С 1792 по 1815 год Центральная Европа находилась в непрерывном состоянии войны. В 1803 году Французские революционные войны превратились в Наполеоновские войны. Но конфликты в Центральной Европе продолжались непрерывно. Британия была самым стойким противником Франции и Наполеона, ведя практически непрерывные войны с 1793 по 1815 год. Но войны Британии были в основном морскими. На протяжении 14 лет войска Габсбургов сталкивались с французскими войсками на суше, принимая на себя основной удар Наполеона и Франции. Терпя одно поражение за другим, Габсбурги в Вене лишались и территории, и статуса. Самый тяжелый период настал в 1806 году, когда Франц II, император Священной Римской империи (годы правления 1792–1835), поклонился Наполеону и объявил о распаде империи. Объявление о его отказе от престола перечислило титулы Франца, в том числе «Вечный увеличитель Империи», который принадлежал монарху с XIII века.

Двумя годами ранее, в 1804 году, Франц провозгласил себя императором Австрии, в надежде составить конкуренцию Наполеону и его новому титулу – император Франции. Таким образом, несмотря на разрушение Священной Римской империи, Франц по-прежнему оставался Францем I, императором Австрии. Но эта хитрая уловка – манипуляция титулом – не имела ровно никакого значения в новом веке. Габсбургские владения в Центральной Европе отбирали, а по милости Наполеона – еще и разменивали и передавали. Между 1797 и 1809 годами Габсбургов лишили владений в Нижних землях и Италии, а затем по очереди Тироля, большей части Хорватии и адриатического побережья, кусков Польши, которые Габсбурги ранее выиграли при разделении. Более того, между 1792 и 1815 годами Габсбурги потеряли огромное количество солдат в борьбе с французами – целых 500 тысяч.

Истощенный в военном плане Франц I заключил мир с Наполеоном в 1809 году, отдав ему свою старшую дочь как новую невесту и императрицу и послав войска для поддержки вторжения французов в Россию в 1812 году. То, что Франц так долго держался против Наполеона, довольно необычно. Король Пруссии Фридрих Вильгельм II (годы правления 1786–1797) заключил мир с Францией еще в 1795 году. Когда его наследник Фридрих Вильгельм III (годы правления 1787–1840) в 1806 году решил вернуться в бой, прусская армия была уничтожена практически мгновенно. Настал черед Пруссии лишиться территории. Половину Пруссии Наполеон отдал своим союзникам, в том числе и те территории, которые она ранее отняла у Польши. А вот правители Баварии и Вюртемберга довольно быстро смирились с Наполеоном, выдав своих дочерей за приемного сына и брата Наполеона соответственно; в обмен на это Наполеон вручил им кусок бывшей австрийской территории.

То, что произошло через 20 лет после 1792 года, было не просто войной, в которой столкнулись армии, – там столкнулись идеи. За этот период Франция успела превратиться из конституционной монархии в республику и революционное якобинство, а затем – в военную диктатуру и империю. Но некоторые идеи оставались неизменными: гражданство, конституционное правительство и национальный суверенитет, на благо которого – по его же словам – всегда и трудился Наполеон. Французское правительство рутинно порочило все три этих пункта, но видение и стремление не менялось: это было современное, правовое государство, с гражданами, а не подданными. Это была мощная идеологическая смесь, бросающая вызов всем «старым режимам» Европы.

В Центральной Европе реакция была такой же – подавление прессы и всего, что хоть как-то пахло радикализмом, революцией и переменами. Новая волна цензуры в габсбургских владениях захватила «Путешествие Гулливера» Джонатана Свифта и «Путешествие Пилигрима» Джона Беньяна. В Пруссии Фридрих Вильгельм III ввел гениальную идею – лишение типографов знака авторского права, если те напечатают что-то, что можно счесть подрывным, то есть угрожая бизнесу уничтожением. Другой мишенью стали тайные сообщества. Еще в 1793 году масонство было попросту запрещено в Габсбургских землях и Ганновере, однако оно продолжило существовать под прикрытием книжных клубов и джентльменских обществ. В других местах государства закрывали глаза на масонство, поскольку слишком много чиновников были в нем замешаны, вместо этого нацелившись на братства, чтобы их проделки не развращали умы будущих чиновников.

