Речь Посполитая – соединенные Королевство Польши и Великое княжество Литвы – не шла в ногу со временем. К XVIII веку все государства Центральной Европы значительно увеличили свои армейские и бюрократические аппараты. Правительство дисциплинировало дворянство, вынуждая его представителей выходить на гражданскую службу, укрощало парламенты, исключало многие препятствия, стоящие на пути хорошего управления. Почти повсюду законодательство теперь принималось посредством указов, а не соглашения с привилегированными орденами. Французский философ Монтескьё (1689–1755) четко это видел. Во всей Европе, объяснял он, «посредники власти» (pouvoirs intermédiaires), которые ранее держали правительства в узде и поддерживали дух свободы, были либо упразднены, либо лишены значительной доли авторитета. Отсутствие должной оппозиции со стороны дворянства, городских магистратов и духовенства вело к развитию деспотизма в монархии.

В Польше и Литве Монтескьё видел исключение из этого правила. Объединенное государство сохранило историческую конституцию, пришедшую из Средних веков, причем без изменений, до такой степени, что она «давала четкое представление о Европе былых дней». Монтескьё демонстрировал это в первую очередь на примере общих условий жизни и угнетения крестьян землевладельцами, но (как также отметил Монтескьё) их общественные институты тоже были пережитком прошлого. Из всей Центральной Европы лишь в Польше и Литве дворянские семьи оставались у власти. Их привилегии, полученные в XV–XVI веках, не только сохранились в том же виде, но даже расширились. Как и власти сейма, где доминировало дворянство. Как любили объяснять их представители, они жили в «шляхетской демократии», и причем уже много веков [1].

В 1570-х годах сейм набрал много полномочий благодаря Генриковым артикулам, контролируя и политику, и, с помощью права выбора, то, кто должен стать монархом. Выборные сеймы, часто посещаемые десятками тысяч шляхтичей, просуществовали в Польше и Литве вплоть до XVII–XVIII веков. Каждый раз, как шляхтичи собирались, чтобы избрать правителя, их помощники составляли новые условия, которые должен будет выполнять победивший кандидат: выделять из собственной казны стипендию на обучение дворянских детей за границей; восстанавливать пограничные крепости; платить за балтийский флот и так далее. Однако сейм существовал в постоянном страхе, что монарх воспользуется теми правами, что у него еще остались, и установит автократию. Поэтому сейм ограничил авторитет правителя – лишил его налогов, армии и возможности иметь внешнюю политику (назначать постоянного посла в другие государства).

Однако, лишив власти короля, сейм показал, что не способен самостоятельно этой властью управлять. Заседания сейма всегда проводились в полном хаосе. Было достаточно вето одного-единственного депутата, чтобы положить конец законопроекту, одобренному сеймом, и вето обычно накладывалось в устной форме, когда депутат во время собрания кричал: «Не позволяю!» (Nie poswalam!) На самом деле ему даже не надо было присутствовать на собрании, можно было просто предоставить протест в письменном виде. С первого использования вето в 1652 году и до конца существования независимой Речи Посполитой в 1759 году 2/3 всех заседаний сейма были либо сорваны с помощью вето, либо саботированы депутатами, которые, злоупотребляя своим правом голоса, затягивали выступления на целый день, чтобы не позволить провести законопроект. На провинциальных собраниях сеймиков депутаты так же часто и с тем же энтузиазмом пользовались правом на вето.

Право на свободное вето (liberum veto) превозносилось польским и литовским дворянством как воплощение их свободы. Как объяснил автор одного популярного трактата, написанного в начале XVIII века: «Право на вето – исключительное право польского дворянства и один из столпов его свободы». Он продолжал: «Если это право устранить, с ним вскоре устранится и сама свобода, и дворянство в своих правах сравняется с дворянством других стран, где монарх имеет абсолютную власть». И это не было абсурдом. Правитель все еще обладал значительной властью и мог организовать поддержку среди дворянства, раздавая высокие чины, участки королевских земель и, что, вероятно, было важнее всего, – ключевые позиции в церкви, которые он мог себе позволить. Многие дворяне опасались, что беспринципный правитель просто купит себе бо́льшую часть сейма. В их глазах вето было инструментом, позволяющим даже одному благодетельному депутату встать на пути у продажного сейма, которым манипулирует злобный монарх [2].

