«Житейские воззрения кота Мурра» Э. Т. А. Гофмана – продукт европейского течения в искусстве и литературе, известного как романтизм. Писатели-романтики подчеркивали самоощущение как примат эмоций, или, как сказал английский поэт Вордсворт, «спонтанный наплыв сильных чувств». В Центральной Европе романтиков вдохновляли «буря и натиск» (нем. Sturm und Drang), движение в немецкой литературе, двигающееся за Гёте и его «Страданиями юного Вертера» (1778) – историей о безответной любви художника и его безнадежных амбициях на фоне затхлого общества; в конце главный герой, Вертер, кончает жизнь самоубийством. Если сторонники Просвещения идеализировали безучастное исследование, то для романтиков главным была любовь, искусство, дружба, развитие себя – хоть они все и могли привести к печальным последствиям. Гёте сам выразился предельно просто: «Каждому следует хотя бы один раз в день послушать небольшую песенку, прочесть хорошее стихотворение, посмотреть на красивую картинку и, если это возможно, сказать несколько разумных слов» [1]. Писатели-романтики восстали против регламентации и аномии, вызванных капитализмом и ростом аппарата власти. Многие с теплотой обращались к воображаемому прошлому, полному замков, чистых лесов и деревенских ремесел, которые контрастировали с растущими индустриальными городами. Писатели-романтики зачастую думали о мире как о столкновении противоположностей: искренняя культура против искусственности современной цивилизации, естественное общество против современного классового общества, качественные человеческие отношения против количественных, строившихся на полезности и деньгах.

В романтизме отсутствовал четкий стержень убеждений. Это не идеология, а видение мира – способ мышления и, что немаловажно, способ ощущения. Своим отказом от настоящего романтизм одновременно являлся и чем-то революционным, и чем-то консервативным. Эта скользкость романтизма означала, что он мог подпитываться всеми основными интеллектуальными течениями XIX века, от либерализма до консерватизма и от социализма до национализма. В литературе романтизм вдохновил реализм новелл Бальзака, готические ужасы немецкого готического романа (Schauerroman – «содрогающий роман»), сказки братьев Гримм и волшебные фантазии Э. Т. А. Гофмана; один из множества примеров – «Житейские воззрения кота Мурра».

Опубликованный в двух томах в 1820–1822 годах, роман «Житейские воззрения кота Мурра вкупе с фрагментами биографии капельмейстера Иоганнеса Крейслера, случайно уцелевшими в макулатурных листах» позиционирует себя как автобиография кота. Только кот написал автобиографию на макулатурных листах, которые, оказывается, составляли биографию капельмейстера Иоганнеса Крейслера. Типограф по невнимательности перепутал эти тексты, и они перемешались – страницы были напечатаны в неверной последовательности, так что текст заканчивается там же, где и начинается.

Действие вымышленных биографий Мурра и Крейслера разворачивается в выдуманном княжестве Зигхартсвейлер где-то на юге Германии. Стараниями Наполеона включенное в Рейнский союз княжество было поглощено другим, более крупным, однако князь Ириней этого не знает: он продолжает устраивать балы и запускать салюты, то и дело переставлять свой фарфор и проводить заседания совета министров финансов, несмотря на то что одобрять на этих заседаниях надо было всего лишь бюджет на мелкие домашние покупки. Для развлечений князь заказывает сложные устройства и музыкальные инструменты у хозяина Мурра, мейстера Абрагама – еврейского изобретателя, мага и алхимика.

Мурр живет в доме Абрагама за печью, но когда выходит на улицу, то обнаруживает типичный город, где есть торговцы колбасой, причесанные пудели, опасные уличные животные и голуби, живущие на крыше. И хотя это Мурр пишет стихи, которые, в духе времени, выражают его любовь к природе, Крейслер тоже пробует себя на этом поприще, радостно описывая лесные поляны, ручьи, заросшие тропинки сельской местности, где он соблазняет свою любовь. Дом Мурра на чердаке, и его близость к небу вдохновляет Мурра на высокие размышления, как он сам это называет. И хоть он восхваляет чистоту любви в своих ухаживаниях за кошками-королевами, Мурр непостоянен, склонен к инцесту и тороплив, как и все коты.