Очевидно, плелись какие-то интриги. Несколько австрийских и венгерских радикалов, или «якобинцев», вышли на связь с французами, но большинство занимались написанием манифестов и вульгарных частушек, которыми обменивались в узких кругах:

Люди – не свертки бумаги, они могут сами за себя думать.

Не выучишься хорошим манерам – повесят, как хамло.

К гильотине, кровь за кровь.

Будь тут у нас гильотина – многим богачам пришлось бы несладко.

Один из самых ранних заговоров, обнаруженный полицией, заключался в якобы распространении прокламаций «сотней тысяч специально тренированных собак», но власти не восприняли эту угрозу всерьез. Для другого заговора строилась военная машина из шипов, водруженных на шпиндель, чтобы крестьяне могли защищаться от нападений. Поскольку у заговорщиков не было никаких связей с провинцией, эту машину так и не соорудили и не протестировали. Была одна казнь в Вене и семь в Венгрии. Большинство судимых либо признали невиновными, либо помиловали. Длинные сроки тюремного заключения оставшимся вскоре были признаны несправедливыми и смягчены. В Габсбургских землях угроза якобинцев-революционеров была совершенно призрачной [1].

В остальной Центральной Европе ситуация была такой же. После всплеска энтузиазма в первые годы после Французской революции лидеры быстро поумнели. Некоторые были научены горьким опытом. В 1796 году сын пастора на швейцарской границе, одетый с иголочки, поприветствовал прибывающие французские войска речью, восхваляющей республиканские добродетели, – и солдаты тут же «освободили» его от карманных часов, сапог и камзола. В Майнце несколько сотен подстрекателей основали недолговечную революционную республику в 1793 году, но она существовала только пока ее защищала французская армия. Революционеры западного побережья Рейна были громогласны, но малочисленны. Мрачно провозгласив войну против «тиранов всех стран, которые узурпировали права народа», цизрейнские (западная Рейнская область) революционеры мечтали стать сестринской республикой Франции. Наполеон грубым образом разбил эти надежды. Захватив эту территорию, Наполеон разбил западное побережье Рейнланд-Пфальца на префектуры, управляемые из Парижа, наконец аннексировав регион в 1801 году [2].

Французские революционные войны и Наполеоновские войны перекроили карту Европы. Как точно отметил британский премьер-министр Уильям Питт – младший в 1805 году, когда узнал о победе Наполеона при Аустерлице над австрийцами и русскими, «сворачивайте карты, они не понадобятся нам в ближайшие десять лет». (Он также осушил стакан бренди, чтобы успокоить нервы.) В годы после битвы при Аустерлице Нижние земли, северно-западная Германия, включая Гамбург, Бремен и Любек, Тоскана и Папская область, а также юго-западная часть Габсбургской империи (переименованная в Иллирию) стали частями Франции. Далее Наполеон стремился создать кордон послушных государств, в идеале управляемых его родственниками. В других местах – в Швейцарии – он надеялся создать отражение Франции, с централизованными режимами, равноправным гражданством и республиканской конституцией. Инкорпорирование во Францию, государства-клиенты, государства, управляемые диктаторами-родственниками, – все это, надеялся Наполеон, будет держать его ненадежных австрийских, прусских и русских союзников на расстоянии и позволит ему разбираться с Британией [3].

Перестраивая Европу, Наполеон разобрал Центральную Европу на кусочки. На месте Священной Римской империи Наполеон в 1806 году создал Рейнский союз и назначил себя его протектором с умышленно непонятными полномочиями. Но если Священная Римская империя состояла из нескольких сотен княжеств и мелких государств, конфедерация на своей высоте могла похвастаться лишь 35, приобретенными насильственным объединением. Некоторыми из них управляли его родственники. Так, новопровозглашенное Королевство Вестфалии отошло брату Наполеона, Жерому, лодырю и развратнику; Великое герцогство Франкфуртское (после 1813 года) управлялось приемным сыном Наполеона, а его шурин – и затем племянник – управлял новым герцогством Берг. Наполеон также сделал герцогов Баварии, Саксонии и Вюртемберга королями, таким образом больше связывая их с собой – господином их королевских титулов.