Зарубежные наблюдатели поражались политике Речи Посполитой. Один французский путешественник отлично выразил мнение большинства: «Правительство Польши, его конституция, то, как они проводят выборы и заседания парламента, – все это настолько абсурдно, что это государство не должно выживать». Но невероятным образом оно выживало. Речь Посполитая выдержала Шведский потоп 1650-х годов, когда в ослабленную восстанием Хмельницкого страну вторглись русские, шведские, трансильванские и османские войска. Речь Посполитая пережила и Северную войну (1700–1721), оказавшись между молотом Карла XII (Швецией) и наковальней Петра Великого (Россией) [3].

Шведский потоп, вероятно, лишил королевство и великое княжество четверти или даже трети населения, однако то, чему должно было научить военное поражение, было вскоре позабыто. Речь Посполитая не только выжила, но и поднялась – всего через несколько десятилетий, в 1683 году, король Ян III Собеский и его войско одержали поразительную победу над османскими тюрками под Веной. Для большей части польско-литовского дворянства достижение Собеского оправдывало поддержание статус-кво. Однако они забывали о прямых последствиях кампании Собеского. С недостаточными средствами, выделенными путем голосования сейма, и с устаревшей артиллерией армия Собеского потерпела поражение у стен редута Каменца-Подольского (сейчас – Западная Украина). Сейм не хотел спонсировать армию на более чем 20 тысяч человек или же тратить деньги на новое снаряжение, даже несмотря на то, что все больше соседних государств имело в своем распоряжении армию на 100 и более тысяч хорошо вооруженных солдат.

Рассматривая кандидатуры на пост правителя, сейм отдавал предпочтение зарубежным претендентам. И дело было не только в их огромных взятках, пусть они и играли свою роль. Дворянство было убеждено, что шведский правитель из династии Васа поможет им укрепить, а затем вернуть польские владения в балтийской провинции Ливонии. Преследуя эту цель, три короля из династии Васа, правившие Речью Посполитой с 1587 по 1668 год, втянули королевство и великое княжество в череду катастрофических войн. Однако начиная с конца XVII века зарубежные силы все больше избирали, а не были избранными. Так что после смерти Яна Собеского в 1696 году две враждующие стороны, поддерживаемые одна – Францией, а другая – Габсбургами и Россией, избрали двух разных королей. Кандидат России и Габсбургов, герцог и курфюрст Саксонии, вышел победителем, поскольку первым вошел с армией в Краков и Варшаву, тогда как его французский оппонент отправил флотилию, которая без дела сновала туда-сюда по Балтийскому морю у Гданьска.

Курфюрст Саксонии, в будущем король Август II Сильный (1697–1706, 1709–1733), был великим во всех отношениях, но только не в политике – как видно по приведенным выше датам, во время правления он был свергнут на несколько лет. Август II, который на момент смерти весил 110 килограмм, был достаточно сильным, чтобы голыми руками разорвать подкову на две части. О его щедрости слагали легенды. Своим архитектурным великолепием Дрезден во многом обязан его покровительству, однако Август строил дворцы и в Польше, главным образом вокруг Варшавы. Сексуальный аппетит Августа был не менее великим. Хоть информация о том, что он породил более 300 бастардов, кажется неправдоподобной, у Августа была такая репутация, что в это вполне можно поверить. Он умер после продолжительного запоя, что было вполне типично. Его последними словами было: «Вся моя жизнь была единым непрерывным грехом. Господи, пощади меня» [4].

