В 1701 году в Центральной Европе возникло новое королевство – впервые с тех пор, как Фридрих II перевел Богемию в статус монархии в 1212 году. Этим королевством была Пруссия. 18 января того же года другой Фридрих, маркграф Бранденбурга и герцог Пруссии, короновал себя королем Пруссии в своем зале аудиенций в мрачном Кёнигсбергском замке на балтийском побережье. Эта церемония и ее празднование, вероятно, были самыми дорогими событиями в истории Пруссии. Только для того, чтобы перевезти Фридриха, его семью и свиту из Берлина (столицы Бранденбурга) в Кёнигсберг, потребовались 30 тысяч лошадей и 1800 повозок. Чтобы заплатить за новую корону, Фридрих ввел особый налог для всех своих подданных и потратил на праздник столько, сколько получал за два года. И это была пустая трата денег. Корону не использовали больше ни разу: наследников Фридриха коронации не интересовали, и они их не устраивали. Даже супруга короля Фридриха, коронованная после него, нашла это мероприятие изнурительным – она весь вечер шмыгала носом и похрапывала [1].
Чтобы понять, как Пруссия дошла до такого, много времени не понадобится. В 1525 году великий магистр Тевтонского ордена Альбрехт Гогенцоллерн Бранденбургский принял лютеранство, распустил орден и, чтобы утвердиться в своем политическом положении, признал короля Польши своим господином. Герцог Альбрехт (годы правления 1525–1568) и его потомки переняли в качестве герба черного орла, увенчанного буквой S (в честь правящего тогда короля Сигизмунда I Польского), с короной на шее – чтобы напоминать пруссакам, что они – часть королевства Сигизмунда. Но прусские Гогенцоллерны быстро деградировали и погрязли в безумии. С согласия польского короля правители Бранденбурга, ближайшие наследники династии Гогенцоллернов мужского пола, унаследовали герцогство в 1618 году.
Бранденбург представлял собой сборную солянку из разных территорий. Протянувшийся от Нижнего Рейна до польской границы, он, по словам одного его правителя XV века, «был собран по частям с помощью мелких краж». Однако благодаря искусной дипломатии и манипуляциям со шведами, поляками и французами Бранденбурги вышли из Тридцатилетней войны обладателями второй по величине территории в Священной Римской империи, уступая лишь Габсбургам с Австрией и Богемией. В 1657 году бранденбургский и прусский правитель Фридрих Вильгельм одержал верх над польским королем Яном II Казимиром, заставив признать себя верховным правителем герцогства Пруссии. Но уже его сын совершил следующий логический ход: сменил статус верховного правителя на статус короля в 1701 году. И пусть Фридрих был только прусским монархом, Бранденбург и остальные земли Гогенцоллернов в Центральной Европе с тех пор неофициально назывались Прусским королевством [2].
С 1613 года правители Бранденбурга были кальвинистами, в подчинении которых находились обширные лютеранские территории. Но король Фридрих не отличался кальвинистской экономностью, он строил роскошные дворцы, внутри отделанные позолотой и янтарем, возводил памятники самому себе и преобразил Берлин монументальной архитектурой и мощеными улицами. Его внук, Фридрих II Великий (годы правления 1740–1786), не придавал большого значения его достижениям. Король Фридрих I, по его словам, путал величие с самолюбованием и «так страстно жаждал корону, потому что нуждался в предлоге, чтобы оправдать свою слабость к церемониям и расточительным сумасбродствам» [3].
Наследник короля Фридриха I, Фридрих Вильгельм I (годы правления 1713–1740), также не симпатизировал эксцессам отца, не считая табака и алкоголя, которые он всегда употреблял с большим удовольствием. Придя к власти, король Фридрих Вильгельм быстро избавился от 2/3 королевского штата прислуги, включая королевского шоколатье и нескольких певцов-кастратов. Юный Фридрих Вильгельм сражался в 1709 году против французской армии Людовика XIV в кровопролитной битве при Мальплаке и позже провозгласил, что тот день был самым счастливым в его жизни. Но в роли правителя Фридрих Вильгельм избегал войны как только мог и в то же время в два раза увеличил свое войско, чтобы оно стало четвертым по величине во всей Европе. Уже при жизни известный как «король-сержант» из-за привычки носить сержантскую форму, Фридрих Вильгельм внедрял всевозможные военные инновации – каждодневные парады, стандартизированное оружие, оркестр для поддержания духа солдат. В армии Фридриха Вильгельма военачальники насаждали дисциплину суровыми наказаниями и учили солдат маршировать печатным шагом.