Дальше на востоке Наполеон учредил Варшавское герцогство в 1807 году, которое он создал из территории, отнятой у Польши Пруссией при разделении, а потом добавил кусок австрийского Королевства Галиции и Лодомерии. Несмотря на то, что номинально герцогством управляла Саксония, оно было французской сатрапией. Его конституцию сочинил Наполеон – он буквально надиктовал ее и, если верить свидетельствам, так быстро, что король Саксонии едва за ним поспевал. Польский политик Адам Чарторыйский, в те годы – подданный императора (царя) Александра I, представлял, что герцогство послужит отправной точкой для воссоздания Польши. Но доход Наполеона составляли солдаты, и он конвертировал польские мечты в пушечное мясо. Между 1807 и 1813 годами герцогство передало Наполеону 180 тысяч солдат. Около половины из них погибли во время катастрофического вторжения Наполеона в Россию в 1812 году. Как ни странно, большинство выживших воинов продолжили сражаться на стороне Наполеона даже после его катастрофического поражения в следующем году в битве под Лейпцигом, когда все остальные союзники его покинули [4].

Варшавское герцогство стало молотом и наковальней, между которыми оказался зажат Наполеон. Он хотел усеять Центральную Европу современными, конституционными государствами, жители которых были не подданными, а гражданами. Так что вместе с конституцией герцогство получило Кодекс Наполеона, имеющий полное юридическое равенство и стремящийся своей 2281 статьей разрешить все судебные тяжбы. То же самое он проделывал в Рейнском союзе, рекламируя свои амбиции сделать кодекс «общим правом европейской конфедерации государств <…> одной из величайших юридических реформ, последствия которой для морали, торговли, языка, и так далее, невозможно даже вообразить». Но на самом деле большинство членов союза либо не сумели принять этот кодекс, либо внедрили его лишь частично. Тем не менее «рекламная кампания» Наполеона с его кодексом типизирует его цель выковать новую империю, привязанную к Франции не только силой, но и одними и теми же ценностями [5].

Но в то же время Наполеон хотел солдат, и его империя, как ее традиционно описывают, была empire de recrutement – империей рекрутерства. Войсками Наполеона снабжало не только Варшавское герцогство. Рейнский союз тоже этим занимался – к 1809 году они поставили около 100 тысяч солдат. В кампании 1812 года против России почти четверть наполеоновской армии, состоящей из 600 тысяч воинов, составляли солдаты из Рейнского союза, Австрийской империи и Пруссии; более половины его коней также были куплены или вывезены из союза или Варшавского герцогства. Наполеон также ожидал, что союзники будут размещать у себя французских солдат, кормить их, снабжать его армию и платить дань в виде налогов [6].

Рекрутерство Наполеона коснулось и поэтов, драматургов и писателей Центральной Европы – он пытался рекрутировать их как от имени Франции, так и от своего. Он соблазнял их возможностью построить успешную карьеру в новом суперуниверситете, который он якобы собирался учредить либо в Касселе, либо в Йене – в зависимости от того, кого он пытался уговорить в тот момент. Молодому исследователю литературы Якобу Гримму он предложил должность главного библиотекаря Вестфалии – и Гримм согласился. Историку и биографу Фридриха II Прусского Иоганну Мюллеру он предложил должность госсекретаря Вестфалии – в надежде, что Мюллер напишет не менее подробный труд, посвященный его собственной жизни, – и Мюллер согласился на эту работу, но скоропостижно скончался прежде, чем успел вступить в должность. Композитору Бетховену он радушно предложил должность «министра музыки» Вестфалии, но Бетховен получил более выгодное предложение и остался в Вене. Драматург, поэт и писатель Иоганн Вольфганг фон Гёте сдался без боя. Его пригласили появиться перед Наполеоном в 1808 году, и Гёте был чрезвычайно польщен, когда император процитировал одну из его книг. На протяжении всей оставшейся жизни Гёте восхвалял гений Наполеона.