Вымышленное княжество Зигхартсвейлер не было восстановлено после поражения Наполеона. Как и все его компаньоны, настоящие мелкие государства, поскольку ни у кого не было желания возвращаться к экстремальной политической раздробленности, которая характеризовала уже не существующую Священную Римскую империю. Венский конгресс, где собрались бывшие враги Наполеона в 1814 году, чтобы навсегда изменить карту Европы, сохранил бо́льшую часть территориальных изменений, введенных Наполеоном, хотя обмены землей также имели место быть. Королевства Вюртемберга, Баварии и Саксонии остались, только к ним присоединили Ганновер. А вот Королевство Вестфалии было расформировано, его западная часть была отдана Пруссии. Варшавское герцогство было переименовано в Польский конгресс (в честь Венского конгресса) и стало самоуправляемой частью России, что сдвинуло границу России на 100 километров на запад. Но Австрия, Пруссия и Россия не могли договориться, как поступить с Краковом, поскольку город находился на границе всех трех государств. Таким образом, Краков превратился в независимую республику, пусть и с растущим контролем со стороны Австрии.

Архитектором новой Европы в свете падения Наполеона стал давно служащий австрийский канцлер Меттерних. Меттерниха часто критикуют за приверженность статус-кво, однако это был статус-кво, созданный им самим. На Венском конгрессе он убедил всех в возвращении монархии, даже во Франции, потому что считал, что монархия приводит к стабильности. Несмотря на подозрения, которые Меттерних питал ко Франции, он считал ее противовесом Российской империи. Чтобы держать Францию и Россию «в узде», он стремился создать сильную Центральную Европу под австрийским руководством. Австрии было дано право управления союзом, объединяющим немецкие государства, включая Пруссию, – то, что стало называться Германским союзом. Также конгресс наградил Австрию регионом вокруг Милана с Венецией, эти земли назвали Ломбардо-Венецианским королевством. Австрия также вернула большую часть Королевства Галиции и Лодомерии, которое Мария Терезия ранее украла у Польши.

Как почти все политики Центральной Европы, Меттерних боялся революции «снизу». Даже после поражения Наполеона он воображал, что тайный «руководящий комитет» по-прежнему вовсю плел интриги в Париже, чтобы свергнуть монархию, и что все изолированные вспышки политического насилия являлись частью одного большого заговора. На самом же деле диссидентства в сердце Австрийской империи практически не было, и почти все заговоры были придуманы самой полицией. Но в других государствах было иначе. В новом австрийском Ломбардо-Венецианском королевстве росли повстанческие настроения. Тайное сообщество, известное как карбонарии, то есть угольщики, и его «наследница», «Молодая Италия», разжигали мятежи и партизанские войны по всему полуострову с целью освободить его от иностранного управления. К началу 1830-х годов в «Молодой Италии» было не менее 60 тысяч членов, целью которых была организация мятежей и убийств, издание собственной газеты и создание сестринских организаций в Германском союзе, Франции, Швейцарии и Польше. Существовали даже «Молодой Тироль», «Молодая Украина» и «Молодая Аргентина» [2].

Польский конгресс пребывал в хаосе. Поляки в конце концов остались разочарованными русским руководством, которое не сдержало обещаний, данных на Венском конгрессе. Польский конгресс, как они позже узнали, был первым шагом не к независимой Польше, а к Польше как провинции России. Великий польский магнат Адам Чарторыйский, который некогда служил министром иностранных дел в России, в 1830 году нехотя встал на сторону масштабного восстания против России. Восстание было подавлено, и Польский конгресс полностью перешел к России. В 1830-х годах десятки тысяч бывших офицеров и польских дворян были высланы – счастливчиков отправили служить на Кавказ, а тех, кому повезло меньше, – в тюремные лагеря в Сибири. Предвидя аресты, тысячи людей вроде Чарторыйского и юного Фредерика Шопена бежали за границу.