Но у такого шага был смысл – он сразу показывал, идут ли солдаты в ногу. Однако постоянный поиск невероятно крупных гренадеров, которым был одержим Фридрих Вильгельм, оказался бессмысленным, потому что из-за чрезмерного роста такие мужчины часто были небоеспособными и больными. Всего у короля было несколько тысяч таких великанов, которых он лично тренировал и пытался женить на столь же высоких женщинах. Все должны были быть не ниже 188 сантиметров (6 футов и 3 дюйма), но встречались многие ростом до 213 сантиметров (7 футов). Чтобы еще больше подчеркнуть их внешний вид, Фридрих Вильгельм раздал всем митры и, если верить рассказам, намеренно одевал в слишком маленькую для них форму. Рост самого Фридриха Вильгельма при этом составлял всего 160 сантиметров (5 футов и 3 дюйма) [4].
Набор новобранцев был жизненно необходим для усиления прусской армии, однако дело осложнялось необходимостью платить зарплату, да и убедить мужчин пойти на пожизненную службу было непросто. Так, в 1733 году Фридрих Вильгельм отказался от частичного привлечения к службе и перешел к обязательной воинской повинности. Все юноши от 16 до 24 лет призывались к службе в родном городе или кантоне и тренировались два года, после чего уходили в неоплачиваемый резерв, каждый год проходя курсы-учения длительностью в несколько месяцев. Обязательный призыв сделал Пруссию военным государством, в котором почти каждый мужчина в свое время становился немного солдатом, по закону обязанным носить военные одежды в церкви и во время публичных мероприятий. Поскольку новую форму выдавали каждый год, прошлогодняя военная форма продавалась, так что почти вся мужская часть населения вскоре облачилась в темно-синий (Dunkelblau). Как отметил один шутник-современник, было трудно сказать, Пруссия – это королевство с армией или же армия с королевством [5].
Если в Саксен-Готе гражданская администрация интегрировала дворянство, то в Прусском королевстве она его совершенно поглотила. Король Фридрих Вильгельм сделал военную службу обязательной для всех молодых представителей дворянства, говоря рекрутерам обращать особое внимание на «красивых, здоровых и обладающих прямыми конечностями». К середине 1720-х годов на землях Гогенцоллернов не осталось практически ни одной семьи аристократов, сын которых не служил бы в прусской армии. Так сложилось, что у многих из 20 тысяч или около того семей дворян или юнкеров не хватало земли, чтобы наделить всех наследников, и военная карьера имела смысл, но при этом отказ от службы считался преступлением. Традиционная сословная иерархия повторялась и в армии: дворяне служили офицерами, а их крестьяне-арендаторы – рядовыми [6].
Несмотря на то, что представители дворянства преобладали в военном бюрократическом аппарате и в сфере управления королевскими имениями, гражданской службой по-прежнему в основном занимались представители городского среднего класса. В конце XVII–XVIII веке правители Пруссии централизовали и расширили гражданскую службу, чтобы закрыть пробел, образовавшийся в результате все большего ослабления парламента королевства, который прежде брал на себя начисление и сбор налогов. Тем не менее гражданская бюрократия была скромной. За населением в 2,25 миллиона присматривали всего 3000 гражданских служащих, в соотношении 1:750. (В Великобритании соотношение составляло 1:500.) Но компромисс с дворянством означал, что его представители продолжали, как и раньше, бесплатно исполнять многие рутинные дела местной администрации, притом что центральная администрация брала на себя лишь надзорную роль [7].
Гражданская администрация была маленькой, но удаленькой. Натасканные в камеральной науке в университетах Кенигсберга и Галле, прусские бюрократы управляли с помощью декретов от имени короля, которые зачитывались на церковных собраниях каждое воскресенье. Когда они не издавали инструкции обо всем на свете, от поддержания дорог до цен на питание, они собирали налоги. Известно, что на прусской гражданской службе состояли около 400 ветеранов в качестве «нюхачей» (Schnüffler), которые должны были вынюхивать нелицензированные кофейные помолы. Несколько дюжин служащих набрасывались на проходящих мужчин на улицах, срывая с них парики, чтобы проверить наличие на внутренней стороне штампа, свидетельствующего, что владелец оплатил надлежащий налог на головной убор.
