Один норвежский экономист и его жена опубликовали список бестселлеров в сфере экономики до 1750 года. На первом месте – «Экономика» Аристотеля. Этот труд, сочиненный в IV веке до н. э., продается и сейчас, в мягкой обложке. «О торговле и ростовщичестве» Мартина Лютера (1524) расположено на третьем месте. Но вместе с ними в первой десятке есть и незнакомое имя – Фейт Людвиг Зекендорф (1626–1692), чиновник герцогства Саксен-Готы в Тюрингии. Работа Зекендорфа «Немецкое княжеское государство» (Teutscher Fürsten-Staat, 1656) – труд в тысячу страниц, прошедший 13 переизданий и регулярно печатавшийся на протяжении века. Хотя он не был переведен на другие языки и существовал только на немецком, но оказал влияние на всю Центральную Европу, формируя политику от Баната до Балкан [1].

Труд «Немецкое княжеское государство» соединял предписания камерализма с завышенным значением полновластия и ответственности правительства. Он предназначался в первую очередь для чиновников, которым следовало, как объяснял Зекендорф, позаботиться о том, чтобы простолюдины полноценно питались, жили в хорошо проветриваемых домах, скромно и опрятно одевались, избегали табака и крепкого алкоголя. Эти предписания распространялись и на правителя. Зекендорф настаивал, что он должен быть все время занят делом – изучать сельскую местность во время конных прогулок или охоты, не отказываться от приглашений отобедать, а также нанять армию бухгалтеров для предотвращения лишних затрат. Прислушавшись к рекомендациям Зекендорфа, его работодатель, герцог Эрнст Саксен-Готский (годы правления 1640–1675), поспешно заморозил его зарплату.

Особенностью «Немецкого княжеского государства» был новый вокабулярий Зекендорфа и его новые идеи. Многое написанное им идет из римского права, и не в последнюю очередь его заключение, что правитель наделен почти неограниченным правом повелевать. Но в названии труда Зекендорф представил незнакомое слово, «государство» (нем. Staat) – и связал его в тексте с не менее новым термином, «территориальный суверенитет», или Landesobrigkeit. Если его предшественники видели власть как нечто принадлежавшее исключительно правителю или правящей династии, то Зекендорф считал, что она «прикреплена» к территории, что связывало и весь народ, проживающий в пределах границы, и делало возможным правление. Для Зекендорфа власть в первую очередь принадлежала земле, а правителю она лишь «одалживалась», и его задачей было координировать народ, проживающий на этой территории, и ее ресурсы для всеобщего блага.

Зекендорф едва ли выражается четко и последовательно, но посредством соединения суверенитета и территории он представил Центральной Европе идею современного государства – единообразно управляемая зона, с фиксированными границами, которой руководит ее собственное правительство с собственными законами. Зекендорф признавал социальную иерархию и, развивая метафору, описывал государство как «мистическое тело», а его члены – конечности и внутренности. Но его предпочитаемый термин, «подданные», или Unterthanen, указывает на равную субординацию всех. Слово, которое он использовал для описания правителя, также о многом говорит. Не отходя от заголовка, Зекендорф использует титул «князь», но меняет его с помощью немецкого слова Regent, намекая на делегированную, административную роль. Немецкий правитель назвал себя «первым слугой государства» не скоро, лишь в следующем веке, но эта идея явно проглядывается в великом труде Зекендорфа [2].

Почти всю свою карьеру Зекендорф провел на службе у герцога Эрнста, который правил отдельными территориями, известными как Саксен-Гота. «Немецкое княжеское государство» отлично подходило герцогу Эрнсту, потому что он любил быть занятым делом. Герцог, получивший прозвище Благочестивый, был профессиональным занудой и энергичным лютеранином и даже немного выучил амхарский в надежде однажды посвятить эфиопов в протестантство. И учитель Эрнста, Абба Горгорис (ок. 1600–1658) – вероятно, первый уроженец субсахарской Африки в истории Центральной Европы, чье имя нам известно. Но, несмотря на всю исключительность, сквозь призму правления Эрнста в качестве герцога мы можем проследить влияние идеи государства на практическую политику [3].