Находясь в изгнании, Чарторыйский сделал свой парижский особняк на берегу реки, «Отель Ламбер», центром и польской культуры, и международной дипломатии, нацеленной на восстановление польского самоуправления. Из роскошных салонов особняка Чарторыйский рассылал агентов по всей Европе с целью заручиться поддержкой и собрать любую информацию, которая могла бы принести России неудобства. Чарторыйский разрезал отчеты на кусочки и передавал их в Лондон и Париж, куда они прибывали в его фирменных зеленых шкатулках. Всего в 20 километрах к западу от «Отеля Ламбер», в городе Версале, свои планы строила другая группа изгнанников, известная как «Демократическое сообщество», или «Централизация» (Centralizacja), готовила агрессивное свержение русской и австрийской власти над историческим Королевством Польши. Связи между «Централизацией» и «Молодой Италией» лишь утвердили Меттерниха во мнении, что темные силы готовят восстания во всей Центральной Европе.

Меттерних едва ли мог помешать заговорам, зарождающимся во Франции. Однако он воспользовался австрийским президентством над Германским союзом, чтобы протолкнуться через цензуру и пристальное внимание к университетам во всей Центральной Европе. Его главной целью были радикальные профессора, которых он терпеть не мог, и студенческие клубы, в частности спортивные ассоциации и братства. Некоторые эти сообщества и правда совмещали игры и ритуалы вступления с продвижением объединенного немецкого государства, но (и Меттерних это знал) в большинстве своем они были безобидны.

Оказалось, что кота Мурра приняли в кошачье братство, которое собиралось на крыше дома его хозяина. Эта группа выступала против котов-«филистимлян», имеющих лишь налет образования, которые мяукали учебные гимны на латыни и мурлыкали галантные стихи, которые, как думал Мурр, написал Хандель:

У Мурра разболелась голова после того, как он перепил сока соленой сельди, и он обнаружил, что ввязался в дуэль. Но этим дело ограничилось – то же самое происходило с большинством студентов. На Вартбургском фестивале 1817 года, где присутствовало несколько сотен студентов из различных немецких братств, вещатели громко осудили агрессию Наполеона и правление князей. Но все, что они сделали, – сожгли корсет кавалериста, джентльменский парик, посох капрала и горстку книжек как символы старого порядка. Маленькое количество студентов на фестивале подписали радикальный манифест – из страха, что его подписание помешает им в будущем строить карьеру на госслужбе. Несмотря на периодические вспышки протестов, большинство братств продолжали заниматься тем, что знали лучше всего, – дебоширством и пьянством. Их принятие порядка очевидно даже в титулах, которыми они награждали студентов, способных выпить: за императора, за папу римского, за короля, за герцога, а последний тост произносился в честь местного правителя [3].

Тем не менее указания Меттерниха, которые он раздал правительствам немецких государств, подразумевали гонения студенческих группировок до такой степени, что стали запрещать упражнения с шестом и приседания – потому что вдруг гимнастика служит прикрытием для диверсии. За закрытыми дверьми Меттерних говорил, что студенческие братства «не представляли серьезной угрозы», но все равно воображал, что они смогут породить целое поколение революционеров. Избрав студентов главными врагами, он мог преувеличить и свою важность, и видимость Австрии как лидера союза. Впечатлительный король Фридрих Вильгельм III Прусский (годы правления 1797–1840) был настолько убежден предупреждениями Меттерниха о том, что «существует широко распространенный заговор, направленный на свержение всего немецкого правительства без исключений», что дал ему доступ ко всем полицейским документам Пруссии, в том числе, как он обещал, «к самым секретным» [4].