Король Фридрих Вильгельм был очень грубым и запугивал даже своих друзей, потому что считал это забавным. Ему не казалось странным возглавить публичное удушение гражданского служащего, который пренебрег своими обязанностями, и в тот же день склонить колени в молитве вместе со всем двором перед группой протестантских беженцев. Его сын и наследник, Фридрих II, с лихвой воздавал ему должное. Чтобы поддерживать довольство подданных и улучшить состояние армии и администрации, по словам Фридриха, его отец «избегал войн, чтобы ничто не помешало ему претворять в жизнь его благородный план. Так, он тихо приближался к величию, не побуждая зависти в монархах». Как станет ясно позже, юный Фридрих пошел по другому пути [8].
31 мая 1740 года Фридрих II взошел на престол в результате смерти отца. 16 декабря он вторгся на территорию богатой провинции Силезии (тогда она была частью габсбургской Богемии) и всего за семь недель изгнал габсбургские войска. Фридрих не имел никаких династических претензий на Силезию, но приказал чиновникам их отыскать. Владения Габсбургов в Центральной Европе были слабо защищены. В октябре 1740 года скончался император Карл VI, не оставив наследника мужского пола, только дочь, Марию Терезию (годы правления 1740–1780). На протяжении почти четырех десятилетий Карл стремился утвердить право женщины из династии Габсбургов унаследовать его престол. Для начала он издал так называемую прагматическую санкцию в 1713 году, которая унифицировала наследственные права во всех его землях, допуская правление женщины, объявив свои территории «отдельными и неразделимыми». Затем он убедил ведущих правителей Европы подписаться под этим решением, в том числе Фридриха Вильгельма Прусского в 1726 году. Но для Фридриха II это не значило ровным счетом ничего. Он совершенно верно угадал, что международная гарантия «прагматической санкции» немногого стоит, и воспользовался этим шансом.
Захват Силезии Фридрихом привел к трем войнам между Пруссией и Габсбургами (1740–1742, 1744–1745, 1756–1763), которые переросли в свою очередь в мировую войну между их союзниками. Однако Фридрих удержал провинцию, сделал ее частью Пруссии и заработал себе прозвище Великий. Фридрих не только держал Габсбургов под контролем, но и противостоял международной коалиции, которую Мария Терезия собрала против него: в нее входили Франция, Россия, Швеция, Саксония, а также многие князья Священной Римской империи. Его единственным относительным союзником была Британия, которая тем временем вела свою войну против Франции в Северной Америке. В самые критичные моменты британская материальная помощь была единственным источником Фридриха, позволяющим ему поддерживать экономическое состояние Пруссии. Несколько раз Фридрих был спасен от поражения либо провалом соперника на поле боя, либо своевременной смертью врага. Но выживание доставалось ему нелегко. Война 1756–1763 годов лишила армию Фридриха 120 генералов, 1500 офицеров и 100 000 солдат.
Дерзость Фридриха и стойкость Пруссии были испытанием для всей Центральной Европы. Враги Фридриха не только боролись с ним, но и копировали его. В Габсбургских землях Мария Терезия в 1770 году представила кантонскую систему военной службы, основанную на прусской модели. Это сопровождалось масштабными статистическими экзерсисами с переписью домохозяйств, пересчетом домов и обязанностью для каждого взрослого получить удостоверение личности. Другие правительства последовали этому примеру, либо перенимая ту же модель призыва (как в Бадене), либо по крайней мере просто увеличивая свою армию. Даже в крошечном регионе Шаумбург-Липпе на северо-западе империи, где проживало всего 20 000 человек, удалось собрать армию из 1200 солдат [9].
В администрации творилось то же самое. В 1740-х годах Мария Терезия начала процесс централизации правительства в Габсбургских землях, имитируя прусские методы администрации. Милитаризация и бюрократия шли рука об руку – это было необходимо, поскольку за армии нужно было платить, а гражданские служащие требовались для сбора и выдачи денег. К концу правления Марии Терезии около половины всех гражданских служащих в Вене трудились в правительственных департаментах аудита и учета. Мелкие княжества последовали этому примеру. Резиденция князя-епископа Вюрцбургского со знаменитой лестницей и масштабными потолочными фресками тоже стала военным и административным центром, в этих стенах несли государственную службу около 3000 чиновников. Сегодняшний красавец Вюрцбург, объект культурного наследия ЮНЕСКО, в XVIII веке был одной из самых жестко управляемых территорий Центральной Европы [10].