Империя Наполеона также была и империей мародерства. Французские солдаты грабили всех и вся, куда бы они ни пришли. Известно, что французский губернатор Брауншвейга угощал приехавших к нему немецких высокопоставленных лиц, подавая еду на украденной у них же посуде. В остальных местах французы проводили инвентаризацию произведений искусства в дворцах, церквях и старых королевских коллекциях, отбирая самое лучшее для парижского Лувра, который в 1802 году был переименован в Музей Наполеона (Musée Napoléon). Небольшие предметы, в то время описанные как «очаровательные мелочи» (petits objets charmants), часто использовались для украшения нарядов и покоев императрицы Жозефины (первой жены Наполеона). Герцог Брауншвейга лишился 78 картин, включая Рафаэля, Тициана, Рембрандта и ван Дейка, а император Франц I – более 400. Наполеон даже снял с базилики Святого Марка в Венеции четырех бронзовых лошадей, которых впоследствии установил на самый верх изначально деревянной Триумфальной арки в Париже. (Они были возвращены в Венецию в 1815 году.) [7]

Наполеон знал, что компромиссы и уступки необходимы для тех ресурсов, которые соответствовали его амбициям. Так что, когда швейцарцы взбунтовались против централизованной Гельветической республики, которую Наполеон учредил «для них» в 1798 году, он пошел на уступки – опубликовал пять конституций подряд, надеясь, что швейцарцы его примут. Его попытки были тщетны. Австрийская и русская армии прибыли, чтобы помочь отбиться от французов, и русский генерал Корсаков в 1799 году разбил лагерь под Цюрихом – это самая дальняя западная точка, куда до того момента продвигалась русская армия. Призвав швейцарских лидеров в Париж в 1803 году, Наполеон обратился к ним как корсиканец, «рожденный в стране гор и понимающий, как мыслит горный народ», и предложил им составить собственную конституцию. Они, недолго думая, восстановили прежнюю конфедерацию, на что Наполеон согласился – ему был нужен проход через Альпы, безопасный, без швейцарских мародеров [8].

Наполеон считал разумным культивировать не только симпатию к Франции, но и самих французов. Лабораторией этого эксперимента стала Вестфалия. Состоящая из частей Пруссии, Ганновера, Брауншвейга, Гессе и сборной солянки других мелких территорий, она разделялась не только прежними союзами, но и правовыми обычаями, валютой, единицами измерения, социальными структурами и даже речью, поскольку разнообразные диалекты зачастую были совершенно непонятными, и люди не понимали друг друга. Даже название королевства было неверным – заимствованием от герцогства, ранее принадлежавшего архиепископу Кёльна, в пять раз меньше королевства. Как недавно объяснил один историк, «это как если бы другое государство завоевало Соединенные Штаты и объединило некоторые территории Нью-Джерси, Нью-Йорка, Огайо и Пенсильвании в новый государственный регион и назвало его Королевством Чесапик» [9].

Наполеон собирался учредить в Вестфалии французские законы, французскую систему образования и систему мер, валюту, французский стиль управления с государственным советом, номинальным парламентом и назначаемыми из центра префектами, а также обязать детей учить французский язык в школах. Один французский министр снисходительно объяснял немецкому профессору в новой Вестфалии: «Вы будете вынуждены говорить по-французски, и, на мой взгляд, это обязательство является методом развития науки и филологии в Германии». Наполеон же выразился более дипломатично, провозглашая, что «все гениальные люди, все, кто получил признание в республике ученых, – французы, вне зависимости от того, в какой стране они родились» [10]. Наполеон был слишком хитрым, чтобы устраивать полную галлизацию в Вестфалии, и не насаждал ее даже внутри исторических границ Франции, по-прежнему допуская начальное образование на бретонском и немецком. Так, государственная газета Вестфалии, «Вестфальский монитор» (Le Moniteur westphalien), и дальше публиковалась на двух языках, и судебные дела также велись на двух языках при помощи переводчиков. В разговорной речи вестфальцы часто использовали французские слова, но применяли к ним правила немецкой грамматики и словообразования. Дабы облегчить обмен мнениями, один предприимчивый ученый опубликовал «Словарь для объяснения и выражения на немецком иностранных фраз, перенятых в нашем языке». Словарь подтверждает, что то, с чем вестфальцы сталкивались каждый день, вовсе не было французским – это был язык-бастард: dejeuniren – завтракать; monotonisch – монотонный; mensurabilitaet – измеримость и так далее. Невероятным образом королевский альманах, что-то вроде официального сборника «Кто есть кто», был опубликован только на немецком – на самом деле иначе и быть не могло, ведь почти все вестфальские гражданские служащие поголовно были немецкоговорящими [11].