За смертью Августа II в 1733 году вполне предсказуемо последовало разделение электорального сейма. Поддерживаемый французами Станислав Лещинский, дочь которого была замужем за королем Франции Людовиком XV, собрал наибольшее количество голосов. Но сын и наследник Августа II, Август III, получил поддержку российской императрицы Анны Иоанновны, и количественно ее армия выигрывала. Тем не менее французский флот высадил армию у Гданьска, чтобы придать значимости кандидату Людовика XV. Впервые в истории на поле боя встретились французская и русская армии по разную сторону баррикад, и русская армия одержала победу. Лещинский бежал во Францию, где он (или, скорее, нанятый им автор-аноним) написал невероятно проницательный анализ всех проблем своей родины, порицая на протяжении 300 страниц неверное использование вето, репрессии крестьян и привилегии дворянства.

«Свободный голос» (Głos wolny, 1743) Лещинского был типичным образцом новой и процветающей политической литературы Польши, призывающей к полной реформе институтов страны. Как в 1732 году объяснила группа дворян французскому послу, проблема состояла в том, что слабые Польша и Литва не представляли никакой угрозы и что «в интересах Европы поддерживать настоящую форму власти в Польше, а не то соседние князья попытаются ее присвоить». Так что древняя конституция страны и нарастающее влияние России никем не оспаривались. Русская армия без препятствий прошла на территорию страны, относясь к ее сельской местности, как любят говорить историки, как к «придорожной гостинице». За смертью Августа III в 1763 году последовало неизбежное. Под Варшавой собрались 14 тысяч русских солдат – представителей новой императрицы Екатерины Великой (годы правления 1762–1796); они должны были убедиться, что на престол будет избран кандидат Екатерины, по совместительству ее бывший любовник, граф Станислав Понятовский. Он был, как Екатерина объяснила Фридриху II Прусскому, «пешкой, которая служит нашим общим интересам». А бедняга Станислав питал иллюзии, что однажды женится на Екатерине [5].

После коронации в 1764 году Станислав Понятовский взял себе имя Август, чтобы показать, что он, как великий римский император Цезарь Август, вернет величие свой стране – Речи Посполитой. Его поддерживали многие семьи-магнаты, главным образом Чарторыйские, семья, которая на протяжении предыдущих десятилетий смогла воспользоваться политическим хаосом, чтобы выкроить для себя мелкие княжества со своими маленькими армиями, дипломатами и свитами дворян. Чарторыйские поддерживали попытки проведения реформы нового короля, как и, под давлением Екатерины Великой, религиозные гаранты, которые он давал и православным, и протестантам – рожденная под именем Софии Ангальт-Цербстской, Екатерина выросла лютеранкой и имела влиятельных советников-протестантов [6].

Но для многих дворян это было слишком – они видели в этом двойную угрозу и для католической веры, и для свободы. В 1768 году около 10 тысяч дворян объединились под названием Барская конфедерация и восстали против короля Станислава Понятовского. В этом хаосе в Речи Посполитой вспыхнуло крестьянское восстание, а казаки и православные в польской Украине вновь взялись за набеги и убийства католических и униатских церковнослужителей и евреев. Конфедераты – совершенно гениально – обратились за поддержкой к женевскому философу Жан-Жаку Руссо. Руссо взялся за дело и написал манифест в их поддержку, в котором советовал сохранять «национальные институты, формирующие гений, характер, вкусы и манеры народа», в число которых он включал ослабленную версию вето. Но даже он признался, что «трудно понять, как столь странным образом сооруженное государство смогло продержаться так долго». Как оказалось, держаться ему оставалось недолго [7].