В придворных календарях по всей почти Центральной Европе высочайшее значение отводилось торжествам по случаю принесения клятвы верности герцогу или правителю со стороны дворян и городских магистратов. Это делали каждый раз, когда собирался парламент. Единственным поводом для многих собраний парламентов Саксон-Готы было чтение клятв, в обмен на которые правитель величественно обещал сохранять всем их титулы, земли и свободы. Если в парламенте приходилось обсуждать какие-либо спорные дела, с ними спешили поскорее разделаться, поскольку повесткой руководил герцог Эрнст. Его методика покажется знакомой людям, посещающим современные комитеты. Много времени уделялось темам вроде денежных резервов школ Готы, воспитания подростков-аристократов, правильного способа носить мечи и так далее. Только после всего этого переходили к более дискуссионным вопросам. Парламент представлял Эрнсту свои петиции. Он обещал претворить их в реальность, однако можно предположить, что официальные записи о ходе парламентских слушаний едва ли раскрывают их содержание. Затем дело доходило до финальной точки – налогов. С первого заседания Эрнста, состоявшегося в 1641 году, до наших дней дошла лишь небольшая заметка:

Земельный налог, который надлежит оплатить в День Святой Троицы, и питейный налог, который надлежит оплатить в Пасху, в День Воздвижения Креста Господня и День Святой Люсии, утверждены на следующие шесть лет, с каждого мешка ячменя будут выплачены 18 грошей, а с каждого мешка солода – 13 грошей и 6 пенсов. Виноделы не будут платить питейный налог, но им надлежит отдавать десятую часть своего вина и бренди.

Вот и все. Менее чем за неделю парламент настолько изморил его скукой, что он согласился на налог на шесть лет вперед, не получая чего-либо взамен. В 1647 году, когда пришло время снова собрать парламент, первым на повестке дня было содержание школьных учебников. Как позже отзывался один комментатор о собраниях парламента в соседней части Саксонии, это был «фарс, постановка которого происходит раз в шесть лет, и у всех актеров всего одна реплика – „да“» [4].

Но герцог Эрнст по крайней мере еще собирал парламент. Начиная с середины XVII века церемонии оммажа в Саксен-Готе в основном проводились как отдельные мероприятия, не связанные с собраниями парламента, возможно, отчасти из-за того, что парламент собирался крайне редко. А когда собирался, часто выглядел посмешищем в глазах комментаторов. Перекормленные депутаты лишь кивали, независимо от того, какую тему им представляли, часто и вовсе засыпали. Вместо нескольких дней дебатов заседания сократили до всего нескольких часов постпрандиальной беседы. Все важное, достойное дискуссии, отводилось для небольших комитетов парламента, которые собирались за закрытыми дверьми во дворце правителя.

Зекендорф придавал парламентам большое значение. Он предписывал правителю советоваться с парламентом и выслушивать «честное мнение и обсуждение его подданных, и хоть они ни к чему его не обязывают, ему не стоит их отвергать, нужно к ним прислушиваться, особенно если они имеют толковое основание». Но заседания парламента занимали много времени, дорого стоили, их было сложно организовать, а результаты обсуждений очень часто становились известны широкой публике. Так что Зекендорф советовал правителю по возможности работать с комитетами, состоящими из избранных парламентом делегатов. Стоит отметить, что решение Зекендорфа было неплохо встречено членами парламента, которых часто раздражала необходимость выслушивать так много утомительных дел. В других частях Центральной Европы парламенты часто инициировали заседания отдельных комитетов вместо общих парламентских слушаний [5].