Пример Иллирийских провинций еще ярче демонстрирует гибкость Наполеона и относительно государственных границ, и относительно языка, на котором говорят его подданные. Иллирийские провинции, основанные в 1809 году, были вторым «Королевством Чесапик». Они состояли из Далмацкого приморья, которое раньше находилось под властью Венеции; Крайны – некогда австрийских владений; Триеста вместе с кусочками Тироля и Каринтии; частей Габсбургской «военной границы»; и всей Хорватии к западу от Загреба – ранее эта территория принадлежала венгерской короне. Иллирийские провинции были созданы, чтобы Франция заполучила контроль над торговлей в северном Адриатическом море, но это новое политическое создание было пестрым стеганым полотном из разнообразных территорий, сшитым, чтобы составить единое государство длиной почти в 800 километров. И она находилась далеко от Франции: письмо из Парижа в Дубровник могло идти 20 дней, и это летом, тогда как из Парижа в Милан письмо шло всего 3–4 дня [12].

Тем не менее к Иллирийским провинциям относились как к части Франции. Они управлялись интендантами, которые отчитывались перед губернатором, и были разделены на провинции и регионы, а все крупные решения принимались в Париже. Была введена французская валюта, что неминуемо привело к распространению фальшивых банкнот, ведь эти купюры были мало знакомы местному населению. А французские представления о гражданстве и равенстве перед законом привели к упразднению привилегий дворянства, упразднению цеховых монополий и упразднению законной дискриминации против евреев. В 1811 году Наполеон распространил вакцинацию от оспы по провинциям, включая их в программу, которая работала во Франции уже почти 10 лет. Также он оставил на месте кордон карантинных лагерей, фумигационные камеры и уксусные ванны, установленные вдоль «военной границы», – они были первой линией обороны Центральной Европы от стремительно продвигающихся на запад эпидемий из Османской империи [13].

Несмотря на то, что провинции являлись частью городской Франции, то есть административно и юридически были такими же французскими, как Руан или Бордо, не было предпринято никаких попыток сделать французов из иллирийцев. Итальянский и немецкий и дальше считались официальными языками. Только на плацу единственным приемлемым языком был французский. Наполеон также постановил, что должен выпускаться еженедельный дайджест на итальянском и хорватском языках. Издающийся в Задаре в 1806–1810 годах, Il Regio Dalmata – Kraglski Dalmatin («Королевский далмат») был первой газетой, опубликованной на том, что позже будет признано хорватским языком, но в те годы называлось далматским. После 1810 года «Королевский далмат» был заменен Télégraphe Officiel («Официальным телеграфом»), который печатался в Любляне в Крайне на четырех языках: французском, итальянском, немецком и далматском. Однако то, что было написано на далматском, не покрывало огромное разнообразие славянских диалектов и языков, на которых говорили в Иллирийских провинциях, но это едва ли имело значение: примерно 80–90 % населения страны были безграмотными [14].

В погоне за эффективностью назначенный Наполеоном губернатор Иллирийских провинций, Огюст де Мармон, пошел еще дальше. Было важно, чтобы суды действовали адекватно, чтобы все приказы были ясны. Так что он приказал привести славянский язык, на котором говорили на севере Иллирийских провинций, к единому стандарту, чтобы он перестал быть тем, что современные лингвисты называют «диалектным континуумом» разнообразных идиом и жаргонных слов. Таким образом, в то время как языком инструкции в большинстве средних школ был французский, преподавание в начальных школах продолжалось на местном языке, который теперь подлежал кодификации. Высшее образование на французском стало доступно позже, в новом лицее в Любляне, построенном по подобию учрежденного Наполеоном Императорского университета, который, к слову, им и управлял. Внедрение грамотности было первым шагом в создании граждан, а внедрение французской культуры – вторым.