Мария Терезия пережила кровавую бойню, развязавшуюся после ее коронации в 1740 году. После 20 с лишним лет войны она вернула всего лишь кусочек Силезии, но ей удалось сохранить престол. Более того, в 1745 году она все устроила так, чтобы ее муж, Франц I Стефан Лотарингский, был избран императором Священной Римской империи, что сделало ее императрицей. Мария Терезия родила Францу Стефану 13 детей, доживших до взрослого возраста. Благодаря ее стараниям династия Габсбургов, в 1730-х годах близкая к вымиранию, не только ожила, но и (благодаря императорским связям) вернулась в политический центр Центральной Европы. Это было поразительное восстановление.

Но за скромным образом, который она создала, скрывалась хищная натура Марии Терезии. После официального примирения с Фридрихом II Прусским в 1763 году, признав, наконец, потерю Силезии, Мария Терезия принялась за поиски территорий, которые можно было прибрать в качестве компенсации. У Османской империи были хорошие варианты. Некоторые не очень осторожные советники подталкивали ее, подговаривали создать «истинную Римскую империю» посредством аннексии Македонии, Албании и Пелопоннеса, после чего она прославилась бы как «императрица Запада». В итоге планы Марии Терезии отхватить кусок Османской империи принесли меньший приз: 10 тысяч квадратных километров заброшенных лесов на краю Карпат, которые были захвачены австрийскими войсками в 1774 году. Территория, находившаяся между Трансильванией и Польшей, в бывшем турецком княжестве Молдавии, не имела названия, пока не было принято решение использовать польское название – «страна буков», или Буковина, несмотря на то что бо́льшую часть местного населения составляли румыны [8].

Уже в середине 1760-х годов Мария Терезия положила глаз на Польшу и приказала придворным историкам собрать доказательства, что на самом деле Польша по праву принадлежит Венгрии. И на самом деле найти доказательства было довольно просто, поскольку в XV веке венгерские короли «заложили» Польше часть земли, которая сейчас находится в тени Высоких Татр в Словакии. Не считая нужным в это вникать, императрица оккупировала территорию в 1769 году. Используя в качестве оправдания тот факт, что польские войска постоянно переходили границу и попадали на венгерскую территорию, Мария Терезия в 1770 году согласилась на ограждение, демаркирующее границу между Австрией и Польшей, которая совершенно случайно заключала внутри сотню польских деревень и две соляные шахты.

Пруссия также хотела расширить свои владения и присоединить польскую территорию. Историческое герцогство Пруссия было отделено от Бранденбурга полосой территории, в некоторых местах доходившей до 400 километров в ширину. До 1466 года эти земли принадлежали Тевтонскому ордену, но после их поражения рыцари передали свои владения Польше. На протяжении века правители Пруссии строили планы вернуть их, откусывая по форпосту, заставив Фридриха II отметить, что Польшу нужно поедать «как артишок – листик за листиком». Но Россия была более крупным игроком. На протяжении почти всего века Польша с Литвой считались едва ли чем-то больше русского протектората, который русские правители периодически лишали земли. В 1660-х годах ее правители после восстания Хмельницкого захватили польские земли к востоку от Днепра, а также западный берег Киева. Они сражались со Швецией за Ливонию, несмотря на то что герцогство принадлежало Речи Посполитой. Теперь часть Латвии, Курляндия также была провинцией, принадлежавшей Польше, но начиная с 1730-х годов русские правители сами назначали ее герцога, без участия Варшавы [9].

Мария Терезия хотела ускорить события. Она не только отрезала куски польской территории вдоль венгерской границы – было очевидно, что она совершенно не собирается от них отказываться. В феврале 1771 года в своем Потсдамском дворце под Берлином Фридрих с ужасом обнаружил, что габсбургские власти начали выдавать паспорта в зоне оккупации и регистрировать польских чиновников как австрийских подданных. Он написал своему послу в Санкт-Петербург, что теперь все мечты о сохранении Речи Посполитой безнадежны. Мария Терезия хотела оставить себе ее кусок. Было важно, чтобы это никак «не повлияло на баланс власти между Австрией и Пруссией, который важен для меня [Марии Терезии] и входит в интересы России». При этом Мария Терезия настаивала, что преследует исключительно пацифистские цели и что ее не так понимают, но никто ей не верил [10].

