов, выпускников и профессоров, превративших университет в центр радикальных речей, агрессивных демонстраций и шумных выступлений.

В качестве элемента политики уступок в апреле 1848 года Фердинанд принял запросы венгерского парламента и согласился на так называемые апрельские законы. Апрельские законы повлекли новое конституционное соглашение для Венгрии (по этой причине конституция, опубликованная министром внутренних дел в Вене, не касалась Венгрии). Его удалось продвинуть в венгерском парламенте на основании слуха, что толпы крестьян надвигаются на Пешт – они и правда надвигались, но лишь по той причине, что в городе был рыночный день. Апрельские законы одарили Венгрию самоуправлением, хоть и все еще объединяли остальные Габсбургские земли под одним правителем. Также они провозглашали свободу прессы, упразднение крепостного права в сельской местности, слияние с Трансильванией и юридическое равенство, таким образом упраздняя особые привилегии дворянства и создавая единый класс граждан. Над Венгрией взяло власть новое министерство, в составе которого были настоящие звезды: консерватор Иштван Сеченьи, харизматичный журналист Лайош Кошут и гениальный юрист Ференц Деак. Их не забывают и по сей день: их именами названы улицы во всех венгерских городах и селах.

Иштван Сеченьи был самым богатым аристократом Венгрии и, как называли его современники, «англоманом». Посетив Великобританию, он поставил себе цель преобразовать Венгрию по ее подобию. Так, он основал Венгерскую академию – чтобы культивировать науки и искусства, Национальное казино – чтобы в Пеште был эквивалент лондонских клубов Пикадилли, лошадиный клуб – чтобы популяризовать коневодство, и построил первый постоянный мост через Дунай, чтобы соединить Пешт с Будой, сделанный по подобию моста через Темзу в городе Марлоу. Прекрасно понимая, насколько сильно Венгрия отстает экономически, он назвал источником проблемы древнейшую систему землевладения, которая, с одной стороны, мешала инвестировать в сельское хозяйство, а с другой – держала значительную часть населения в заложниках крепостного права. Если убрать «связь подчинения» (или nexus subditelae, как это тогда называлось), то откроется путь для новой, современной Венгрии. Апрельские законы покоились на том же замысле – что конституция, укрепляющая парламентский суверенитет в централизованном унитарном государстве, волшебным образом создаст публичное пространство, в котором граждане станут «полгарами» – polgári (мн. ч.), венгерское слово, которое, как и немецкое bürgerlich, вызывает ассоциации не только с буржуазным процветанием, но и с вежливостью, толерантностью и гражданским духом.

Венгрия просто была к этому не готова. Иностранцы, посещающие Братиславу, Пешт-Буду (лишь в 1873 года два города будут объединены в Будапешт) и Клюж в Трансильвании, положительно отзывались о кофейнях, театрах и элегантных салонах. Но сельская местность находилась в клешнях материальной и интеллектуальной бедности, и именно там проживало подавляющее большинство населения Венгрии, которое составляло 13 миллионов. Дворяне и «деревенщины» часто вели одинаковый простой образ жизни, и жилье у них было одинаковым: деревянные лачуги без стеклянных окон, ржавые столовые приборы и глиняная посуда, малочисленная мебель. Единственным отличием между этими группами было то, что дворянин мог похвастаться своим высоким происхождением, повесив на стене дома древний семейный герб. Безграмотность была нормой – исходя из данных о Западной Венгрии, можно сделать вывод, что всего 5 % сельского населения умели писать свое имя.

Также Венгрия не была венгерской в плане языка. Менее 40 % населения могли назвать венгерский (или мадьярский) своим родным языком. Остальные говорили на румынском, немецком или различных славянских диалектах, которые смешивались друг с другом и в конце концов стали хорватским, сербским, словацким, словенским и украинским. Апрельские законы подразумевали унитарное государство, с центром управления в Буде, с парламентом, избранным на франшизе, отдающей предпочтение более обеспеченным, которые в основном говорили на венгерском. Официальным языком также должен был стать венгерский. До начала 1840-х таковым в Венгрии была латынь. И пускай мало кто владел ею в совершенстве, она была универсальным средством привилегированного образования, больше любого другого языкового сообщества. Особенно страдали хорватские депутаты в новом венгерском парламенте. Ранее элегантные носители латыни, теперь они стали безголосыми. Когда они пожаловались, венгерский политик Кошут только сильнее их оскорбил, объявив, что не видит Хорватии на карте [16].

Для многих жителей Венгрии язык и идентичность еще не переплелись между собой, а вот религия и идентичность – да. Сербы и румыны были в основном православными или униатами. (Как говорилось в главе 17, униаты следуют православной литургии, но признают авторитет папы римского.) Они знали, что отличаются от венгров – католиков и лютеран. Хорваты также вспоминали свою отдельную историю и независимое государство, существовавшее до присоединения королевства к Венгрии в XII веке. Что касается Трансильвании, венгерские политики давно настаивали на ее слиянии с «материнским королевством», так как считали ее продолжительное отдаление от Венгрии частью тактики «разделяй и властвуй», применяемой Веной. Но венгры составляли лишь треть населения Трансильвании, остальные были немцами, румынами и украинцами. И теперь они стали собирать силы, чтобы противостоять унификации [17].