Цензура проникала во все сферы жизни в Центральной Европе. Несмотря на то, что цензура была «предварительной», когда редактору полагалось предоставлять текст цензорам перед публикацией, большинство газет предпочитали не рисковать и публиковали лишь тривиальные и приятные истории, а также правительственные реляции. (Цензурировать после публикации было сложнее, ведь тогда могли конфисковать весь тираж.) За распространение транскрипта заседаний венгерского парламента Меттерних отправил в тюрьму оппозиционного политика Лайоша Кошута в 1837 года за госизмену, поскольку разговоры депутатов считались государственной тайной. После восстания 1830 года цензура только усилилась, главным образом в Польше. Требуя подвергать цензуре и запрещать книги «метафизического» содержания, как и книги, описывающие сопротивление власти, Николай I устроил все так, что теперь писать о философии и истории было невозможно – разве что какие-то поверхностные наблюдения.

Однако, несмотря на контроль прессы, книжные клубы, кофейни и казино продолжали свое существование. Из этой троицы казино, пожалуй, являются самыми важными (и наименее изученными). Хоть в них и располагались игровые с бильярдом и рулеткой, сами казино строились по подобию клубов Пикадилли в Лондоне и назывались казино лишь по той причине, что слово «клуб» попахивало революционным якобинством. Заручившись поддержкой полиции, некоторые казино и литературные сообщества собирали французские, итальянские и английские газеты, в которых члены этих сообществ могли прочитать, что происходит в их стране на самом деле. Но слишком открытое общение могло повлечь за собой наказание. Как и в салонах, сплетничать о политиках допускалось, а вот обсуждать саму политику – нет. Посетив элегантный ужин собак, кот Мурр обнаружил там лишь «скучнейшую безвкусную болтовню» и попросту уснул в углу. Многие реальные современники Мурра оказывались в похожих ситуациях. Один из них написал о Вене 1820 года: «Если меня попросят кратко охарактеризовать тон общества того времени, мне захочется назвать его попросту безвредным: разговор тек без политической каббалы, в спокойной манере, а незначительным вещам придавалось большое значение. <…> Это была борьба за превосходство в элегантности». Другой выразился прямо: «Элементы оживленной дискуссии, интересных разговоров – их в Австрии не хватает» [5].

Меттерних нашел свою полную противоположность в короле Эрнсте Августе Ганноверском. Меттерних был настоящим денди, сплетником, проницательным политиком и ловеласом и поддерживал запутанные связи в высшем обществе на протяжении всей жизни. Но вместо того чтобы ухаживать за дамами, Эрнст Август (1771–1851) предпочитал прокатывать их на своем коне – в буквальном смысле. Пятый сын короля Британии Георга III, Эрнст Август проявлял энтузиазм к солдатской службе, имел боевые шрамы на лице и слепоту в левом глазу, также полученную в результате боевых действий. Хоть он и получил образование в Ганновере, бо́льшую часть жизни он провел в Англии в качестве герцога Камберлендского и члена палаты лордов. Холерик, любящий громко выражать свое мнение, Эрнст Август выступал против и католической эмансипации, и реформы франшизы. Некоторое время казалось, что он станет премьер-министром, когда герцог Веллингтонский отошел от дел в 1829 году, однако Георг IV (годы правления 1820–1830) вовремя вызвал Веллингтона обратно на службу.