Зекендорфу нравилось то, что мы сейчас назвали бы интервенционным государством. Его предназначением было общее благо и благосостояние, и покровитель Зекендорфа герцог Эрнст серьезно относился к своим обязанностям. В его колоссальном, но аскетичном дворце в Готе располагались административные офисы и школа – даже Зекендорф сетовал, что в скудной обстановке дворца прослеживается чрезмерная скупость. Герцог Эрнст был большим энтузиастом здравоохранения и создал целую армию инспекторов для проверки докторов, аптекарей, повитух, также он был поборником морали, назначая комиссаров для борьбы с «бесчестьем и позором» (преимущественно блудом: супружеская неверность в Саксен-Готе каралась смертной казнью). Он вел строгий учет населения. Люди были классифицированы в разных таблицах по возрасту, роду занятий, месту жительства, доходу и собственности, это была первая настолько полная перепись населения в Центральной Европе. Зекендорф это одобрял. В его «Немецком княжеском государстве» чиновники были повсюду: они замеряли поля, нумеровали книги в библиотеках, составляли списки населения в колонках, а также внезапно появлялись через потайные двери [6].

Чтобы исполнять несметное число задач, необходимых для благополучия народа, правителям вроде герцога Эрнста требовался соответствующий бюрократический аппарат. Герцогу Эрнсту повезло со временем. Во второй половине XVII века государства Центральной Европы стали более «емкими», обзавелись административным аппаратом, благодаря которому они получали тот контроль, который был нужен Зекендорфу. После Тридцатилетней войны (1618–1648) правители значительно расширили свои права на повышение налогов, чтобы платить за новые армии, и увеличили свой бюрократический аппарат, чтобы он этому соответствовал. Раньше военные подрядчики и предприниматели рекрутировали солдат в обмен на право повышать местный налог. Теперь же подрядчиками и сборщиками налогов стали правители, они сформировали постоянно действующие армии, которые были им верны как держателям казны. Правители нуждались в армии, чтобы отбиваться от наступления и Людовика XIV Французского, и шведов, которые продолжали мародерствовать на балтийском побережье вплоть до 1650-х годов. Даже Саксен-Гота, где проживало едва ли больше 80 тысяч человек, имела 8-тысячную армию.

Правительство в сфере гражданской службы по-прежнему оставалось маленьким. В эпоху Зекендорфа центральная администрация Саксен-Готы состояла всего из пары дюжин чиновников. Но подсчитать общее число гражданских чиновников во дворце недостаточно. С развитием идеи государства оно впитало в себя ранее автономные институты, делая из них агентов правительства. Во всей Центральной Европе правительства и правители вводили новые реформы для развития бюрократии. Они лишали города независимости, превращали некогда оживленные советы в группу «господ, которые лишь соглашаются», отправляли чиновников в сельскую местность. Считается, что англичане едва замечали свое государство до Первой мировой войны, когда они впервые получили первые налоговые требования и повестки. К тому времени большинство жителей Центральной Европы жили так уже два века, если не больше [7].

По всей Центральной Европе амты, или уезды, с XVII века стали главным инструментом государственного контроля. Если раньше на эту должность выбирали кого-то из провинциального дворянства, то теперь окружной офицер, или амтман (нем. Amtmann), назначался правительством и, как правило, являлся профессиональным юристом. В протестантских регионах многие из них были детьми клириков. У них было великое множество обязанностей – председательствовать в судебных разбирательствах по гражданским делам, открывать судебное преследование правонарушителей, надзирать за строительством дорог и каналов, проверять школы, защиту от наводнений, богадельни, следить за набором в армию и так далее. Они копали глубоко. Каждый год в княжестве Гессен-Касселя осуждали около трети сельского населения за нарушение законов о лесной деятельности и выпасе скота [8].

В Священной Римской империи только в Бранденбурге и некоторых померанских территориях не было амтманов, поскольку местное дворянство не отпускало свои должности. В остальных зонах амт набирал популярность. Таким образом, крестьяне часто обходили суды при дворе лордов, вместо этого представая перед амтманом. Простой народ считал его более справедливым, но был и другой бонус: суд собирался не реже раза в неделю, так что дела шли гораздо быстрее. Из менее приятного – чиновники амта в Саксен-Готе были в ответе за расследования по обвинению в колдовстве. В эпоху Зекендорфа они выполняли этот долг с нездоровым энтузиазмом, регулярно пытая женщин, чтобы те сознались в колдовстве. Всего за пять лет один амтман поймал не менее 38 ведьм, почти все из которых были сожжены по его приказу. Большое государство редко проявляло сострадание [9].