Стремясь поддерживать мир с Пруссией, правители все больше и больше подражали ей. Вследствие этого многие идеи, которые у нас ассоциируются с Просвещением, были распространены по Центральной Европе через прусские связи. Там они склеились с камерализмом, традицией римского права и установившимся правом правителя следить за нравственностью подданных, создавать всеобъемлющую доктрину государственной власти. В Великобритании и Северной Америке Просвещение тяготело к расширению независимости народа, ограничению государственной власти и увеличению личных прав и свобод граждан. В Центральной Европе же картина была прямо противоположной: Просвещение тяготело к управлению индивидом, к его подчинению всеобщему благу, каким его видел правитель. Как сказал один из ведущих специалистов по Просвещению Центральной Европы: «Все обязанности людей и подданных можно свести к следующей формуле: поддерживать все пути и средства, принятые правителем ради их счастья, с послушанием, верностью и усердием».
Мыслители Просвещения отвергали традиции и религию как отправные точки интеллектуализма. Как сказал один из ранних философов Просвещения, «освободите разум от всего. Отложите все, во что верите, ибо прежние знания – источник всех ошибок». Мыслители Просвещения пытались основать свою философию на том, что можно точно познать и из чего можно сделать рациональные выводы. В отношении государства и общества подавляющее большинство философов Центральной Европы придерживались теории естественного права. Теория естественного права основывалась на двух принципах, и они оба подпитывали центральноевропейское Просвещение. Первый заключался в том, что социум и социальность заложены в природе человека. Второй принцип заключался в том, что правительство существует на благо общества: короли правили не потому, что их на трон посадил Господь – их власть существовала для сообщества подданных. Отсюда вытекала идея о том, что целью правителя должно быть благосостояние его народа [11].
Самый влиятельный центральноевропейский философ XVIII века пошел еще дальше. Христиан фон Вольф (1679–1754) был профессором Прусского университета в Галле (Халле) и любимым немецким мыслителем Фридриха II. Вольф объяснил свое понимание естественного права в 30 томах – он сначала написал их на немецком, а затем перевел на латынь, чтобы сделать доступными международной аудитории. В центре философии Вольфа была концепция Glückseligkeit, то есть «блаженства», подданных. Хорошее правительство должно стремиться к нему, оберегая мир и покой подданных, их безопасность и материальный достаток. А на место природной социальности человечества Вольф поставил стремление человека к всеобъемлющей полноте (Vollkommenheit), даже совершенству. И задачей правительства было обеспечить и направить этот импульс, «делая все, что ведет к всеобщему благу» [12].
Фридрих II критиковал тщательно проработанные решения философов, подтверждая, что желает, чтобы «на [его] территориях все молились и совокуплялись, как считают нужным». Для прусского философа Иммануила Канта идея того, что государство должно вторгаться в жизни людей, чтобы делать их счастливыми, руководствуясь собственным пониманием счастья, являлась «самым отвратительным деспотизмом». Как и американские отцы-основатели, Кант верил, что долг государства – дать всем гражданам возможность найти свое собственное счастье, при одном условии – чтобы оно не мешало чужому. Однако глубокая философия естественного права превратилась в бюрократические предписания, оправдывающие любые способы вмешательств сверху вниз во благо как общества в целом, так и подданных. На вершине административной иерархии находился правитель, которого Фридрих II называл верховным гражданским служащим, или «первым слугой государства» [13].
Габсбургские чиновники находили теорию естественного права убедительной, публиковали учебники по управлению, которые учили, что конечная цель государства – всеобщее благо и всеобщее счастье и что индивиды свободны до той степени, до которой позволял закон. Первые абзацы самого хваленого учебника рассуждали о государстве как о «человеке морали» и объясняли, что частные интересы должны ограничиваться общественным благом и что благосостояние отдельных частей должно идти после общего благосостояния. Наученная советниками, Мария Терезия была потрясающей занудой и издавала декреты обо всем, от рекламы в аптечных витринах до правильного способа трубить в рожок, дизайна курительных трубок и квалификаций, необходимых для посещения библиотеки. Ее вмешательство в частную жизнь на этом не останавливалось – было приказано изъять протестантских детей из семей, чтобы спасти их души; также она учредила «Комиссию целомудрия» на улицах Вены, чтобы бороться с аморальностью [14].