Эрнст Август любил жаловаться, что его обвиняют в нарушении всех десяти заповедей. И он был прав – вероятно, потому что действительно нарушил каждую из них. Помимо нападений на женщин, находясь верхом, в Хаммерсмите, он также якобы был замешан в убийстве слуги, в доведении до самоубийства мужчины, жену которого он соблазнил, в подготовке мятежа в армии, а также в крайне невежливом обращении с аристократками. Лондонский «Таймс» был довольно жесток в описании Эрнста, называя его «обладающим некой криминальной чернотой, темнее привычного окраса аристократического распутства». Мемуарист Чарльз Гревилл, будучи одним из самых высокопоставленных чиновников Великобритании, мог похвастаться множеством неприятных встреч с Эрнстом, и он тоже не стеснялся в выражениях:

Никогда не было человека, который вел бы себя столь отвратительно, сколько он – в нем смешиваются узколобие, эгоизм, подхалимство, неистовство и лицемерие, в нем нет никакой сути, кроме него самого, его покоя и ублажения его прихотей и предубеждений [6].

С 1714 года у Британии и Ганновера был один правитель, первым таким стал британский король Георг I, также известный как курфюрст Георг Людвиг Ганноверский (1660–1727). Электорат исчез в ходе Наполеоновских войн, поглощенный Королевством Вестфалии. После поражения Наполеона Ганновер был восстановлен, но уже как королевство, хотя все еще делившее монарха с Великобританией. После смерти Вильгельма IV в 1837 году его племянница Виктория (скончалась в 1901 году) стала верховным сувереном Британии, но Ганновер не признал женщину наследником престола; таким образом, Эрнст Август стал королем Ганновера. До рождения первого ребенка Виктории в 1840 году Эрнст находился на втором месте в очереди на британский престол.

Королевство Ганновера было музеем – оно словно застыло во времени. Мелкое дворянство мелких рыцарей стекалось во дворец, устраивало балы, танцуя в красных нарядах под портретом их отсутствующего короля. Собирался безжизненный парламент. Его верхняя палата предназначалась для дворян, а нижняя – для так называемой секретариократии государственных чиновников. В Ганновере преобладала сельскохозяйственная экономика, а помещики были алчными и прозаичными, стремящимися повысить доход посредством давления на крестьянство, вместо внедрения инноваций. Почти все улучшения, от основания технических колледжей до представления овец мериносов, шли сверху, по инициативе правительства [7].

В 1816 году Георг III назначил своего седьмого сына, герцога Адольфа Кембриджского, губернатором Ганновера. Адольф был бы только рад оставить все как есть. Но в Ганновер пролилась парижская революция 1830 года, в результате которой была свергнута Бурбонская монархия; вместо них на троне оказался «король народа» Луи-Филипп. Сначала герцог Адольф хотел арестовать всех потенциальных «хулиганов», но мятежи в Гёттингене и побег гарнизона убедили его пообещать конституцию, которая гарантировала бы гражданские права и придавала власти парламенту. Конституция 1833 года сделала именно это: теперь все законопроекты зависели от одобрения парламента, что ограничивало право губернатора издавать законы указом, и гарантировалась свобода прессы и собрания.

Все это унаследовал Эрнст Август в 1837 году. Как можно было догадаться, первым делом он подписал акт об упразднении конституции, поскольку считал ее неприемлемым препятствием естественным правам монархии. Когда парламент запротестовал, Эрнст сократил его власть, и теперь он мог заседать только раз в три года и обсуждать законопроекты только с его позволения. Но то, что произошло дальше, было невероятным: король Эрнст Август быстро показал, что может быть умелым, добрым и старательным монархом. После его смерти в 1851 году ганноверские газеты восхваляли «его живой темперамент» и «чувство ответственности», которые покорили сердца его подданных. Даже лондонский «Таймс» нехотя написал, что он был «способным и даже популярным монархом», пусть и по немецким стандартам [8].