Сделка была заключена летом 1772 года, после победы России над повстанческой Барской конфедерацией. Объясняя, что «дух раскола, беспорядка и междоусобицы» сделал Речь Посполитую невозможной для управления, Екатерина Великая, Фридрих II и Мария Терезия вместе забрали больше четверти территории Речи Посполитой – и трети их населения. Они сделали это, как наглым образом объясняли их дипломаты, с целью сохранить гармонию в Польше и Литве и потому что они хорошие соседи. Фридрих II забрал себе коридор между Бранденбургом и Пруссией и переименовал его в Западную Пруссию; Екатерина получила большую часть Восточной Литвы, доходящую до границы с Россией; а Мария Терезия присоединила Львов и Юго-Западную Польшу к Габсбургским землям и дала новой территории архаическое название – Королевство Галиции и Лодомерии [11].

Как ни странно, следующие 20 лет после разделения 1772 года стали золотым веком Польши и Литвы. Процветали литература, искусства, театр. В Варшаве проживало более 200 художников, 70 из которых были тесно связаны с королевским двором. В провинции богатые дворяне заново отстраивали свои дворцы в новомодном палладианском стиле, с колоннами у крыльца – по образцу английских провинциальных поместий. Король Станислав Понятовский, хоть и был марионеткой Екатерины Великой и обо всем сообщал ей в Санкт-Петербург, тем не менее показал себя просвещенным и вдумчивым правителем. Он продвигал университетскую реформу и спонсировал первую польскую газету, «Монитор» (1765–1785). Газета выходила раз в две недели, и ее издания выступали против суеверия, религиозной нетерпимости и того, что называлось новой польской страстью к сплетням и дуэлям.

Король Станислав работал на плачевном фундаменте. В 1740-х годах один польский ученый решил тягаться с новой «Циклопедией» Чеймберса и Encyclopédie Дидро, насчитывающей 17 томов, и опубликовал собственный сборник знаний – «Новые Афины». Он подтверждал существование великанов и единорогов, а вот существование пеликанов отвергал как миф, а вселенную Коперника – как надуманную. Определение лошади в энциклопедии было обескураживающе прямым – «лошадь: какова есть, всем известна». Однако в 1770-х годах идеи Просвещения добрались до скукоженного королевства, разбивая в пух и прах многие домыслы и претензии, а также то самодовольное невежество, которое ранее руководило политикой и уже привело к провалу. Отчасти вдохновленные королем Станиславом, влиятельные дворяне в Польше и Литве наконец увидели политическую, социальную, культурную и экономическую отсталость своей страны и решили, что с этим надо что-то делать [12].

Вся Центральная Европа была поражена Монтескьё. Его «Персидские письма», написанные якобы от лица восторженного посетителя Франции, насмехались над устаревшими институциями, а его трактат «О духе законов» стал главным руководством политической организации. Подобно мольеровскому лавочнику, который 40 лет спустя обнаружил, что говорил прозой, писатели Центральной Европы благодаря Монтескьё узнали, что набор обычаев и законов, на основе которого осуществлялось правление, на самом деле является «конституцией» (хотя они не сразу подобрали подходящий перевод). Однако наиболее убедительным был рецепт свободы Монтескьё:

Но известно уже по опыту веков, что всякий человек, обладающий властью, склонен злоупотреблять ею, и он идет в этом направлении, пока не достигнет положенного ему предела <…> Чтобы не было возможности злоупотреблять властью, необходим такой порядок вещей, при котором различные власти могли бы взаимно сдерживать друг друга («О духе законов», книга 11, глава IV[22]).