Правительство поглощало дворянство. Во всей Центральной Европе представители дворянства всегда занимали главные должности в правительстве, и это не изменилось. Домохозяйства правителей тоже подрастали, в них входили сотни камергеров, конюших, тайных советников и даже отряды почетных смотрителей зоопарка, набранных опять же преимущественно из знати. Где именно находилась граница между службой при дворе и службой правительству – никогда не было ясно, ибо личные дела правителей часто переплетались с государственными вопросами. Офисные пространства практически не разграничивались, поэтому разные функционеры сталкивались в коридорах. Правители в Центральной Европе строили дворцы, часто – по подобию Версаля или Лувра в Париже, каждое крыло и каждый этаж которых вмещал как профессиональных бюрократов, так и придворных, и они соперничали между собой за продвижение по службе при правителе и государстве.

Вместе с дворцами росло и количество домашних и государственных работников. Под руководством наследников герцога Эрнста в Готе количество чиновников, работающих в центральных офисах и во дворце, взлетело до нескольких сотен. В середине XVIII века герцогиня Луиза Доротея, жена праправнука Эрнста, включала в список всевозможный домашний персонал, который нужен просто «для вида» (по ее собственным словам): 17 лордов-камергеров, 12 камергеров, дюжину пажей и 180 вооруженных стражей, одетых как игральные карты. После смерти герцога Эрнста количество правительственных отделов увеличилось в два раза. Как отметила герцогиня, «если сложить обладателей титулов, чиновников и прислугу, которые окружают толпой трон, видимо, почти все население Готы окажется тем или иным образом находится на иждивении двора» [10].

Такой же взрывной рост дворцового и правительственного штата виден во всей Центральной Европе, но суд и гражданская служба были лишь одной ветвью государственной службы. Правительствам были нужны армии, и с упадком военного подряда они взяли на себя задачи по набору, обучению, снабжению, оплате и командованию. У Саксен-Готы, казалось бы, была большая армия, но такое впечатление создавалось лишь из-за того, что она «сдавала в аренду» полки своим соседям, эффективно используя население как экспортный товар – Голландский полк, набранный в Саксен-Готе, непрерывно служил на зарплате у голландцев с 1692 по 1806 год. Тем не менее большинство офицеров Саксен-Готы, как и в остальной Центральной Европе, были практически поголовно представителями дворянства. Многие не были уроженцами герцогства, они тянулись сюда за деньгами и перспективами, некоторые затем перебрались на службу в Пруссию. Но другие начинали прапорщиками и прошли весь путь военной иерархии [11].

Во всей Центральной Европе дворянство адаптировалось к «большому правительству», став его частью. Представители дворянства становились чиновниками, прислугой в доме правителя, офицерами в армии. Правление стало бюрократизированным и милитаризированным, функционируя с помощью бумажной волокиты, реестров, комиссий и окружных чиновников. Аристократы были ближе к правителю, исполняя роли камергеров и генералов, но они все равно являлись частью государственного механизма. Многим это претило, они считали это оскорблением своего статуса и своих свобод. Они обращались к Англии – там они видели процветающее дворянство и помещичество, имеющее политическую власть, а не служащее правительству. Это стремление отразилось на модных тенденциях: в XVIII веке в Центральной Европе были крайне популярны английские пейзажные парки и охота на лис [12].

Во многих регионах правительство поглощало дворянство. А в Венгрии и Польше дворянство поглощало правительство. Хотя для Венгрии это не самая подходящая формулировка – у королевства не было огромного государственного аппарата для поглощения. Венгерская канцелярия представляла собой почтовый ящик в Вене, через который пересылались письма в тайный совет правителя или в перегруженный и недоукомплектованный сотрудниками венгерский регентский совет в Братиславе, при этом обширный венгерский казначейский аппарат был достаточно «зубастым», но совершенно не проявлял аппетита. Так что бо́льшую часть времени королевство было неуправляемым. Парламенты собирались редко, примерно раз в 10 лет, и на основе хлипкого законодательства, которое они принимали, все-таки какой-то доход собирался.