За главным вокзалом Ганновера находится бронзовая статуя Эрнста Августа на коне, оплаченная после его смерти в 1851 году благодарными горожанами. Статуя вполне уместна: в 1840-х годах Эрнст Август проложил в Ганновере железную дорогу, используя государственный бюджет. Но он совершенно не хотел, чтобы железная дорога испещрила шрамами его столицу, поэтому приказал построить главное пересечение между двумя главными дорогами королевства за Ганновером, в Лерте, таким образом не затрагивая центр города (в отличие от прусского Кёльна). Также он ввел газовое освещение и канализацию, при этом проявляя такую бережливость, что посетители его дворца чувствовали, словно их собираются за что-то наказать. В те моменты, когда он нескромно обедал дома или отходил от похмелья (выпить он любил), Эрнст Август передвигался в простой карете из одной деревни в другую, знакомился с подданными, выслушивал их беспокойства и часто добивался немедленного возмещения. Пожалуй, Эрнст Август был самым заметным из всех монархов Центральной Европы XIX века [9].

Эрнст Август также несет ответственность за планирование одного из величайших инженерных достижений XIX века. Несмотря на название, Ernst-August Stollen, построенный в 1851–1864 годах, вовсе не штоллен, а 40-километровый тоннель под горами Гарц. Изначально задуманный как дренажная система для отвода отходов из свинцовых, железных и цинковых шахт, тоннель был достаточно широким, чтобы перемещать весла на железнодорожных вагонах и чтобы питать машины. Весь подземный комплекс проходов и галерей, соединенный с тоннелем, тянулся более 525 километров и находился на глубине 390 метров под землей. Это достижение должно было сделать гениального инженера, который его сконструировал, Иоганна Кристиана Циммермана, таким же известным, как британского Брюнеля, однако туннели находились под землей, не на виду, а посему и их архитекторы не воспеты [10].

Циммерман был обладателем титула Oberbergrat, или старший шахтовый советник, и за строительством туннеля Эрнста Августа следила именно Королевская Ганноверская шахтерская администрация. Ганновер Эрнста Августа был бюрократическим государством. Его власть распространялась широко, и лучше всего она задокументирована в «Дворцовой и государственной книге Ганноверского королевства» (Hof- und Staats-Handbuch für das Königreich Hannover) 1846 года. Название выдает методику Эрнста Августа – смешение придворной и государственной администрации, чтобы они обе в равной степени находились в его королевской власти. Но он также добавил туда то, что ранее было частной собственностью, самоуправляющимися сообществами и корпорациями. Королевская ганноверская шахтовая администрация – яркий тому пример. Ее возглавляли королевские чиновники, но она зависела от коммерческих инвесторов. Бизнесмены предоставляли деньги, необходимые для королевского тоннеля, но за дизайн туннеля полностью отвечал Циммерман. А инвесторы получали должности в администрации, право голоса в принятии решений, а также титулы, которые они могли использовать в качестве доказательств их коммерческой порядочности.

Книга, которая сама по себе являлась достижением, перечисляла 11 тысяч государственных и придворных чиновников, включая несколько тысяч офицеров и клириков, которые также считались гражданскими служащими. Бюрократия проникала во все сферы жизни – школы, здравоохранение, лесная администрация, богадельни, железные дороги, почтовая служба. Рядом со многими именами в книге стоят отметки – обозначения наличия медали или другой награды, дарованной королем. Для Эрнста Августа служба королю, королевству, короне или правительству была одним и тем же и определяла статус. Эта путаница была характерной почти для всей Центральной Европы того времени, когда монархия усиливала свое влияние через административный аппарат, при этом по-прежнему позиционируя себя как объект преданности.

При всех его странностях король Эрнст Август был типичным правителем Центральной Европы, потому что верил: хорошее правительство должно основываться на смеси патернализма, консервативной политики и экономического вмешательства. Так что, хоть он и поощрял индустриализацию и развитие мануфактур, Эрнст Август выступал против строительства крупных фабрик, – не дай бог большая концентрация рабочих приведет к распространению радикальных идей, – и он обязал рабочих обзавестись документами на жительство, что не позволяло им переезжать в большие города. Также в его распоряжении была сеть шпионов, чтобы следить за книжными клубами и другими ассоциациями. Поскольку коммерческие банки были слабо развиты во всей Центральной Европе, Эрнст взял на себя финансирование крупных проектов: в 1843 году он основал Королевскую Ганноверскую государственную железную дорогу. В последний год своего правления он присоединил Ганновер к Прусскому таможенному союзу свободной торговли, что повысило экспорт и производственный потенциал королевства [11].