Монтескьё работал над трактатом «О духе законов» почти 20 лет, и готовое произведение было абсолютно бессвязным. Но, судя по всему, он утверждал, что во Франции посредническая власть, которой обладают дворяне и суды, сдерживала деспотизм, в то время как в Британии разделение властей между королевской исполнительной, избирательной законодательной и назначаемой судебной сохраняло личную свободу, что ставило Британию конституционно выше античной Римской республики. Монтескьё прекрасно знал, что британская конституция работает не так, но это вписывалось в его схему сбалансированной, или смешанной, конституции и делало его «лекарство» куда более соблазнительным.

Реформисты Речи Посполитой восприняли идеи Монтескьё близко к сердцу. С 1788 по 1792 год новый сейм собирался более 560 раз, и право на вето на этот период было отменено. Шло много разговоров, было произнесено речей и проведено вмешательств не менее 32 тысяч раз. Но король Станислав торопил процесс – он подготовил черновой вариант конституции, а 3 мая 1791 года протолкнул ее вперед во время заседания сейма, на котором по этому особому случаю было огромное количество его сторонников. То, что он дал сейму, – абсолютный Монтескьё, полная адаптация его принципа разделения власти. В конституции объяснялось:

Три раздельные власти будут составлять правительство польской нации согласно данной конституции следующим образом: 1 – законодательная власть сейма; 2 – исполнительная власть короля и совета министров; 3 – судебная власть; в существующих юрисдикциях или в будущих [13].

Конституция 3 мая считается первой современной конституцией в истории Европы и второй во всем мире (после конституции Соединенных Штатов Америки, вступившей в силу в 1789 году). Однако она была не такой революционной, как утверждали Станислав и его сторонники. Помимо Монтескьё, депутаты сейма также жаловали его женевского соперника, Жан-Жака Руссо, говоря о конституции, которая укрепляет нацию и помогает вершить ее волю. Но «польская нация» 1791 года по-прежнему состояла из дворянства, причем из богатейшего, поскольку конституция отняла существующее ранее право бедных дворян голосовать за депутатов сейма. Несмотря на то, что в конституции шла речь о крестьянах, не о крепостных, крепостное право как институт в ней не отменялось. И несмотря на то, что утверждалась религиозная толерантность, в конституции было четко прописано, что выходить из католической веры незаконно и наказуемо (без уточнения, как именно). Чтобы предотвратить иностранное влияние на королевские выборы, было принято решение передавать власть по наследству, но никто не собирался внедрять президентство или билль о правах.

Король Станислав был в восторге от своего достижения. Убежденный, что конституция полностью изменила перспективы Речи Посполитой, он предсказал, что «глаза, что видят Польшу сегодня и будут видеть ее через 30 лет, совершенно ее не узнают». Увы, Станислав оказался прав, но все вышло совсем не так, как он надеялся. В Санкт-Петербурге императрица Екатерина испытывала страхи, что стабильная Речь Посполитая сможет устоять перед защитными объятиями России и что новая конституция – просто прикрытие для подрывных идей, вдохновленных Французской революцией 1789 года. В Берлине тоже возникали опасения. Прусский министр иностранных дел задавался вопросом: «Как нам защитить наше государство от огромной и хорошо управляемой страны?» При активной поддержке Пруссии и с молчаливого согласия нового габсбургского императора Франциска II Екатерина Великая вторглась в Речь Посполитую в 1793 году. Новая конституция была разорвана, было проведено второе разделение, которое лишило королевство и великое герцогство еще 300 тысяч квадратных километров территории. В следующем году Тадеуш Костюшко, ветеран американской Войны за независимость, организовал восстание польской армии и провозгласил крепостных свободными людьми. Размахивая серпами, крестьянский батальон Костюшко одержал неожиданную победу над русскими в битве под Рацлавицами. Троица польских соседей этого не выдержала. Они заставили короля Станислава отказаться от престола и в 1795 году забрали все, что там оставалось; это было третье и последнее разделение [14].