Реальная власть находилась в руках уездных собраний дворянства. В XVI–XVII веках провинциальные венгерские дворяне собирались в полях и хлевах, но к XVIII веку многие из них обзавелись собственными постоянно действующими административными центрами: роскошные дворцы с танцевальными залами, набитые чиновниками и позолоченным барочным декором. Стоит отметить, что дел у представителей дворянства было довольно много. Они встречались на заседаниях несколько раз в год, занимались решением местных проблем, организацией сбора налогов и поддержанием порядка в сельской местности. Если вдруг они проявляли излишнюю самостоятельность и не повиновались решениям центра, правительство в Вене назначало своего амтмана, за которым стояло войско, и он возглавлял окружную администрацию до тех пор, пока местные дворяне не успокаивались.

В Саксен-Готе Зекендорф создал метафору мистического тела государства. Дворянство в Венгрии тоже говорило о «теле королевства» и – более абстрактно – о «членстве Священной короны». Но если Зекендорф под своим термином понимал всех подданных, то в Венгрии представители дворянства считали, что сообщество королевства состояло лишь из них. Горожане лишь отдаленно ассоциировались с телом королевства, как придаток к нему, потому что у них было меньше прав, чем у представителей дворянства, а сельские жители и вовсе не воспринимались как его часть. «Деревенщина» (Rustics), как назывались деревенские рабочие, были, по мнению современников, «провалившимися» венграми, чьи праотцы были лишены свобод за трусость или постоянное неподчинение. Венгрия была нацией дворян.

Время от времени представители венгерского дворянства что-то бормотали о своем происхождении от вождей гуннов, но этот миф так и не прижился в сознании людей. В Польше и Литве дело обстояло иначе. Там дворяне громко провозглашали себя наследниками древнего племени сарматов, которые кочевали по степям сегодняшней Южной Украины в века и до, и после рождения Христа. Даже в те времена польско-литовское дворянство знало, что связь с сарматами – ложная, но она все равно помогала им объединяться на почве общего тщеславия. И польские, и литовские аристократы облачались в то, что называли сарматскими костюмами, носили сабли, шляпы с перьями цапли, длинные алые плащи, которые подвязывали яркими шелковыми лентами. Также они внедряли так называемые сарматские стрижки: брили головы, оставляя лишь пучок волос, и носили длинные усы.

Сарматский стиль оказал влияние и на военную форму, придавая ей все более и более экзотический вид. В последние десятилетия XVI века польская армия стала использовать «крылатых гусаров» – вооруженных наездников и копейщиков, обвешанных волчьими и (чаще всего фальшивыми) леопардовыми шкурами, а из седел торчали крылья на деревянной основе с перьями орла и стервятника. Доспехи командиров также поражали воображение. Вместо металлических доспехов они носили кожаные безрукавки, обшитые металлической чешуей – полукружиями, наслаивающимися одно на другое. Карацена (чешуйчатые доспехи) были намеренно выбраны, поскольку именно так изобразил римский скульптор сарматского воина. Перенимая их чешуйчатую броню, поляки заявляли о родстве с этими античными людьми-ящерами [13].

Сарматизм и отражал, и утверждал исключительные права, на которых настаивали представители дворянства в Польше и Литве. Хотя уровень благосостояния среди дворян очень сильно различался, они считали себя юридически равными. Они все принадлежали к привилегированному сообществу под названием «шляхта» (пол. szlachta). Название происходит от немецкого слова Geschlechter, то есть «род», «родословная». Богатые или бедные, шляхтичи имели одинаково близкие и прямые отношения с монархом как его вассалы и имели равные права, по крайней мере официально. Польское дворянство называло это своими «золотыми свободами» – освобождение от налогов и произвольных арестов, право служить королю в военное время. Но в 1570-х годах у польских шляхтичей появилось еще одно общее право: решать, кто должен быть королем.