Священник и учитель Валентин Водник (1758–1819) с воодушевлением принял проект лингвистической кодификации. Заручившись поддержкой Мармона, Водник стал публиковать языковые учебники и экземпляры достойного стиля. Чтобы продемонстрировать универсальность языка, он даже написал книгу рецептов, справочник для повитух и оду Наполеону, в последней подражая римскому поэту Горацию. Водник называл язык, на котором писал, карниольским (Крайна = Карниола), он считал его практически аналогом «Славы герцогства Карниолы» Вальвазора – что-то небольшое и провинциальное, достойное похвалы. После поражения Наполеона Водника признали коллаборационистом и в 1815 году вынудили отойти от дел. Но его наследие пережило проверку историей – он сделал вклад в процветающую литературу первой половины XIX века, которая сначала была известна как карниольская, а позже – словенская.

Работа Водника выражает типичный для того времени новый интерес к языку как маркеру идентичности и эмблемы, демонстрирующей отдельный народ. Во всей Центральной Европе ученые все больше и больше внимали влиятельному немецкому философу Иоганну Готтфриду Гердеру (1744–1803), который в последние десятилетия XVIII века утверждал и учил, что общий язык и общие культурные традиции служат основой национальных сообществ. Как говорил Гердер, «есть ли у нации нечто более ценное, чем язык ее отцов? В нем заключается целый мир традиций, истории, религии, принципов существования; в нем – ее душа и сердце». Для Гердера нация, построенная на языке и свободно выражающая душу в искусстве и литературе, была естественной и противопоставлялась государству-машине, которую он считал искусственным созданием, давящим все на своем пути, превращая все в смертельную одинаковость [15].

Видение Гердера вдохновляло филологов, антикваров и историков Центральной Европы на поиски старых рукописей, содержащих ранние образцы так называемого национального языка и первой литературы на нем. Так что в Крайне поднялся большой шум, когда в 1807 году ученые обнаружили в придворной библиотеке в Мюнхене четыре пергамента X века, на которых были фразы, написанные на, вероятно, раннекарниольском – или его подобии. Другие ученые, работавшие в Любляне и Крайне, отталкивались от исследований Водника, собирали стихи и баллады, которые затем опубликовали в пятитомнике «Карниольская пчела» (Kranjska čbelica, 1830–1848) [16]. Карниольские ученые были трудолюбивыми, но едва ли исключительными. Пока Священная Римская империя приближалась к распаду, немецкие антиквары публиковали недавно обнаруженные биографии Карла Великого, который основал империю тысячу лет назад. Их подход к новым немецким королям, герцогам и французским «посаженным» правителям, которые были членами Рейнского союза, был продуманным и очевидным. Они также редактировали средневековые труды, такие как «Песнь о Нибелунгах» и «Тристан и Изольда», которые ранее считались низкосортным литературным продуктом, теперь рекламируя их как немецкий эквивалент «Илиады» Гомера – позднее в цикле «Кольцо нибелунга» Рихард Вагнер вывел их как примеры немецкого культурного достояния. Но дело было не только в литературной ценности. Как объяснил первый редактор «Песни о Нибелунгах», поэма также утешала «немецкую душу» и была «настоящим приободрением в самый постыдный период для отечества, и громким обещанием возвращения немецкого суверенитета» [17].

Если в эпосах чего-то не хватало, ученые это добавляли, сочиняли длинные поэмы, часто – в архаическом стиле, имитируя артуровские романсы или слог античных авторов. «Поэмы Оссиана» Джеймса Макферсона – потрясающий сборник конца XVIII века средневековых ирландских и шотландских кельтских поэм, с огромным количеством выдуманных элементов; «Оссиан» вдохновил множество подражателей – появилось множество подобных подделок. Некоторые были сделаны весьма достойно, как, например, рукописи, сочиненные Вацлавом Ханкой, опубликованные соблазнительными отрывками в Праге в 1817 году – якобы фрагменты чешских песен XIII века. Другие были откровенно слабыми, как трансильванская «Чикская хроника» (Csíki Krónika), которая якобы демонстрировала прямую линию происхождения венгров Восточных Карпат от гуннов Аттилы. Однако ученые и фальсификаторы все играли в одну игру – обнаружить, вообразить и изобрести чистый язык, историческое наследие и литературную традицию, вокруг которых мог бы собраться народ и увенчать себя именем нации.