Однако ее сын и наследник, император Иосиф II (годы правления 1780–1790), пошел еще дальше: ввел ограничение на использование свечей в церквях (чтобы сэкономить воск), приказал делать гробы с фальшивым дном, чтобы их было можно использовать повторно (с целью сэкономить древесину), запретил целовать трупы на похоронах (чтобы не распространять инфекции) и так далее. Печально известный случай – в начале 1780-х годов Иосиф II закрыл несколько сотен мужских и женских монастырей, потому что посчитал, что они не приносят никакой пользы. Его декрет, Указ о бездействующих учреждениях, положил конец служению 1400 монахов и монахинь. В 1770-х годах, последнюю декаду своего правления, Мария Терезия публиковала примерно по сотне указов в год. При Иосифе II это количество увеличилось в семь раз. Сборник его указов, опубликованный в конце его царствования, составляет 18 толстых томов.
В остальных государствах Центральной Европы творилось то же самое. Первое место за избыточное регулирование, которое историки часто выделяют для императора Иосифа II, на самом деле однозначно принадлежит Карлу Теодору Плантагенету, который всего за 35 лет (1742–1777) опубликовал 120 тысяч указов, в том числе странные правила, как следует измерять длину рыбы: было пять конкретных приемлемых способов. К концу века чиновники Центральной Европы уже сбились со счета, за чем они должны были следить и что делать, так что заказывали сборники указов с указателями и ссылками. Даже мелкий швейцарский кантон Ааргау с населением чуть более 100 тысяч человек на 1800 год издал шесть крупных томов «всех действующих законов и указов». В некоторых крупных странах удалось создать кодексы (уложения), объединившие законы, в надежде сделать их более понятными, начиная с «Всеобщего земского права прусских государств» 1794 года (Allgemeines Landrecht). Но со своими 19 тысячами статей прусское уложение едва ли было удобнее, чем указы, которые оно заменило.
Чтобы в полной мере осознать мощь нового аппарата власти государств Центральной Европы, писатели пытались подобрать аналогии. Новая наука анатомия и изучение болезней представляли невероятный простор возможностей – комментаторы сравнивали государство либо с идеальным телом человека, либо с переросшим, деформированным организмом. Другие авторы находили в законах физики оправдание для организации дел человеческих на основе определенных непоколебимых правил. Принципы геометрии, уже присутствующие в дизайне ландшафта и архитектуры, наводили авторов на мысль, что государство можно рассматривать как произведение искусства. Но в конце концов один образ взял верх над остальными – образ машины [15].
До XVIII века самой крупной машиной, известной жителям Центральной Европы, была водяная мельница. Пришвартованные к берегу реки, водяные мельницы могли проворачивать до шести колес, в то время как мельницы у ручьев не только крутили жернова, но часто приводили в движение молоты, пилы и мехи. Пусть они и были огромными, водяные мельницы не шли ни в какое сравнение с паровыми насосами. Работающие в Северной Венгрии еще с 1720-х годов, первые паровые двигатели использовались для выкачивания воды из шахт. Но аристократы использовали их для работы фонтанов и выставляли как интересные экспонаты в своих павильонах. Первые так называемые пожарные машины, которые с помощью поршней выбрасывали струю воды иногда на 15 метров в высоту, вызывали как ужас, так и восхищение [16].
Двигатели с традиционным приводом также продолжали совершенствоваться, а область их применения продолжала расширяться. Иначе и быть не могло. Даже собранные блоками высокие обелиски, модные элементы ландшафтных парков, требовали массивных инженерных устройств, для того чтобы водрузить их в нужное место. Водяные ткацкие станки и прядильные машины, установленные по всей Центральной Европе в последнее десятилетие XVIII века, также требовали технической изобретательности. Многочисленные публикации прославляли их конструкцию и производительность, что вызвало наплыв конструкторов из Центральной Европы в Великобританию, желающих своими глазами увидеть последние инновации в механике и позаимствовать чертежи [17].
Но самой интересной технической инновацией XVIII века был автоматон – человекоподобная кукла, работающая на часовом механизме, которая двигалась и вела себя как живой человек. Были автоматоны, сервирующие стол, бьющие в барабан, играющие на флейте – пусть и не обладая идеальным слухом, как недовольно отметил один из советников Фридриха II. Некоторые были подделками, как турецкий шахматист, движениями которого втайне от публики руководил маленький человек внутри механизма. Не считая подобные обманы, самыми технически продвинутыми автоматонами были механические дети часовщика Пьера Жаке-Дро, созданные в 1770-х годах в гогенцоллернском княжестве Нойенбурге (сейчас – Невшатель в Швейцарии). «Маленького писателя» Жаке-Дро поразительным образом можно было запрограммировать, чтобы он «написал» до 40 символов по выбору оператора [18].