Эрнст Август был главным врагом всех романтиков. Чиновничество, железные дороги, предприятия, награды за государственную службу представляли полную противоположность всех ценностей романтизма. (В отличие от художника Уильяма Тёрнера, мало кто из романтиков мог видеть красоту в паровом локомотиве.) Романтики считали Эрнста Августа «филистером», лишенным художественной чувствительности, а созданное им бюрократическое государство представляло собой сухую административную машину, которая была им ненавистна. Поэтому неудивительно, что выдуманный Крейслер в «Воззрениях кота Мурра» отказывается от административной должности, отдавая предпочтение искусству, музыке и, в конце концов, безумию. Возможно, не является совпадением и тот факт, что Гофман, автор «Кота Мурра», днем был прилежным бюрократом в Берлине, а ночью предавался декадентским развлечениям: он умер в 1822 году от алкоголизма и сифилиса; ему было 46. Как у Фауста Гёте, в груди Гофмана обитали две души.

Напряжение между романтиками и Эрнстом Августом было очевидным и печально известным. Профессора Гёттингенского университета также были государственными служащими. Они перечисляются в Ганноверской книге с громкими титулами и медалями, которые получили за гражданскую службу, – судебный советник, тайный советник, церковный советник, рыцарь Королевского Гвельфского ордена и так далее. Взойдя на престол в 1837 году, Эрнст Август потребовал, чтобы профессора как государственные служащие давали ему клятву верности. Семеро, в том числе братья Якоб и Вильгельм Гримм, отказались на том основании, что они считали его недавнее упразднение конституции незаконным. Эрнст Август тут же уволил их и отправил в изгнание. Он отмахивался от критики, отмечая, что профессора вообще преданностью не отличаются: «Как проститутки и танцовщицы, они идут за деньгами» [12].

Как выяснилось, Гёттингенская семерка и правда шла за деньгами – и вскоре нашла работу в других университетах: Берлинский университет принял Гриммов, а Лейпцигский – почти всех остальных. Тем не менее их изгнание вызвало резонанс в Германском союзе и даже за его пределами. Даже в далекой Трансильвании было известно дело Гёттингенской семерки, о нем писали статьи – дело виделось борьбой конституционализма и королевских реакционных сил. Прусская пресса была более осторожной. Не умаляя академический вклад уволенных профессоров, еженедельник «Берлинская политика» (Berliner Politisches Wochenblatt) напомнил читателям о долге гражданских служащих, на которых покоился порядок и эффективность королевского правления. У еженедельника был повод осторожничать, потому что прусский король тоже увольнял и «отпускал» с должности многих «проблемных» академиков [13].

Якоб и Вильгельм Гриммы больше всего известны сказками, но их «Детские и семейные сказки» (нем. Kinder- und Hausmärchen), изданные в 1812 году и переизданные множество раз, были глубоким академическим трудом. Третий том второго расширенного издания 1819 года полностью посвящен комментариям и приложениям. Это был «Гарри Поттер» наоборот – если те книги писались для детей и читались взрослыми, то труд братьев Гримм предназначался для взрослых академиков, но привлек внимание юных читателей. Братья Гримм отреагировали на спрос и опубликовали издания «для младших», в котором изменили некоторые истории – так, Рапунцель не беременеет от принца, короли не женятся на своих дочках, кровати появляются в сюжете только после того, как пара заключает брак. Но, зная интерес детей ко всему жуткому, Гриммы оставили сцены, где злая королева была вынуждена плясать в раскаленных железных башмаках, пока не умрет, где голубки выклевывают глаза и где маленьких детей съедают на обед [14].