Право решать вопросы наследования досталось дворянству привычным путем. На протяжении почти двух веков, начиная с 1386 года Польшей и Литвой правила династия Ягеллонов, названная по имени первого представителя, литовца Ягайло. Сын наследовал престол отца, а когда линия прерывалась, пробел заполнял брат. Но в 1752 году умер король Сигизмунд II. Страдающий от сифилиса, подагры и, возможно, туберкулеза, Сигизмунд не смог произвести на свет наследника ни с одной из трех жен. По иронии судьбы братьев, кузенов, дядей и даже двоюродных дядей у Сигизмунда тоже не было. Он был последним мужчиной в роду. Была попытка заполнить пробел французским принцем Генрихом Валуа, но она провалилась: тот продержался в Польше всего полгода, после чего поспешил вернуться домой и заявить о своих претензиях на корону Франции.

Там, где подводили биология и труд, за дело брались сейм и шляхта. Для начала в 1573 году сейм заставил Генриха Валуа признать, что корону получает тот, кого изберут, что править королю придется совместно с советом, состоящим из членов верхней палаты, и что начинать войну или повышать налоги без согласования с сеймом нельзя. После отъезда Генриха сейм пошел дальше. Под давлением провинциальных сеймиков он стал созывать всех представителей дворянства в Варшаву для голосования по выбору короля. В 1575 году около 10 тысяч шляхтичей собрались под Варшавой и выразили поддержку кандидатуры трансильванского князя, Стефана Батория, таким образом отменив решение верхней палаты сейма, которая уже проголосовала за императора Максимилиана II как нового монарха в надежде, что он поможет королевству в войне с турками [14].

С тех пор польские правители избирались с помощью голосования сейма, во время которого, возможно, сотня тысяч шляхтичей ругалась и спорила между собой, какой кандидат достойнее, и где избранный монарх приносил клятву следовать так называемым Генриковым артикулам – документу, который подписал Генрих Валуа. Начиная с 1570-х годов решающая роль дворянства в избрании короля и его верность артикулам почитались как краеугольный камень дворянских свобод. Как позже объяснил один шляхтич, «на основе свободных выборов поляки соорудили драгоценную концепцию Золотой свободы». Другой выразился более цинично: «Потерять право свободных выборов – то же, что уничтожить наш главный столп Свободы. Это самый прибыльный рынок Свободы, где мы можем сторговаться на все, что бы ни было ей нужно» [15].

Генриковы артикулы были первой конституцией Польши: они регулировали престолонаследие, утверждали центральную роль сейма в законодательстве, а также заставляли правителя править в соответствии с созданными ими законами. Комментаторам было сложно подобрать подходящее слово для описания системы правительства, которую ввели артикулы. Некоторые объясняли это как «смешанную монархию» или «сбалансированную власть», где двухпалатный сейм регулирует деятельность правителя. Другие видели в этом идеальный пример политической модели Аристотеля, поскольку эта система объединяла монархию, аристократию и демократию, пусть и такую, при которой более 90 % населения не имели права голоса. Несмотря на это, все сходились во мнении, что лучше всего было называть это республикой (Речью Посполитой): не в смысле президентского правления, а в смысле «всеобщего блага» (буквальный перевод слов res publica с латыни) или содружества, в котором власть рассредоточена в политическом сообществе во благо благородной нации.

Саксен-Гота и Польша с Литвой представляют разные пути построения государства в Центральной Европе. В первом случае правительство взяло верх над дворянством; во втором – дворянство взяло верх над правительством. Почти вся Центральная Европа лавировала между двумя диаметрально противоположными вариантами. В австрийских землях публичная власть оставалась разделенной, и правитель время от времени противостоял парламенту и дворянству и выбивал компромиссное положение с помощью какого-либо договора как между равнозначными суверенными органами власти. В Баварии и Вюртемберге комитеты парламента часто бывали обструктивными, сохраняя жесткий контроль над налогообложением и постепенно ограничивая независимую деятельность правителя. В Мекленбурге продолжал собираться один парламент, невзирая на разделение герцогства между наследниками. Он заблокировал создание постоянной армии, низложил одного из правителей как неподходящего и объявил бо́льшую часть территории не облагаемой налогами. Он просуществовал вплоть до 1918 года, сохранившись, по словам одного историка, как «античное ископаемое» [16].