Мнения современников о произошедшем разделились. Шотландский философ Дэвид Юм сравнил соседей Речи Посполитой с «варварами, готами и вандалами», а английский писатель и политик Хорас Уолпол описал разделившие ее власти как «самую наглую шайку грабителей, которая когда-либо существовала». Соотечественник Юма Роберт Бернс вынес собственный вердикт, в его характерном стиле, обвиняя Екатерину Великую («Старушку Кейт») в разрушении Речи Посполитой и унижении короля Станислава:

Даже в Пруссии были писатели, сочувствующие Польше и Литве, которые оплакивали варварское падение государства, утраченные возможности политической реформы и тот факт, что восточная часть страны была отдана русским деспотам. В десятилетия после уничтожения Речи Посполитой в Пруссии возник мелкий литературный жанр, с нежностью оглядывающийся на прошлое, полное ярких костюмов, уличных плясок под скрипку и многолетней жажды свободы [15].

Но большинство комментаторов считали, что Речь Посполитая заслужила эту судьбу. Конституция была в полном бардаке, в стране отсутствовала политическая стабильность, а унижения грубого дворянства были очевидными. «Плачевный режим» – такой вердикт вынес Вольтер, и большинство французов разделяли его мнение, ссылаясь, подобно графу Луи Филиппу де Сегюру, на «рабство крестьян, неспокойную свободу дворянства, восточную роскошь без каких-либо жизненных удобств <…> в сельской местности все еще царят сарматские обычаи <…> невероятный пастиш ушедших веков». Немецкий путешественник и натуралист Георг Форстер согласился, введя термин polnische Wirtschaft, то есть «польская экономика» для широкого обозначения того, что он определял как «неописуемую грязь, леность, пьянство и неряшество». В Польше, объяснял он, даже графини вычесывали у себя вшей на всеобщем обозрении, а джентльмены сморкались прямо в руку. Заголовок одного из памфлетов, опубликованного в 1780 году одновременно на французском и немецком, наглядным образом подводил итоги общественного мнения, сравнивая Польшу с непропорциональной обезьяной: «Орангутан Европы, или Польша как она есть» [16].

Разделение Польши и Литвы было катастрофой для Центральной Европы. В прошлом королевства переходили от одной династии к другой либо завоевывались иностранными правителями. Голодные соседи понемногу покусывали их границы и – время от времени – откусывали целые провинции. Но это был первый случай, когда крупное государство было полностью уничтожено, а карта Центральной Европы – практически полностью перерисована. Будущий британский премьер-министр лорд Палмерстон высказывался откровенно. В своих анонимных работах 1839 года (он тогда был министром иностранных дел) Палмерстон утверждал, что разделения стали виной «самой опасной инновации международного закона Европы, поскольку дали законную санкцию получению посредством физической силы, вопреки закону, пренебрегая правосудием». Как отмечал Палмерстон, больше всего от этого беззакония выиграл Наполеон, продемонстрировавший еще бо́льшую ненависть к уже существующим королевствам, границам и монархам [17].

Палмерстон считал, что Россия, начавшая эту бурю, должна была почувствовать силу ветра на себе – в нее вторгся Наполеон в 1812 году, Москва была разрушена пожаром. Но в долгосрочной перспективе Россия больше всего выиграла от разделений, поскольку получила не только территорию. Ранее правители России направляли свои амбиции на балтийское побережье и османские владения вокруг Черного моря. Убрав Речь Посполитую, они сдвинули границу России почти на 600 километров на запад, и теперь она включала Минск и Вильнюс. Россия стала мощной центральноевропейской державой, а ее значимость в политике – очевидным фактом. После первого разделения Польши и Литвы ирландский политик и философ Эдмунд Берк задал риторический вопрос: «Польша была лишь завтраком, а где же будет обед?» Для России обедом в итоге стала Центральная Европа [18].