Неудивительно, что бытовало мнение, будто автоматоны могут стать людьми, или будто люди на самом деле являются автоматонами. Французский философ и врач Ламетри прямым текстом описал это в труде «Человек-машина» (L’Homme-Machine, 1748): «Человеческий организм – машина, которая сама себя заводит, живая картина вечного двигателя». Изгнанный из Франции за отрицание существования души, Ламетри был радушно принят в Пруссии королем Фридрихом II и назначен одним из личных врачей Фридриха при королевском дворце Сан-Суси под Берлином. Писатель Жан Поль (И. П. Ф. Рихтер, 1763–1825) вдохновлялся фантазиями Ламетри, в которых светских дам заменили машины, которые так же сплетничали и играли в карты. Жан Поль пошел дальше. Он видел весь государственный бюрократический аппарат как единую огромную безличную машину, которой управляют люди, функционирующие, как автоматоны, «в тщетной попытке хотя бы казаться искусственными механизмами, раз уж, к несчастью, они не могут быть натуральными механизмами» [19].
Но самые жуткие видения описал Бонавентура, настоящее имя которого является загадкой. В «Ночных бдениях» (Nachtwachen, 1804) Бонавентуры рассказчиком является испытывающий галлюцинации ночной сторож, наблюдающий за кладбищем и близлежащими улицами. Его воспаленный разум видит марионеток, считающих себя людьми, и людей, ведущих себя как марионетки. Во время одного из обходов сторож пробирается в дом, где следит за созданием, работающим с бумагами за столом:
Существо <…> вызвавшее у меня сначала сомнения, человек это или заводное устройство, настолько стерлось в нем все человеческое <…> поскольку все страстное и участливое уже погасло на холодном деревянном лбу; марионетка сидела, безжизненно водруженная в канцелярскую гробницу, полную книжных червей. Вот ее потянули за невидимую проволоку, и пальцы защелкали, схватив перо и подписав три бумаги подряд; я присмотрелся – это были смертные приговоры [20][21].
Сторож сбивает с толку судью, показав ему измену его жены, что также требует смертного приговора. Но Бонавентура и Жан Поль были лишь пылью на ветру. Правители, чиновники, судьи и университетские преподаватели видели машину тем, к чему следует стремиться, а не угрозой. Ее ритмы и предсказуемость демонстрировали, чем должно быть государство – идеально работающим часовым механизмом из винтиков и пружин.
Самое подробное описание государства как машины было составлено в 1758 году Иоганном Генрихом Готлибом фон Юсти, в то время – слугой датского короля, вскоре перебравшимся на работу в Пруссию (где он впоследствии загремел в тюрьму за хищение имущества):
Правильно выстроенное государство должно стать точной копией машины, где все колесики и винтики точно прилажены друг к другу; а правитель должен стать мастером, главной пружиной или душой, если можно так выразиться, которая все приводит в действие [21].
Юсти был не одинок. Фридрих II сравнил государство с карманными часами и в провокационном труде (опубликованном в 1757 году под псевдонимом) написал, что «наше государство также является машиной <…> силу ей дает то же, что приводит ее в движение – мощь». Французский политик и либертин Оноре де Мирабо был согласен, что Пруссия Фридриха была «великой и прекрасной машиной <…> она обладает прекрасными качествами – дух порядка и регулирования ею руководят». Во второй половине XVIII века метафора механизма стала обычной для описания государства в Центральной Европе, вытеснив (а иногда причудливо с ним склеившись) старый образ, восходящий к Платону, который проводил аналогию между государством и человеческим телом [22].
В XVII и начале XVIII века государство поглощало дворянство, лишая парламенты власти и превращая представителей дворянства в государственных служащих, провинциальных чиновников и служащих. Теперь государство поглощало общество через регулирование, налогообложение, воинскую повинность и превращение субъектов в шестеренки и колесики своего аппарата. Его захват общества и замена человеческих отношений механическими – словно плод ночных кошмаров Бонавентуры, но от этого он не менее остро ощущался в те времена другими наблюдателями, которые осуждали его «абстрактный рационализм», искусственность и деспотизм. Как считал влиятельный немецкий философ Иоганн Готтфрид Гердер (1744–1803), механическое государство заменяло свободу человека «довольствием, что он функционирует как незаметная шестеренка в идеально отлаженном механизме». С одной стороны, объяснял Гердер, государство-машина всех заставляло ему служить, но с другой – сделало сообщество невозможным из-за отношения к подданным как к инструментам, не имеющим ни свободы воли, ни того, что он называл Sympathie – способности создавать социальные отношения, на которых основывается общество [23].