Наполеон этому содействовал. В Польше, Вестфалии и Иллирийских провинциях он либо эксплуатировал национальные чувства, либо пытался манипулировать новыми идентичностями, чтобы культивировать любовь к Франции, чтобы повысить эффективность правительства и чтобы получить войско, на которое могла бы положиться его империя. Наполеоном восхищались во всех уголках Центральной Европы, и его поклонники с распростертыми объятиями встречали его разрушение «старого порядка» и его обещания объединить континент под эгидой свободы, законности и гражданства. Но большинство не переносило его воинственности, разрушительности, диктаторских замашек. Всего за несколько месяцев немецкий композитор Бетховен прошел путь от поклонения до ненависти: в 1803 году он посвятил Наполеону «Симфонию № 3», также известную как «Героическая», а в 1804 году стер это посвящение из-за отвращения, вызванного тем, что Наполеон провозгласил себя императором.

Нациям сложно собираться вместе под единой идентичностью, потому что критерий принадлежности всегда будет оспариваться. Куда проще сказать, чем нация не является: так немцы узнали от Наполеона, что они – полная противоположность французов. Патриота Эрнста Морица Арндта глубоко впечатлил вид разрушенного замка на берегу Рейна – замок был уничтожен французскими пушками. В его знаменитом гимне «Где немецкое отечество?» Арндт сам отвечает на этот вопрос:

Другие были не менее страстными, отвергая унижения, которые немецкий народ претерпел от Наполеона, и предсказывая нравственное возрождение, в результате которого павшая Священная Римская империя будет заменена новым немецким государством, которое будет властвовать над Европой. Словно чтобы утвердить, что они – не французы, немцы стали давать новые названия городам, заменяя якобы женственную французскую или латинскую букву C более сильной, более немецкой K – так Coblenz (Кобленц) и Cassel (Кассель) стали Koblenz и Kassel, а Cöln (Кёльн) превратился в Köln (на французском – Cologne) и так далее. Немецкие патриоты также стали перестраивать свои города, избрав стиль высокой готики в качестве лучшего представителя немецкой архитектурной традиции. За образец был взят роскошный собор на Рейне в Страсбурге, который Людовик XIV отвоевал у Священной Римской империи в 1681 году – соответственно, место сосредоточения немецкой ностальгии [18].

Наполеон подарил Центральной Европе набор связанных между собой идей о гражданине и государстве. Порядок привилегий должен был смениться обществом заслуг – это просто так сложилось, что родственники Наполеона заслуживали свои должности больше всех. Подданные должны превратиться в граждан, каждый из которых был бы оснащен вещмешком прав и защищен в своих ежедневних стычках силой закона, представленного в массивном правовом кодексе. Граждане также должны были участвовать в политическом процессе – пусть во французской практике это подразумевало нечестные плебисциты, на которых отказ от участия в голосовании считался как голос «за». Будущий прусский канцлер Карл Август фон Гарденберг видел потенциал этих идей: они были «настолько великими и общеизвестными, что государства, не желающие их принять, должны либо быть насильно вынужденными их принять, либо ждать собственного падения» [19].

Отделенные от их французского и наполеоновского происхождения, идеи, которые продвигал Наполеон, впоследствии станут либерализмом, центральная идея которого – идея свободного гражданина и прав, которые автоматически принадлежат индивидам, а не являются дарами от правительства. Либерализм в обязательном порядке включал идеи конституционализма и правопорядка и противостоял цензуре как посягательству на право гражданина выбирать, что ему читать. Но Наполеон также дал современному национализму сорваться с цепи в Центральной Европе. В некоторых местах он осознанно делал это собственными руками, манипулируя идентичностью с целью привить верность ему самому и прокормить его империю рекрутства. В других регионах его влияние было косвенным и непреднамеренным; тем не менее оно спровоцировало всплеск «национальных чувств», вызванных пережитыми унижениями. Наполеон выпустил на свободу джиннов национализма и либерализма в Центральной Европе, но их, в отличие от Наполеона, нельзя было подвергнуть изгнанию. В век, последовавший за поражением Наполеона при Ватерлоо и его изгнанием на отдаленный остров Святой Елены в 1815 году, они разорвали Центральную Европу на части. Центральная Европа переживала то, что переживала Польша, и ее карте предстояло претерпеть значительные изменения.