Братья Гримм взяли за основу идею Гердера, что общие язык и культура составляют фундамент нации. Они считали, что народные сказки воплощают ментальную архитектуру народа и выражают коллективное мышление, передаваемое от поколения к поколению. Но если в прошлом коллекционеры народных сказок спокойно повторяли то, что слышали, Гриммы копнули глубже и применили современные методы критики источников, добавления сносок и внедрения перекрестных ссылок на более древние мифы, на которых, как они считали, основывалась немецкая культура и идентичность. Это был политический проект, нацеленный на образование немцев – показать им, кто они, привить им чувство немецкого единения и государственности. Таким образом, помимо народных сказок, Якоб Гримм (более продуктивный брат) изучал и печатал средневековые кодексы, собирал средневековые песни и песни трубадуров, а также рассматривал – в трех томах – влияние леса на немецкий характер.

В 1780 году Фридрих Великий поносил немецкий язык, называл его «полуварварским», «неуклюжим» и «грубым». Иоганн Вольфганг фон Гёте (1749–1832) спас немецкий язык от злословия, продемонстрировав его гибкость не только в качестве литературного средства, но и в качестве средства коммуникации научных исследований. Философ Иммануил Кант похожим образом продемонстрировал возможности немецкого, описав на нем явления метафизики. Якоб и Вильгельм Гриммы шли дальше, раскапывая корни немецкого языка. Как и «Оксфордский словарь английского языка», «Немецкий словарь» (Deutsche Wörterbuch) братьев Гримм не просто объяснял значение того или иного слова, но и указывал его происхождение; например, только одному слову Geist (дух) было посвящено 100 страниц. Братья предчувствовали, что это предприятие займет не меньше десятка лет и шести томов. Но работа только над первым томом заняла 16 лет. А 32-й том, заканчивающийся словом Zypressenzweig (ветка дерева кипариса), был опубликован лишь в 1961 году, век спустя после смерти Вильгельма и Якоба. Полное собрание, включающее 320 тысяч записей, весит целых 84 килограмма.

В Центральной Европе движение романтизма крутилось вокруг языка. Он виделся не только способом передачи эмоций, но и способом для индивида сосуществовать в обществе с другими. Через изучение происхождения слов, манеры их принятия и адаптации глазу открывались «кирпичики» этого общества. Общество определялось языком, который оно использовало, а лингвистическое сообщество было нацией, которая для романтиков была самым естественным объединением, ибо она основывалась на первичном акте речи. Язык со временем развивался, так что выращенная им нация была не только лингвистическим сообществом, но и историческим. Подобно глаголам и существительным, развалины и древние леса также являлись частью культурного ландшафта, на фоне которого развивалась нация. Так, когда художник-романтик вроде Каспара Давида Фридриха (1774–1840) изображал расщепленный грозой дуб, разрушенную церковь или крест на жутком холме, он пытался не только запечатлеть сцену из жизни или даже коммуницировать эмоцию, но и пролить свет на душу нации.

Кот Мурр немного в этом разбирался. На чердаке хозяина Мурр размышлял над взаимоотношениями языков, стремясь доказать, что кошачий и собачий языки являются «суть ветви единого древа, а потому одаренные высоким умом кот и пудель вполне могут понимать друг друга». Чтобы доказать общность языка, Мурр изучал лингвистические свойства животных звуков с целью выявить их общие корни – «вау-вау, мяу-мяу, гав-гав, ау-вау, корр-курр, птси-пшрцы и так далее». Но мир кота Мурра в сонном Зигхартсвейлере не мог существовать вечно. Логика лингвистического сообщества и нации языка подводила к идее широкого государства, объединяющего всех носителей одного языка. Мелкие княжества Германского союза должны были уступить дорогу новой объединенной Германии; так пропал не только вымышленный Зигхартсвейлер, но и Ганновер, построенный Эрнстом Августом. Революции 1848 года были финальной репетицией перед наступлением следующей фазы в истории Центральной Европы.