В XVIII веке во всей Европе развивалось то, что историки именуют «публичной сферой», или «гражданским обществом», в котором субъекты были вольны обмениваться идеями и делать совместные заключения. В Нидерландах, Франции и Британии публичная сфера была высокоразвитой и поддерживалась газетами, периодическими изданиями, библиотеками, салонами, клубами, академиями и университетами. В ее основе лежали печать и свобода высказывания, а также дух равенства, который дал женщинам право голоса. В Центральной Европе же картина была совсем иной: публичная сфера была безжизненной бо́льшую часть XVIII века. Отчасти это объяснимо малыми размерами большинства местных городов – таким образом, в Центральной Европе медленно развивался средний класс людей читающих, посещающих салоны и беседующих на возвышенные темы. Но дело было и в цензуре, ограничивающей, что можно читать и обсуждать, по меньшей мере публично.
Цензура была повсеместной, но неравномерной. Во Франкфурте Императорская книжная комиссия лениво проверяла книги, которые выходили на продажу на ежегодной ярмарке, время от времени устраивая сожжение работ. В некоторых местах, вроде Гамбурга, Саксен-Готы и Саксонии, контроль вообще практически отсутствовал. А вот в Баварии и Габсбургских землях цензура была жесткой. Новый баварский список запрещенных книг, внедренный в 1770 году, охватил большинство французских философов, все хоть как-то близкое протестантизму, книги магии и ворожбы, а также иллюстрированные издания «Декамерона» Джованни Боккаччо, сборника новелл середины XIV века. Но, по крайней мере, список не был огромным – не более 100 пунктов. А вот в Габсбургских землях по требованию Марии Терезии были запрещены почти 5000 трудов – все, отходящее от традиционного католичества, написанное Вольтером или Руссо, содержащее порнографические или спорные материалы. Как отметил один внимательный комментатор, цензура превратила Австрию в «царство мертвых», где распространению подлежала лишь старая и почтенная литература [24].
В Габсбургских землях походы в театр и на концерты занимали место встреч в литературных салонах, обеспечив пространство, где образованные и светские люди могли встречаться, беседовать, не переступая черту спорных областей политики и философии. Наиболее выдающейся в Центральной Европе была музыкальная жизнь Вены, она поддерживала таких композиторов, как Глюк, Гайдн и Моцарт, ей покровительствовали и императорский двор, и семьи крупных аристократов – владельцев столичных дворцов. Именно в Вене зрители научились слушать музыку внимательно, а не просто слышать в качестве сопровождения фейерверков и оперных выступлений. Театр был менее утонченным и полагался на импортные французские и итальянские постановки, а также на традиционный фарс с персонажем-арлекином Джоном Сосиской (Hanswurst), сексуальными намеками и падающими штанами, как говорили, к радости публики любого звания [25].
Почти во всей Центральной Европе развивающаяся публичная сфера обитала в подполье практически буквально: в клубах и сообществах, которые устраивали тайные встречи, часто в погребах, где хранились ряды бочонков. Немецкий философ Иммануил Кант считал этот факт весьма предсказуемым. Он писал: «Дух свободы – главная причина возникновения всех тайных сообществ. Ибо для человека естественно общаться с собратьями <…> тайные сообщества исчезнут, если свобода будет поощряться». Но этим дело не ограничивалось. Тайные сообщества переняли и популярный тогда интерес к Древнему Египту с его знаниями, скрытыми в иероглифах, обрядами инициации в качестве подготовки к просветлению и верой в скрытые силы, которыми может овладеть только посвященный. Как отметил немецкий драматург, поэт и писатель Иоганн Вольфганг фон Гёте (1749–1832), месмеризм и вера, что на человеческое тело можно воздействовать магнитами, которые держит господин в фиолетовой мантии, указывали на широко распространенный интерес к театрализованной демонстрации фальшивых чудес [26].
Масонство объединило все эти тренды. В Центральной Европе масонство было не одно, подобных объединений было много, самое популярное – так называемый Устав строгого соблюдения, что неудивительно, ведь там, в отличие от популярного британского масонства, было несколько дюжин градусов, или классов, красиво звучащих титулов, в том числе рыцарь храма; также привлекал загадочный аспект: уставом управляли некие «высшие неизвестные». Некоторые масонские группы, как розенкрейцеры, посвящали себя алхимии; другие, как Общество баварских иллюминатов, стремились тайком проникнуть в правительственные структуры, чтобы продвигать политические реформы. Но масонов объединяла не только любовь к паролям и тайным церемониям; их объединяла, согласно одному описанию современника, их приверженность «добродетели, религии, миру, благополучию и чистой радости человечества». Однако масоны также видели себя как членов добродетельной элиты, обладающей особыми морально-нравственными качествами, талантом и высшим знанием [27].