В Венгрии коллективная идентичность настраивала людей друг против друга, а в Германском союзе, напротив, объединяла. Впереди шла Пруссия; еще в марте 1848 года король Фридрих Вильгельм IV на публике надел одежды красных, черных и золотых цветов, символизировавших немецкое объединение, и объявил, что «с этого момента Пруссия объединена с Германией». Другие германские государства последовали ее примеру и, как Пруссия, стали назначать депутатов в «предпарламент» во Франкфурте. Предпарламент должен был организовать выборы во всем союзе, однако его решение принимать всех взрослых мужчин в качестве избирателей было понято неправильно, и, в любом случае, проведение выборов предстояло оставить существующим правительствам, ведь только они могли проводить их организацию. В результате избирательное правое выдавливалось с целью исключить не имеющих «независимых средств» (фраза намеренно расплывчатая) и институт двухуровневой системы, где местные ассамблеи назначали делегатов, которые, в свою очередь, избирали депутатов.

Несмотря на то что выборы, как правило, проходили без инцидентов, тайными они никоим образом не были. На протяжении нескольких недель в апреле и мае 1848 года избиратели выстраивались в длинные очереди, чтобы объявить, кого избирают своим делегатом, пока за кулисами местные «большие шишки», священники и чиновники составляли список достойных депутатов. Это были первые выборы в Германии и, вероятно, критический момент в развитии страны как объединенного государства, но выборы были настоящим позором – и не только потому, что франшизой манипулировали как только можно. В каждом регионе на выборы являлось всего около четверти аккредитованных избирателей, что побуждало прессу сообщать об апатии и безответственности населения. Но (и этот урок продолжают усваивать и современные политики) оказалось, что у рабочего народа часто есть более серьезные заботы, чем манифесты и выборы [18].

В мае 1848 года избранные депутаты встретились в церкви Святого Павла (Paulskirche) во Франкфурте, круглый зал которого сочли наиболее подходящим для новой Немецкой национальной ассамблеи. Кафедру проповедника заменили на подиум председателя, но огромный балкон оставили открытым для публики, которая могла сверху кричать на депутатов и мешать процессу возгласами и аплодисментами. Из 830 депутатов (количество могло меняться в связи со смертью, увольнением, бойкотом и так далее) подавляющее большинство составляли гражданские служащие – администраторы, государственные клерки, профессора, судьи, прокуроры. В их числе была и оригинальная Гёттингенская семерка, включая Якоба Гримма. Теперь прусский депутат, Гримм объяснял ассамблее, как свобода побеждает равенство и чем ходатайство отличается от поправки [19].

Депутаты тут же принялись за работу и в июне учредили правительство под номинальным руководством регента, который должен был заседать, пока не будет решен новый конституционный порядок и новый постоянный суверен. Избрав регентом эрцгерцога Иоганна, депутаты гениальным образом возвели в квадрат монархические традиции со своими изменениями, ибо, несмотря на то что Иоганн был Габсбургом, его жена была дочерью почтмейстера, и вел он себя без следа аристократической претенциозности. Депутаты начали составлять конституцию для новой Германии, которая, как они надеялись, каким-то образом смешается с конституциями других стран союза. Однако по ходу лета недовольные радикалы стали обращаться к мафии, чтобы ясно продемонстрировать свои требования республики; в результате прусской и гессенской армиям пришлось защищать ассамблею от нападений.

В Германском союзе проживало несколько миллионов носителей славянских языков – в Богемии, Моравии, Крайне и Пруссии, – но они, как правило, бойкотировали выборы. Приглашенный помочь с подготовкой Франкфуртской национальной ассамблеи чешский историк Франтишек Палацкий отправил знаменитый отказ: «Цель вашей ассамблеи – учредить федерацию немецкой нации вместо существующей федерации князей, чтобы привести немецкую нацию к истинному единению <…> но я не немец. Я богемец славянской крови». Палацкий организовал Славянские съезды в Праге, который привлек более 300 самоназначенных делегатов из Богемии, Моравии, Северной Венгрии, Хорватии и Сербии, а также поляков, украинцев, русского анархиста Михаила Бакунина и словенского поэта Станко Враза. Не имея общего языка, члены конгресса вели дела на немецком. Тем не менее было громко заявлено, что наступил великий исторический момент, когда славянские нации Центральной Европы сольются воедино в братском союзе [20].

В Германском союзе правительства, правители и недавно созванные парламенты стремились к «объединению Германии». Но это объединение было возможно только при разрыве Центральной Европы на кусочки. Новая Германия для носителей немецкого должна была бы включить в себя австрийские земли, в которых преобладало немецкое население, что разбило бы Австрийскую империю на части и оставило бы Венгрию, которая уже была на пути к независимости. Тем временем формировалось новое славянское государство, которое могло заполнить пространство того, что оставалось от Австрийской империи, объединяя чехов, поляков и украинцев, о чем свидетельствовал Панславянский конгресс в новой славянской федерации. Также казалось маловероятным, что южные славяне, приехавшие на конгресс, согласятся на что-либо меньшее равноправной государственности. Бан (хорватский губернатор), уже заседающий в Загребе, поговаривал о войне.

К июню 1848 года стало ясно, что «перестройка» Центральной Европы неизбежна, и видение нации как основы всей политической жизни, казалось, было как никогда близко к правде. Но время еще не пришло. Несмотря на все напряжение протестов, петиций и искренних дебатов, итоги были не такими яркими: правители Центральной Европы завели свои армии обратно в бараки, оставляя улицы толпам, а кабинеты дебатов – политикам-новичкам. Когда правители и их генералы снова почувствовали уверенность, они вновь взялись за оружие и вернули старый порядок. Высказывание, что «1848 год стал повторной точкой, где не смогла повернуться современная история», нигде не звучит так правдиво, как в Центральной Европе [21].