Несмотря на это разнообразие, во всей Центральной Европе баланс власти смещался, отдаляясь от дворянства. Великие лорды, обладатели поместий площадью в несколько тысяч квадратных километров, сохраняли свое влияние и в правительстве, и в местном управлении, часто имея дворцы и в провинции, и в столице. Но подавляющее большинство представителей дворянства «ушли в себя», культивируя, подобно Кандиду Вольтера, «собственный сад». Можно сказать, буквально принялись осваивать литературный жанр (пастораль), воспевающий сельскую жизнь малой родины, культивируя верность истокам, месту, которое определяло идентичность провинциального дворянства. Они собирали и заказывали «дворцовые книги», которые многое приписывали старинным грудам камней, перечисляли деяния благородных семейств, нередко слово в слово воспроизводили наиболее значимые хартии, прилежно и с любовью подробно описывали местную флору и фауну.

Величайшим коллекционером антиквариата был Янез Вайкард Вальвазор (1641–1693) из герцогства Карниолы (Крайны), сейчас – территория Словении. Вальвазор был исключительным эрудитом и достаточно известной личностью, чтобы его приняли в Королевское общество в Лондоне. Он также опубликовал в журнале общества отчет о загадке озера Церкница в Карниоле, которое за счет подземных камер наполнялось и опустошалось в течение года с невероятной скоростью. Будучи энтузиастом тайного знания, Вальвазор несколько лет охотился за привидениями и составил жуткую типологию смертей и адских мук (с иллюстрациями). По его собственным словам, Вальвазор был успешным алхимиком «без какого-либо мошенничества». Работая в Вене в 1660-х годах, он сделал золотую настойку из свинца, но, к несчастью для него, на подготовку эксперимента ушло больше золота, чем дал его результат [17].

Величайшим достижением Вальвазора стал его четырехтомник «Слава герцогства Карниолы» (Die Ehre dess Hertzogthums Crain), опубликованный в 1689 году. Труд представлял собой фолиант из 3500 огромных страниц с более чем 500 гравюр и был настолько дорогим для печати, что Вальвазор разорился и был вынужден продать свой замок и библиотеку, причем по заниженной цене. В четырехтомнике освещались вопросы истории, топографии, фольклора и народных традиций, а также флоры и фауны Карниолы, все – на основании проведенного Вальвазором изучения архивов, путешествий и бесед с местным населением. Хотя он выступал против охоты на ведьм, сам Вальвазор в магию верил и описал, как в Рождественский сочельник духи сражаются у озера Церкница с колдуньей-кровопийцей. Вальвазор также рассказывал, что местные словенские крестьяне верили, что белкоподобные сони, населяющие их леса, ведомы дьяволом, который кликал, свистел и шипел, чтобы проводить их через деревья. (Скорее всего, на самом деле они слышали сову; а съедобная соня, или glis glis, и по сей день остается словенским деликатесом.)

Антикварные собрания энтузиастов вроде Вальвазора воспевали сельские пейзажи, или Landschaft, – сельскую местность, где процветало провинциальное дворянство, и где для многих лежал горизонт их амбиций. Правители и династии приходят и уходят, но сельская жизнь с ее старыми развалинами и животными остается. Однако век Вальвазора заканчивался. Власть в сельской местности переходила от дворян к чиновникам вроде Зекендорфа, которые видели в ней ресурс, нуждающийся в инвентаризации и контроле. На смену провинциальной литературе наподобие «Славы герцогства Карниола» пришел новый тип изданий, известных как Staatenkunde («государственная премудрость») – длинные перечни таблиц и скучные прозаические тексты с сухим перечислением сельских ресурсов с целью их наиболее эффективного использования растущим аппаратом государственного контроля.