На пике славы масонов в империи существовало более 400 лож. Посвящение немецких правителей в загадки масонского дела – самого Фридриха II Прусского, например – придало масонству респектабельности, которая оказалась сильнее папских запретов 1738 и 1751 годов. То же самое было и в Польше, где король Станислав Понятовский (годы правления 1764–1795) также был масоном, как и, вероятно, епископ Познани и архиепископ Гнезно. К 1780-м годам в Варшаве существовало почти 30 лож и проживало около 1000 масонов. В Габсбургских землях успеху масонства препятствовала открытая оппозиция Марии Терезии – она даже отправляла солдат разгонять заседания в ложе. Таким образом, в 1780 году в Вене существовало всего 6 лож с 200 членами. Все это изменилось после того, как в 1780 году скончалась Мария Терезия и на престол взошел ее сын Иосиф II [28].
Мария Терезия никогда не была сторонницей Просвещения – ее смущало, что его сторонники ставят под сомнение религиозные предписания и традиции. Она была нетолерантна до болезненной степени, приказывая ловить цыган для их дальнейшей депортации и изгонять евреев из Праги в 1745 году, а затем, 30 лет спустя, из Вены. Когда нужно было вести переговоры с еврейскими банкирами, благодаря которым она не разорялась, она беседовала с ними через разделительный экран. Ее уголовный кодекс 1768 года, так называемый Терезианский кодекс, не просто допускал пытки, но даже содержал жуткие схемы, демонстрирующие лучшие инструменты для причинения боли во время допросов и как их правильно использовать. Лишь под влиянием сына, Иосифа, она наконец отменила пытки в 1776 году.
Иосиф был благочестивым, но он поставил под сомнение общепризнанные институты, пока не докажут свою ценность, а также запреты на книги и людей. После смерти матери в 1780 году он провозгласил свободу веры и снял большинство ограничений с евреев и протестантов. То же он сделал и с цензурой. В том же году Иосиф II отменил практически все ограничения к публикации и совершил гениальный ход: заменил епископа Вормского, занимающего пост главы Императорской книжной комиссии во Франкфурте, агентом по продажам в Германии порнографического романа «Фанни Хилл» («Мемуары женщины для утех»). В одночасье в Вене и основных габсбургских городах появились газеты и журналы, которые люди могли обсуждать, откуда могли черпать новые идеи и делиться ими друг с другом. Кофейни стали излюбленным местом проведения дискуссий и выросли и количеством, и размерами – в 1780-х в Вене их было не менее 70. Несмотря на то, что масонские ритуалы Иосиф считал полной белибердой (фиглярством), ложи также росли на волне новых свобод. К 1785 году насчитывалось около 70 лож в Габсбургских землях и 700 масонов в одной только Вене.
Но масонство в Центральной Европе не могло стать противовесом правительству и государству или же основой цивилизованного общества и общественной силой, которая могла бы бросить вызов установленному порядку. Представители образованного класса, которые шли в масоны, преимущественно состояли на государственной службе. Около половины масонов в берлинской и прусской ложах были либо гражданскими служащими, либо офицерами. Примерно то же соотношение было и в Габсбургских землях, где бо́льшая часть министров Марии Терезии были тайными масонами, а в Баварии практически все члены комиссии по цензуре принадлежали к иллюминатам. Даже в далекой Трансильвании из 279 масонов, в 1767–1790-х годах включенных в списки членов ложи «Три цветка лилии» в Сибиу, 86 были офицерами армии, а 110 – чиновниками провинциальной администрации [29].
На первый взгляд может показаться, что масонство в Центральной Европе напоминает то, что один историк назвал «школой гражданской ответственности», а ложи выглядят как предвестники новой общественной сферы и цивильного общества, отдельного от государства. Однако при более пристальном взгляде становится ясно, что масонство все еще было связано с государством: членами ложи становились государственные служащие, либо чиновники, либо военные. Даже в своей внутренней организации ложи имитировали бюрократию: высшую степень получали наиболее значимые государственные служащие. Масонство укрепляло бюрократическое управление обществом по типу сверху вниз. Но важнее другое: масонство подпитывало убеждение, что изменения лучше всего предоставлять «верхушке», благородным мужам-масонам, которые теперь управляли государством-машиной [30].